?

Log in

Как сильно они нас любят!

Один человек сильно разочаровался в своем друге. Решил, что это не друг вовсе, а настоящий негодяй и последняя сволочь. И что с ним надо окончательно порвать. Не общаться и не встречаться. Никогда! Ни разу! Поэтому он сначала долго звонил ему домой, потом на работу, выяснил, что он в командировке довольно далеко и надолго, и поэтому он взял билет на самолет, а потом долго искал гостиницу, где он остановился, потом часов шесть ждал его у дверей номера, а когда тот появился – сухо произнес: «Ты сволочь и негодяй! Понял?»
И гордо вышел прочь.
Что сие означает?
Сие означает, что данный персонаж просто жить не мог без своего друга. Был к нему ужасно привязан.
Хотя, казалось бы: не хочешь общаться – не общайся. Сам не звони, а на звонки отвечай торопливо и сухо. Но нет! Обожаемый объект не отпускает. Хочется все время быть рядом, все время обозначать свое небезразличие.
Такое бывает и в политике.
Взять, например, партию «Союз Правых Сил».
Вряд ли кого-нибудь еще так поливают. Особенно усердствуют в поливе именно те, кто считает себя людьми образованными, социально успешными, демократически настроенными, что особенно важно. Свободолюбцами и искателями истины.
Ну, казалось бы – есть какая-то там партия. Были какие-то мальчики в штанишках. Когда-то, где-то, как-то отметились на пегом политическом горизонте России. Какие-то там реформы. Реформишки. Реформулечки. Ерунда, одним словом. Проехали.
Но нет. Куда там. Ехать еще долго. Конца не видно.
Кто разрушил великую державу? СПС. Кто виноват, что мужики пьют, а бабы не рожают? Кто сдуру попер в Госдуму? СПС. Кто опять осрамился, облажался, спотыкнулся, сглупил, сморозил, сбрендил, шмякнулся, так что брызги в стороны летят? СПС. У кого нет никаких шансов ни на что? У СПС.
И вот так -7х24.
Любят. Жить не могут без.

ДЮСИК


Вера Сергеевна, наша соседка по коммунальной квартире, портниха, рассказала моей маме, а мама рассказала мне.


Разговор у них был сначала о фасонах, о платьях, потом о летних перчатках: были такие – тонкие, с мушками и рюшечками. Тогда, в середине пятидесятых, был такой стиль: легкое, можно даже цветастое платье, белые туфельки, маленькая шляпка, и в завершение всего – белые полупрозрачные перчатки.
- Красиво! – вздохнула Вера Сергеевна, описав этот наряд.
- А как ручки целовать даме, если она в перчатках? – спросила моя мама.
- А вам часто ручки целуют? – возразила Вера Сергеевна.
- Ну… - засмеялась мама. – Бывает, бывает!


- У меня был один такой Дюсик, - вдруг сказала Вера Сергеевна. – Еще до войны. Муж, вы не думайте. Настоящий, законный. Но моложе. Мне двадцать шесть было, а ему двадцать один. Я уже работала в ателье, а он студент был. Пришел мамину кофту ушить, чтоб ему было вроде тужурочки. Бедно жили. Ну, слово за слово, кино, свидание, Верочка то, Верочка сё…
- Ручки целовал? – спросила мама.
- Да что вы! Тогда и моды такой не было. Расписались, стали жить, у меня, вот прямо в этой комнате, вы-то не помните, вы тогда еще маленькие были… Тем более что недолго.
- Почему?
- Сначала хорошо жили. А потом стал поздно домой приходить. Ну, понятно - студент института! Семинары, какие-то отработки, с друзьями готовятся к экзаменам и все такое. Я спокойно относилась, потому что сама сидела до ночи в ателье, нам директор разрешала левые заказы, за половину. В общем, жили как-то. А потом смотрю, от него духами попахивает. Скандалить не стала. Выследила. Потихонечку за ним пошла, топ-топ, трамвай, два переулка налево – приехали. Большой такой дом. Он в подъезд, я за ним. Он на лифте, я туфли в руки, и бегом наверх. За два марша остановилась, потом еще выше. Вижу из-под перил - он в дверь звонит, ему открывают, он туда, и всё. Стою жду. Чего жду, сама не знаю. Полчаса жду, час, и такое меня зло взяло! Звоню в дверь со всей силы. Открывает какая-то дамочка, но скорей всего – прислуга. «Вам кого?» Я сразу басом: «Гражданин Лихоборский Модест Васильевич здесь находится?» Она так вежливо: «Проходите-проходите, пожалуйста-пожалуйста». Точно, прислуга. Ведет меня по коридору, квартира отдельная, большая. Красота – не описать. Стены лиловые, картины в золотых рамах, даже в коридоре две люстры – хрустальные. Вхожу в комнату. Там прямо как в кино про старину. «Поэт и царь» смотрели?
- Смотрела, - сказала мама.
- Вот! – сказала Вера Сергеевна. – Кресла, подсвечники, статуи всякие по углам. Не очень большие, но всё-таки, - она показала рукой. – На столе коньяк и всякие закуски. А на диване - мой Дюсик. И больше никого. Я кричу, опять же басом: «Дюсик! А ну домой! Кому сказано!» И вдруг из другой двери выбегает какой-то совсем пожилой мужчина. Почти старик. В плюшевом халате. Смотрит на меня, глазами хлопает. А я как заведенная: «Дюсик! Вставай! Домой пора!». Старик ко мне подбегает, становится на колени и чуть не плачет: «Верочка! Вас же Вера зовут, да? Верочка, умоляю, не отнимайте у меня Дюсика! Это моя последняя радость!» Я тоже глазами захлопала. Через две секунды все поняла. Засмеялась, как в кино: «Ха-ха-ха-ха! Берите себе! Кушайте на здоровье! Ха-ха-ха-ха!».
- И что?
- Он стоит на коленях, руки мне целует. «Спасибо, Верочка, спасибо, деточка!»


