?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

ПРЕДИСЛОВИЕ К РОМАНУ. ПЕРВАЯ ЧАСТЬ

1.
- Не знаю, не знаю, - сказал Николай Петрович. – В России сотни маленьких неприбыльных издательств. Но главное: такому издательству, если вы его вздумаете затевать, совсем не нужен штатный юрист по авторским правам. Так что я вам не пригожусь.
- Нет, так нет, - сказала его собеседница.
Ей было лет сорок или даже больше, но она была очень ухоженная.

Встреча была в ресторане со странным названием «Суп, второе и компот». Это оказалось довольно дорогое заведение. В резных шкафах стояли бутылки с пожелтевшими этикетками вперемешку со старинными книгами. Николай Петрович вряд ли стал бы приглашать незнакомую даму в такой ресторан. Но, коли дама сама назначает свидание, пришлось соглашаться.
- Нет, так нет, - повторила она, собрала со стола бумаги и спрятала в сумку.
- Странно! – нахмурился он. – Все это вы могли рассказать мне по телефону. Или прислать по мейлу.
- Я думала, вам будет приятно выпить кофе в хорошем месте, - улыбнулась она.
Эта улыбка обидела Николая Петровича.
- Будьте любезны, счет! – он позвал официанта.
- Все в порядке, - сказал официант. – Уже все в порядке.
Значит, она заплатила. Ну, ничего. Он достал пятисотрублевую бумажку, протянул официанту:
- Это вам, спасибо, все было очень мило.
- Какой вы, однако, гордый, - сказала женщина.
- Что вам от меня надо? - спросил он. –
- Мне? – захохотала она. – От вас? Ровным счетом ничего. То, что мне было надо, я от вас уже получила! – И вдруг сказала совсем другим голосом: - Просто хотела на вас посмотреть.
- Постойте, - сказал Николай Петрович. – Постойте, дайте вспомнить… Семинар в Праге? Ну, то есть в Братиславе...
- Если бы семинар или курорт, я б не стала вас разыскивать, - сказала она.
- То есть? – помотал головой Николай Петрович.
- В случае семинара или курорта, – спокойно объяснила она, – я бы тебя запомнила. А так… Женщины бывают очень странные. Мне нужно было тебя увидеть. Живьем.
- Зачем?
- Красавец, как и было сказано, - проговорила она. – Рост сто восемьдесят, волосы русые, глаза голубые. Здоров. Интеллект высокий.
- Низкий, - сказал Николай Петрович. – Ни черта не понял. Всё, мне пора.
- Прощай, номер 88/303, - сказала она.

Встала и повернулась идти.
- Черт, - сказал он. – А они гарантировали полную анонимность!
- Атомную бомбу и то сперли, - обернулась она. – Неужели нельзя спалить донора? Хотя пришлось постараться, да. Женщины – они очень странные.
- В каком году? – спросил он.
- Какая разница? Я тебе никто.
- Ничего себе! – Николай Петрович тоже перешел на «ты». – Ты мать моего ребенка, вот ты кто! Значит, у моего сына есть брат. Или сестра. А? Кто? Как зовут?
- Неважно!
- Я все равно узнаю! Я все про тебя узнаю!
- Не выйдет! – и она быстро пошла к выходу.
- Увидишь! – крикнул он ей вслед.

2.
Он сделал шаг к выходу, но потом вернулся, сел за столик.
Официант принес бутылочку минеральной воды.
- Я не заказывал, - сказал Николай Петрович.
- За счет заведения, - сказал официант, наливая воду в стакан с соломинкой.
Николай Петрович хмыкнул и задумался.
Во-первых, черт знает что!
Во-вторых, кто она такая?
В-третьих, зачем ей это надо?
И наконец – какие могут быть юридические последствия.
«Ладно, - думал Николай Петрович. – Кто она такая и чего добивается, это мы поймем по ходу дела».
Мы – то есть «я и мой клиент». То, что в данном случае это был один и тот же человек – неважно. Есть гражданин Николай Петрович К., попавший в странную историю, и есть юрист Н.П. Кошкин, который должен ему помочь.

«Правильно нас учили, - думал Николай Петрович. – Следы остаются всегда. Кусочки жировой ткани на плинтусе. Ворсинка на сиденье. Звонок с мобильника. Денежная трансакция. И вот – какой-то завиток ДНК. Какой я был дурак. Зачем? Деньги, да. Ну и пошел бы поработал официантом!»
Сейчас он почти презирал себя за это.
А тогда гордился, что его взяли в доноры. Красавец метр восемьдесят, глаза голубые. «Какой вы милый!» – сказал врач, оглядев его взглядом педика. И предложил помочь взять биоматериал. Бэээ! «Спасибо, доктор, сам справлюсь». Вот его приятеля, Веню Цыркина, не взяли. Хотя он был мастер спорта по горным лыжам, здоровяк, отличник, симпатяга. Но – курчавый брюнет. Еще на входе отсеяли. «А у вас евреек, что ли, нет среди клиенток?» - обиделся Веня. Регистраторша – еврейка, кстати, - пожала плечами.