- Прямо с ума сойти, - сказала мама.
- Вот и я говорю, - сказала Вера Сергеевна. – Так что мне тоже мужчина ручки целовал.

литературные досуги

СКЛАДНОЙ РОМАН. ПОСОБИЕ ДЛЯ НАЧИНАЮЩИХ.


Возьмите кубики.
На них надпишите:


Девушка (неск. шт). Юноша (неск. шт). Нищая деревня. Скучная провинция. Блестящая столица. Наряды. Украшения. Обноски. Грязные пятки. Банкет в пятизвездочном отеле. Талоны на еду. Пластиковая посуда. Помойка. Школьный буфет. Злой учитель. Отчим. Падчерица. Пасынок. Мать. Алкоголь. Изнасилование гетеросексуальное. Изнасилование гомосексуальное. Этноперсонажи (неск. шт). Тюрьма. Еврей. Воспоминание о погромах. Фабрика пластмассовых игрушек. Иностранец-идиот. Иностранец-подлец. Иностранец-лапочка. Директор киностудии. Художник-авангардист. Актеры (неск. шт). Шофер трейлера. Полоумная парикмахерша. Иммигрант. Дискриминация. Бездомный агент по продаже недвижимости. Адвокат. Лесбийская любовь. Бензоколонка. Буфет. Психиатр-садист-шантажист. Дрессировщик кошек, с которым живет мать, расставшаяся с отцом, соблазнившим дочь. Полицейский-провинциал, честный человек. Гомосексуальный партнер. Пляж на теплом море. Цитаты по-иностранному. Студенты-леваки. Предательство гомосексуального партнера. Попытка суицида. Бабушка. Воспоминание об аресте и ГУЛАГе. Весна, веточки с листочками.


Сложите кубики в коробку.
Коробку надо как следует потрясти и высыпать кубики на ковер.
Соединять в том порядке, как легло.
Всё.

исторические записки

ТЁЩА

Этот рассказ я вчера услышал от одного пожилого господина:



«В семидесятых я работал инженером на секретном предприятии. И еще был замом секретаря комитета комсомола. И вот нам докладывают – слесарь-сборщик такой-то – повенчался в церкви! Ой-ой-ой! За это полагается исключение из рядов ВЛКСМ! Но слесарь-то наш не просто сборщик, он уникальный мастер, ювелир, спец высшего класса – в общем, без него, если совсем грубо говорить, ракета не взлетит. А исключение из комсомола – это автоматом лишение допуска к секретным работам. И скорее всего увольнение. Мы тут куем щит родины, и вдруг такой идейно ненадежный сборщик. А где другого взять? Негде. А если даже найдем, то нужно ему оформлять допуск, проводить через все инстанции.
Что делать?
Бежим в партком.
Нам говорят – дело-то серьезное. Допустим, через неделю испытания, мы его увольняем, допустим даже, изделие не выходит на испытания. Серьезный скандал. Но, товарищи, идеология – это еще серьезнее. Сегодня мы сборщику простим венчание, завтра – баптиста до стендов допустим, а потом что? А потом что, у нас диссиденты в КБ будут сидеть? Просто руки опускаются!

И тут одного нашего осенило. Он кричит:

- Тёща!

- Что тёща? – спрашиваем. - Какая тёща?

- Тёща его заставила! Значит, так. Пишем объяснение. То есть пусть он пишет личную объяснительную записку, а мы к ней приложим свое письмо. Типа подтверждаем наличие отсталой тещи. Что она и настояла, чтоб венчаться в церкви.

- Что ж это он, - говорит кто-то, - комсомолец, а не смог противостоять?

- Так это ж тёща! – закричали все.

- Верно, - сказал секретарь парткома. – Тёща – это святое. Пишите объяснение про тёщу.

Написали.
Послали в райком комсомола и в райком партии.

И вы знаете, сработало.

Получили указание: строгий выговор с занесением в учетную карточку. Но – не исключать! Ура! Все обошлось, можно дальше ковать щит родины».


***


Песня:

«Здравствуй, русская тёща, я твой маленький зятек…»

The Man of Property

НО КАКОВА ДРЯНЬ!


Первый – хотя нет, второй курс. Суббота. Вечер. Заседание Научного студенческого общества. Какой-то умеренно заумный доклад. Ностратическое языкознание, ой. Но интересно. Рядом со мной сидит девочка с другого отделения – первый раз вижу. Она меня тоже видит, скорее всего, в первый раз. Когда кончилось, пошел к гардеробу, она там стоит, одевается. «Ты на метро?» - «На метро» - «До какой?» - «До Сокольников» - «Проводить?» - «Если хочешь».

Идём по ночному переулку. Кажется, улица Олений Вал. Хорошее название. Конец сентября, еще совсем тепло. Листья ковром лежат на тротуаре, я взбиваю их носками ботинок. Она смеется. Болтаем о чем-то умном. Она берет мня под руку. Я чуть прижимаю её руку к себе, сквозь плащ чувствую её худой и нежный локоть - и лёгкое ответное движение - она тоже чуть-чуть прижимает мой локоть к себе. Пришли. Постояли у её подъезда минуты три. «Пока!» - «Пока!»

В понедельник искал её на всех переменах. Нашёл. Вместе посидели в буфете. Узнал, как её зовут. Ещё раз проводил до подъезда.

Назавтра началась совсем другая история. Ладно. В другой раз.

А с этой девочкой мы так и не поцеловались. Вот и всё.

Нет, не всё.

Через четыре года, уже после выпуска год прошел, встретил одну свою знакомую. Долгий разговор на остановке. Несколько троллейбусов пропустили. Веселые воспоминания: как сдавали, как прогуливали, как на картошку ездили, как то, как сё – и вдруг спросил: «А помнишь такую-то? Вроде вы на одной кафедре» - «Конечно! Мы с ней иногда созваниваемся» - «Ну, как она?» - «Да всё отлично. Замуж вышла, родила».

И тут же мысль:

- Нет, но какова дрянь! Замуж вышла! Родила! Как она смела?

- Совсем рехнулся? – спросил меня внутренний голос. – Ты что? Ты с девушкой даже не целовался! Два раза до дома проводил, и всё, и забыл про нее, закрутив какой-то бездарный тяжелый роман! А она, значит, должна только о тебе и помнить? Хранить верность? Как ты это себе представляешь? Сидеть у себя на Оленьем Валу, у окошка, платок вышивать? И чего ждать? Нет, ты просто сумасшедший идиот!

- Да, наверное, ты прав, - неохотно согласился я со внутренним голосом. – Логически всё так и получается. Но всё равно!

- Что «всё равно»?

- Всё равно обидно, и жалко, и вообще отстань.

- За что тебе обидно? Чего тебе жалко? – возмутился внутренний голос. - Ведь у вас же ничего не было! Совсем, вообще, ни чуточки!

- Заткнись, - сказал я. – Ты прав, но ты ничего не понимаешь.

с праздником!

ПОЗДРАВЛЯЮ ВАС, ДОРОГИЕ ЖЕНЩИНЫ!


Я желаю вам любви. Любить и быть любимыми. Но это - скорее дань традиции. Это не главное. Любить мужчину, и чтоб он тоже любил, - это, конечно, приятно, но не в этом долгое и прочное счастье, которого я вам желаю от всей души.


Счастье - в самостоятельности, в независимости, в собственной повестке дня, в выполнении своих планов, в накоплении и приумножении социального капитала - умений и знаний прежде всего, а также друзей и знакомых, единомышленников - тех, на кого можно положиться.


"Мужчина - покровитель и защитник женщины"? Забудьте. Трухлявая сказка, лопнувшая еще в XIX веке. Покровитель и защитник - это через полгода деспот и эксплуататор. Оно вам надо? Семья - это отряд в составе двух бойцов, а не барин и служанка (или султан и наложница).


Будьте самостоятельны, деятельны, бодры, энергичны, умны - и тогда любовь станет еще одним украшением вашей и без того прекрасной жизни, а не тусклым лучиком, который иногда освещает нищую каморку.


Будьте счастливы!

полминуты пешком

РУДОЛЬФ

Приехали на такси. Просто так, на пару часов, прогуляться.

Вчетвером вышли к морю через главный спуск, где две гранитные лестницы огибают смотровую площадку. Летом и ранней осенью здесь толпа отдыхающих – элегантная и вежливая, матовая и палевая северная толпа, даже не толпа, а просто гуляющие дамы и господа, аккуратные дети и подтянутые старики – в отличие от распаренной, шумной, потной, цветастой, розово-обожженной южной курортной толпы.

Летом на этих каменных скамьях девушки отряхивают ножки от песка, перед тем, как надеть узкие туфли, а у парапета непременно стоит немолодая парочка и вслух размышляет – спускаться ли на пляж, или вернуться на улицу, выпить кофе под зонтиком. А сегодня вообще никого кругом, ни одного человека. Направо и налево – бесконечный ровный пляж, знаменитый двадцатикилометровый променад с твердо утоптанным песком. Сейчас песок был под плотной коркой снега. На небе играли синие просветы. Выглядывало и пряталось солнце. Море пенилось косыми барашками. Над водой вдалеке летели гуси.

- Гуси, смотрите, гуси!

- Где? – спросила Наталья Сергеевна. – Где гуси?

- Вон, вон, с длинными шеями. Вот, смотри! Видишь? – ее спутники тыкали пальцами на горизонт.

Наталья Сергеевна прижимала очки к глазам.

- Да, да, вижу, - сказала она. – С ума сойти. Давайте покормим чаек. Я взяла булочку с завтрака.

Достала из сумочки, покрошила в ладонях, кинула в воздух.

Чайки сразу налетели – большие, скульптурные и страшные, как у Хичкока. Булочка кончилась. Чайки не отставали, подлетали совсем близко. Казалось, они кричали: «Еще! Еще!».

- Я замерзла, - сказала Наталья Сергеевна.

- Тогда идем обедать, - сказал один из ее спутников, повернулся и пошел назад, к лестнице.

- Смотри, - сказал другой. – Снег ветром наметает на темный песок, а песок наметает на снег. Как будто порошок какао с сахарной пудрой. Правда, пошлое сравнение?

- Обыкновенное, - сказал третий. – И даже неплохое.

- Нет, ужасно пошлое! – сказал второй. – Кондитерские метафоры, ненавижу. А ты, Наташа, как думаешь?

- Главное, не надо ненавидеть! – засмеялась она. – Особенно метафоры! Догоняем, догоняем!

Она быстро пошла следом за первым своим спутником, высоким мужчиной без шапки, в распахнутом пальто. Меж тем как остальные кутались в дутые куртки и подпихивали уши своих меховых шапочек под воротники – ветер был пронзительный.

Как только поднялись с пляжа и свернули на улицу, яркий бритвенный ветер сменился тусклым и мягким, как будто перед дождем. Но вместо дождя пошел снег.

- Обожаю такую погоду! – сказала Наталья Сергеевна.



Зашли в ресторан. Там почти никого не было. Выбрали стол у окна. Протерли очки. Долго решали, что заказать.

Снег тем временем валил всё гуще и быстрее. В окне видно было, как мама и папа с коляской – наверняка из местных – пробиваются сквозь этот буран. Красиво: намёты снега на черном козырьке коляски, женщина закрыла лицо рукой, мужчина ведет ее под руку. Второй спутник Натальи Сергеевны схватил айфон и выбежал на крыльцо, щелкнуть. Но пока он выбирался из-за стола, эти люди уже прошли мимо. Сзади было не так красиво. Тогда он снял просто улицу под снегом.

Вернулся. Наталья Сергеевна смотрела в свой телефон, нажимала разные кнопки и говорила:

- Самое простое латышское имя! Валдис? Янис? Андрис?

- Гунарс. Айварс. Вилис, – подсказывали ее спутники. – Что такое?

- Он тут жил… Он тут живет, вот буквально если выйти, налево в переулок, и там его дом! Погодите… Марис? Валдис? Фамилию помню – Мелдерис. Но я его записала на имя! Поняли? Сначала имя, потом фамилия. Ды-ды Мелдерис. Или Ды-ды-ды Мелдерис.

- Петерис? Карлис? Улдис? – сказал первый спутник. - Прокрути все номера.

- Ага, прокрути. У меня тут две тысячи номеров, кошмар. Мы с ним уже лет двадцать знакомы. Или даже больше. Но лет семь уже не встречались. Я когда приезжала, мы всегда виделись. Мы со Стасиком Дударем и Сережей Векслером, и с ним тоже, вчетвером гуляли, пили, дружили, болтали, вот как с вами сейчас. Какой человек! Я на эти дни просто влюблялась в него! Не смейтесь, бессовестные! Я серьезно. Но послушайте! Как же быть? Сколько сейчас в Бостоне?

Третий спутник посмотрел в свой айфон:

- Шесть утра с минутами.

- А в Барселоне?

- Три минуты первого.

- Дня?

- Ну, разумеется!

- Звоним в Барселону, - она набрала номер. – Привет, родной. Узнаешь? Ну, я, я, конечно. Помнишь Мелдериса? Вот я как раз буквально рядом с его домом, а как зовут - забыла. Час назад? Рудольф! Рудольф! Спасибо, родной. Ничего, все нормально, хорошо и прекрасно. Целую! – Наталья Сергеевна нажала отбой, и засмеялась: - Конечно, Рудольф! Вы не поверите, Сережа Векслер с ним буквально час назад говорил!.. Он здесь. Рудольф здесь! Так, ищем номер… Рудольф Мелдерис…



Снег вдруг перестал идти, небо тут же поголубело, и солнце пробилось, и через окно видно стало, как на заснеженном тротуаре темно-синим огнем горят тени деревьев, киосков и фонарных столбов.

Второй спутник Натальи Сергеевны быстро встал из-за стола и вышел на крыльцо, снять эту внезапную перемену погоды. У него уже было два фото этой улицы: серое как будто дождливое небо, потом метель, и вот третье – внезапная февральская лазурь. Отличная серия для Инстаграмма.

Проходя через зал, он увидел возле дверей высокий плоский «винотечный» шкаф, где бутылки лежат поленницей от пола почти до потолка – шкаф как ширма, а там еще один столик.

За столиком перед кружкой пива и книгой сидел мужчина лет пятидесяти с квадратной лысой головой. Он вытащил из кармана мобильник и быстро нажал пару кнопок. Снова сунул его в карман разношенных джинсов и плотнее вжался в угол.



На крыльце было холодно и прекрасно. Солнце светило. Сосны шумели. Откуда-то выскочили веселые девушки в разноцветных курточках.

Он вернулся. Наталья Сергеевна держала мобильник у уха. Официант расставлял чайные чашки.

- Не отвечает, - сказала Наталья Сергеевна. – Черт. Жалко. Хотела повидаться. Совсем ведь рядом, полминуты пешком! Прямо хоть беги и стучи в дверь!

- Пошли ему смску, - сказал третий ее спутник.

- Да, да, обязательно, - сказала она. – Мальчики, вызовите такси на половину третьего.

музейное качество

АМПИР. ИСТИННОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ

Мой товарищ, художник Сева Шатурин, рассказывал:

«Была у меня в семьдесят девятом году девушка одна, Аглая ее звали – кажется, на самом деле Аня или Ася, ну, неважно, я ей в паспорт не заглядывал, но жили мы хорошо. Недолго, правда. У нее жили, я как раз тогда с Маринкой развелся. Почему недолго? О, тут своя история!

Эта, значит, Аглая, она была искусствовед, и еще фарцевала по антиквариату. Весь дом набит разными Булями-Жакобами, плюс к тому часы каминные, часы каретные, и реставраторы приходят, тут же ковыряются, и все эти слова типа «взяла монашку в дровах, но с родными замками», и вся эта петрушка то туда, то сюда. Но была одна комната любимая, где были вещи для себя. Ампир она любила. Кровать с лебедями, кресла со сфинксами и всё такое. Там мы, значит, и гнездовались.

Вот. Однажды приходим к одной ее подруге. Гостей человек десять или пятнадцать. Ну, выпили, потом танцы, а потом я слегка отвалился, сижу на диване, и слышу, моя Глаша с хозяйкой говорит – «Миленькие какие!». А там на низеньком комоде, на мраморной доске – пара роскошных ампирных подсвечников. Как положено, черные с золотом. Всё в стиле. Черные такие амурчики с крыльями, и каждый держит золоченый шандальчик на три свечки. Моя и прицепилась: «Продай!» А хозяйка не хочет. Ну, поговорили, ушли, потом опять к столу, еще выпили, потом я опять отвалился на диванчик, потом снова танцы, и тут я смотрю, мы с хозяйкой почти вдвоем танцуем – ну, там в углу еще одна парочка воркует, и кругом полумрак.

Думаю: «А где моя Глаша?». А хозяйка – убей не помню, как ее звали – довольно нагло прижимается и целует прямо по-серьезному.

Я говорю: «А Глаша где?» А она: «Да не знаю! Вроде убежала». - «Как?» - «Да так. Давай выпьем еще!» - и обнимается. Конечно, я, как взрослый человек, должен был отодраться от нее и поехать Глашу догонять, но я же тогда был совсем еще не взрослый, мне еще тридцати не было, пьяный, веселый, а тут такая девка ко мне клеится…

Короче, просыпаюсь утром. Рядом эта девушка. То есть, когда я рассмотрел, уже вполне тетенька. Улыбается. Я говорю:

- Доброе утро.

Она говорит:

- Ты чаю хочешь или кофе? Или стопочку?

- Погоди, - говорю. – Дай оглядеться.

Оглядываюсь, соображаю – как все это могло выйти? Что я Глаше скажу, как с ней буду мириться, какими словами прощения просить, потому что это же кошмар и свинство, вот так, на глазах у своей женщины! Жуткая тоска меня взяла. Прямо в груди давит. Прямо хоть в окно и на фиг. Вот если бы только не насмерть. «Чому я не сокiл, чому не лiтаю?». Вот как этот амурчик на ампирном подсвечнике. Гляжу – а амурчика нет. И второго тоже. Комод стоит, как стоял. Дверцы черные. Доска мраморная. А подсвечников – нету.

Я говорю:

- Прости, я, наверное, вчера нажрался просто в опилки. Тут были подсвечники. Типа маленькие канделябры. Или мне показалось?

- Были, были, - смеется хозяйка. – Аглаечка взяла.

- Да, да, - сказал я. – Отвернись, я встану. Мне пора, извини. И вообще извини за всё. Прости. Напился пьян. Я больше не буду. Мне стыдно.

- Будешь, будешь! – смеется еще громче. – И никто не накажет. Аглаечка тебя обменяла. На эти подсвечники. Они чудесные. Париж, тыща восемьсот девятый год. Бронза, чернение, камень, позолота. Музейное качество. Она просто упала. «Для себя беру, - говорит, - не на продажу, себе в дом, придешь проверишь, ну, любые деньги!». Я ей так для смеха: «Давай своего мэна». А она: «На сколько?» Я говорю: «На вовсе!» «Ну, по рукам». Вот как дорого ты мне обошелся. Шучу, шучу. Я знаю, что ты художник, а как зовут, забыла, я тоже пьяная была, ты меня прощаешь?

И опять обниматься лезет.

Ничего, а? Неслабо?» – сказал Сева.

- Неслабо, - сказал я. – Ну, а ты что?

- Попил кофе. Выпил стопочку. Поспал. Днем еще раз потрахались. А к вечеру ушел, конечно. Хотя тетка чудо во всех смыслах. Красивая, сладкая и не дура. Но я забоялся: вдруг завтра меня на какой-нибудь Буль обменяют? Глашке позвонил, зашел, забрал чемоданчик… Попрощались по-доброму. Кстати, эти подсвечники в ту комнату хорошо пришлись.

душеполезное чтение

ПОВЕСТЬ О МИЛОСЕРДНОЙ ДЕВЕ И ДЬЯВОЛЕ


В некоей стране в семье богатых и добродетельных горожан росла дева именем Харита, то есть Радость. Она была прилежна в учении и весела в играх, почтительна к родителям и богобоязненна. Когда же ей исполнилось шестнадцать и у нее появился жених из знатного рода, повадился ее искушать дьявол. Он являлся юной Харите во сне, представляясь во всем своем дьявольском обличье – в виде косматого зверя с кошачьей мордой, козлиными рожками и человеческими руками с длинными окровавленными ногтями. Он протягивал к ней свои лапы, обнимал ее, и утром у нее горели плечи и груди, и ей было стыдно и страшно. Она созналась в этих сновидениях своим отцу и матери, они отвели ее к священнику, она исповедовалась, но ужасные видения продолжались. Родители ее настаивали на скором замужестве, полагая, что брак излечит ее от этих ночных видений, но мудрая и отважная дева решила сражаться с дьяволом до победы, отказала жениху и приняла монашеский постриг под именем Евпраксия, то есть Благоденствие.


В те времена монахи ютились в пещерках у подножия гор, в пустынном месте. Такую пещерку и избрала себе Евпраксия. Крестьяне из деревни неподалеку носили ей хлеб, а воду она сама набирала в кувшин из ручья.

Она проводила дни и ночи в посте и молитве. Дьявол, однако, продолжал ее соблазнять. То он являлся в образе жениха, которого она отвергла, и молил о позволении поцеловать след ее ноги на песке. То он обращался в ларец с драгоценными ожерельями и перстнями. То представлялся корзиной изысканных яств. То воплощался в подругу юных лет, которая садилась на пороге, играла на лютне и распевала прельстительные песни.

Но Евпраксия отвечала: «Vade retro, Satanas!» Что значит «сатана, отойди прочь!»

Уходил жених, уходила подруга, а драгоценности и яства Евпраксия отдавала окрестным крестьянам, и благодарили они ее.

Так шла ее жизнь, и дьявол уже совсем оставил ее своими соблазнами, и мысли инокини Евпраксии были чисты и свободны.


Однажды ночью вдруг настал гром и молния, и земли колебание великое. Горы дрожали, и камни сыпались с них и летели на равнину. Евпраксия пала на колени и молилась Богу – и ни один камень не повредил ее жилища и не ранил ее.

С рассветом Евпраксия вышла наружу из своей пещерки-келейки и увидела, что вся равнина засыпана камнями, и нет больше деревень, откуда крестьяне приносили ей хлеб, и вода в ручье почти иссякла.

И увидела она, что некто приближается к ней издали. Через немалое время он приблизился и сел, обессиленный, у ее ног. Это был дьявол. Жалкий, измученный, с зияющей раной в груди, с унылой кошачьей мордой и обломанными козьими рожками.

- Quis es? – спросила Евпраксия, хотя прекрасно поняла, кто это.

- Necne vides ipsa? – вздохнул дьявол. Что значит: «сама не видишь ли?»

- Vade retro, Satanas! – сказала Евпраксия.

В ответ дьявол заплакал и попросил поесть и попить.


Дьявол сказал, что сегодня ночью состоялся Армагеддон, и Бог его победил и изгнал из мира сего. Он более не опасен, он стар, увечен и голоден. И прибавил, что сейчас он – то есть поверженный и раненый дьявол – всего лишь один из «малых сих», накормить и напоить которых и есть – накормить и напоить самого Господа.

У Евпраксии оставалось несколько лепешек и немного воды в кувшине. Она дала дьяволу напиться, покормила его и омыла его рану.

Настала ночь. Евпраксия уложила дьявола на свое каменное ложе, и сама прилегла рядом. Дьявол заснул, уткнув свою кошачью мордочку в ее смуглое плечо, и положив на ее девственную грудь свою иссохшую руку с обломанными ногтями, и Евпраксия положила свою руку на его плечо и погладила его козлиную шерсть.

Наутро у дьявола загноилась рана и начался озноб. Евпраксия напоила его водой, скормила ему остаток лепешки и, прихватив кирку и заступ, вышла из пещеры и стала рыть дьяволу могилу. Вырыв неглубокую короткую канавку, она огляделась, улыбнулась, и стала рыть вторую такую же рядом – уже для себя. Поскольку победа Бога над дьяволом имела своим побочным следствием разрушение деревень, полей и виноградников в округе.

К полудню дьявол скончался, сказав ей «Gratias ago, bona virgo», то есть «спасибо, добрая дева». Евпраксия закрыла ему глаза, сотворила молитву и оттащила его в могилу, засыпала сначала мелкими, а потом крупными камнями, и сама, помолившись еще раз, легла рядом – умирать. Пролежав так без еды и питья ночь, на рассвете воскликнула «Animam meam Tibi reddo, Domine!» - то есть «душу свою отдаю Тебе, Господи!» - и скончалась.

Так лежала она тридцать девять дней, нетленная, делаясь все краше и краше, и исходил от нее аромат мирры и ладана, но некому было на нее посмотреть и вдохнуть это благоухание.


На сороковой день Ангел пролетал мимо и увидел ее. Постиг, что произошло, и воззвал к Богу, дабы он взглянул на Евпраксию и оценил ее подвиг.

Бог же сказал, что Евпраксия, несомненно, великая святая, но в своем милосердии она дерзновенна, ибо посягнула быть милосерднее Бога, который изгнал дьявола, она же – пожалела и приютила. Однако сделала она это не по злому умыслу, а по блаженному юродству души. «Поэтому, - решил Бог, - мы прославим святую Евпраксию как аскетическую деву, но вот эту историю про старенького раненого дьявола никому не расскажем, ибо в ней великий соблазн».

Ангел, однако, ослушался Бога и поведал всю историю целиком некоему монаху, который составлял жития святых той области.

Бог прогневался на своего Ангела и попалил огнем пергаменную тетрадку, где было записано продиктованное Ангелом житие святой милосердной девы Евпраксии.

Ангел отвечал предерзко, что все равно всё запомнил и всем расскажет.

Тогда Бог изверг Ангела из Своего ангельского сонма.



Так что Ангел стал новым дьяволом, то есть «отпавшим».

У него отросла козлиная шерсть и рожки, и длинные ногти, и лицо стало кошачьей мордой, и он стал являться во сне чистым девам, пугать их, искушать их, и мечтать, что хоть одна из них когда-нибудь его пожалеет.

ШЕХЕРЕЗАДА

- Где ты его взял? – спросил капитан госбезопасности Искрятов у лейтенанта Хлюмина.

- В подвале типографии, - сказал Хлюмин. - За ящиками прятался. Верещит «я русский, советский разведчик!»

Разговор шел в начале июня 1945 года, в немецком городе Франкфурт-на-Одере.

- Прям вот в этаком костюмчике? – Искрятов поглядел на худощавого изможденного человека в эсэсовском мундире и заорал: - Фамилия? Имя? Цель нахождения в данном месте?

- Пробиваюсь к своим. Имею право докладывать только Центру, - арестант поднял грязный палец.

- Какому, мать твою, Центру? Воинское звание?

- Полковник.

- Я ща уссусь, - сказал Искрятов Хлюмину. – Генерал, блядь! – и снова посмотрел на арестованного. – Хлюмин, ты его записал, нет?

- Пока нет.

- И не надо, - Искрятов расстегнул кобуру. – Подержи его.

Громадный Хлюмин навис над хрупким человеком в черном мундире, заломил ему руки за спину, выставил его голову вперед.

- Не сметь! – отчаянно закричал тот. – Я ты знаешь кто? Я разведчик-нелегал! Я работал в Берлине! В имперской службе безопасности! Я сорвал сепаратный мир союзников с фашистами! Не пустил Англию в Берлин! Я обставил Бормана! Я столкнул Мюллера и Шелленберга! Вы ответите перед Центром!

- Ишь, слова какие знает, - засмеялся Искрятов. – Отпусти его, товарищ Хлюмин. Посади на стульчик. Пусть рассказывает. Ну, рассказывай, разведчик.

- Не имею права сообщать секретные сведения, - ответил тот.

- Ну ты так, без сведений. В общем и целом. Но чтоб я тебе поверил и передал по начальству.

Арестованный начал быстро и довольно складно говорить. Как работал в одиночку, как умер его агент-профессор и как он завербовал его брата, тоже профессора, как был вась-вась с шефом гестапо Мюллером, шефом разведки Шелленбергом и даже с Борманом; как видел Гиммлера вот так прямо рядом, вот как с вами

- С Гитлером тоже вась-вась?

- Нет, что вы!

- И вот так чтоб прямо рядом, прямо как с тобой?

- Нет.

- Это хорошо, - сказал Искрятов. – Врешь, не переходя границу вероятия. Давай дальше.

Дальше арестованный стал рассказывать, как погиб его радист и осталась беременная радистка, и как завербованный брат первого агента чуть было не накрыл явку в Швейцарии, но успел разгрызть капсулу с ядом и не выдал; как он завербовал известного священника и заставил его пойти на лыжах через границу с важным документом о заговоре Бормана против Гитлера, а тут радистку увезли в роддом и там она, когда рожала, закричала по-русски «мама», и ее арестовали…

- Погоди, Шехерезада, - сказал Искрятов. – Вот ты, значит, полковник. Оберст или это, штандертенфурер?

- Я полковник Красной Армии, - сказал арестованный. – Но в Берлине я был не оберст, а именно что штандартенфюрер, - правильно произнес он. – Потому что был в СС. Так решил Центр.

- Понятно, - сказал Искрятов. – И вот в этом, значит, мундире ты пробирался к своим? Полмесяца? Или месяц?

- Восемнадцать дней. Мне удалось выбраться из Берлина тринадцатого мая. Сейчас второе июня…

- Иди сюда, полковник. Расстегни китель. Шире распахни, не стесняйся. Ближе, ближе. Дай-ка я тебя понюхаю… Да, брат штандертенфурер, подмышки у тебя воняют ой-ой-ой… Конем, козлом и ссаным котом. Бэээ… А вот кителек твой ну совсем свеженький, как будто ты его сегодня утром надел. Даже старым одеколоном пахнет. Кельнише, блядь, вассер. Взял из шкапа? У хозяина без спросу? Ась? Не слышу?

- Я советский разведчик! – закричал арестованный. – Штандартенфюрер Штиглиц, то есть полковник Щеглов! Сообщите в Центр, Алексу от Юстаса!

- На деревню Алексу, - меланхолически сказал Искрятов и скомандовал Хлюмину: - Уведи его на хер! Дай пожрать. Шехерезада, сука. Но никуда не записывай.

Скорее всего, это был какой-то журналист-предатель. Из тех, что в оккупации строчили статейки про Адольфа-освободителя. Ну, или из власовцев. Не сумел драпануть на Запад, достал где-то эсэсовский мундирчик и решил пойти ва-банк. Ну, а иначе как? Иначе – откуда он здесь, русский, взялся? На «остарбайтера» никак не похож – руки совсем не рабочие, и сам, хоть усталый и грязный, но вполне себе холеный-кормленый. Точно, журналист. Резво и складно говорит, знает много имен.

Искрятов с Хлюминым решили его пока не пускать в расход. Пусть завтра расскажет, что там с радисткой, чем дело кончилось. И подробнее насчет Мюллера. Интересно ведь! А шлепнуть и послезавтра можно. Или даже через недельку.

Еще через неделю, когда Искрятов и Хлюмин уже забыли про «Шехерезаду», пришла шифрограмма от Абакумова.