«И вот за копейки, за молодую дурь, я оказался отцом неизвестно кого, - думал Николай Петрович. – Впрочем, многие становятся отцами по молодой дури. Но они хоть спят с этими девушками. Хоть разочек.
И вообще, что такое – быть отцом ребенка? Как бы понятно. Сделал ребенка – отец. Но именно «как бы». А в таких случаях? Бориса Беккера развели на алименты, все помнят. Хорошо. Но он, несмотря на нестандартный секс, все-таки был в контакте с этой теткой. Обнимался-прижимался-целовался. То есть они хоть пять минут, но побыли вместе. Любовниками. Ну, а потом она распорядилась биоматериалом более стандартно! – Николай Петрович улыбнулся своему умению находить обтекаемые слова и выражения. – А вот кстати! – думал он далее. – Если бы эта дамочка, которая с Борисом Беккером, взяла бы да поделилась биоматериалом с подружками? С двумя-тремя? Что бы сказали судьи? Что это тоже дети Беккера? Наверное, все-таки нет. А почему – нет? Потому что они не были с ним в личном телесном контакте. Потому что он не шептал им ja, ja, gut, gut».
Это его слегка успокоило.
«Да, - подумал он. – А сколько ей лет?»
Вспомнил ее и понял, что она старше его лет на десять.
Ему стало досадно.

3.
Да, ему стало досадно, что эта красивая женщина – которую угораздило стать матерью его ребенка… или лучше так: отцом ребенка которой угораздило стать Николая Петровича… – он искал в уме наиболее уютную формулировку – итак, досадно было, что она старше его лет на десять. А может, и на пятнадцать. Он вспомнил ее руки, пальцы – да, разумеется, ей хорошо за сорок.
Даже чуточку жаль, что так вышло.
Но при этом стало спокойно.
Роман не получится. Роман между тридцатилетним мужчиной и женщиной сорока пяти лет – это несерьезно. Или уж очень мимолетно и цинично. Но какой уж тут цинизм, когда у них общий ребенок! Или наоборот – очень жертвенно и самоотверженно. Но этого тоже никому не надо. Ни ему, ни ей.
Ему казалось, что он понимает ее. Наверное, женщина до умопомрачения хочет увидеть генетического отца. Должна хотеть. Потому что у нее в сознании, там, где должен быть образ отца ее ребенка – пустое место. Потому что даже если она родит от незнакомого студента из общаги, да хоть от прохожего на лавочке – все равно образ есть. Она его видела, обнимала-целовала, чувствовала. Он настоящий, реальный. А тут – номер на пробирке.
«Ну, хорошо, – подумал Николай Петрович. – Ну вот, увидела. Ну, всё?»
И сам себе ответил: «Всё!»
Всё, всё, всё…
Поэтому он допил воду, потыкал соломинкой в лимон, шумно втянул в себя кислый сок со дна стакана – ужасно неприлично! – и встал из-за стола.
Зазвонил мобильник. Рабочий; у него было два мобильника.
Номер был незнакомый.
- Кошкин, - сказал он.
- Здравствуйте, Николай Петрович, - услышал он совсем юный голос. – Это дочь Екатерины Дмитриевны.
- Простите, напомните мне… - сказал он. – Чья дочь?
- Да вы с ней только что говорили! – засмеялась трубка. – У вас есть минута?
- Нет! – сказал Николай Петрович и быстро пошел к двери.
В дверь вошла девушка лет двадцати. Она прижимала к уху мобильник.
- Да вот же я! – услышал Николай Петрович, одновременно и в трубке, и в полумраке ресторана.
- Вы следили за нами? – сухо спросил он.
- Здравствуйте, меня Люба зовут, - сказала она, протягивая руку. – За мамой нужен глаз да глаз. Присядем? – и она помахала рукой, подзывая официанта.
- Мне некогда, - сказал Николай Петрович. – Хотя, впрочем, ладно.
Он посмотрел на часы и поймал себя на стыдной мысли. Ему хотелось, чтоб эта Люба увидела, какой у него роскошный золотой хронограф.

Она смотрела в меню, а он – на нее. Во все глаза.
- Что вы меня так рассматриваете? – засмеялась она.
Николай Петрович смутился.
- Господи! – сказала Люба. – Вы что себе навыдумывали? Вы считать умеете? Когда я родилась, вам было одиннадцать лет, самое большее.
Николай Петрович постарался равнодушно пожать плечами.
- Я возьму чай, - сказала она и захлопнула меню. – Но я у мамы не родная.

4.
- Кстати, - спросил Николай Петрович, - а чем ваша мама занимается?
- Ну… - Люба наморщила лоб. – Много читает. По-английски в том числе. Она закончила филфак. Ходит в театр. На выставки. Сама готовит разные вкусные вещи. Воспитывает своих детей, вот! Это главное!
- Простите, а… как ето сказат по-руски, what does she do for a living? – даже с некоторой злостью усмехнулся Николай Петрович.
Люба пожала плечами.
- Простите, а она замужем?
- Вы, наверное, думаете, - сказала Люба, - что я дочь маминого мужа от первого брака? Нет. Мама никогда не была замужем. Она меня удочерила, когда ей было двадцать два. Только-только защитила диплом. Там у них была гардеробщица, молоденькая девочка, приезжая. Вдруг мама заметила, что она с пузом ходит, и вся очень несчастная. От кого-то залетела. Мама стала ей носить пирожки и яблоки. Деньги давать. Эта девочка совсем была одна. Жила в общежитии. Мама ее повезла рожать. Эта Леночка родила меня и умерла. Родами умерла, как говорится, - вздохнула Люба. – Вот. И мама меня забрала к себе. Оформила удочерение.
- Да, - тоже вздохнул Николай Петрович.
- Ничего! – улыбнулась Люба. – Это жизнь! Мы с мамой ходим к Леночке на могилу. Три раза в год.
- Вы с мамой на могилу к Леночке… Интересно, - сказал Николай Петрович.
- Nolite judicare ut non judicemini, - сказала Люба.
- Ох, какие мы латинисты! Только «et non judicabimini», вы уж простите.
- Пожалуйста. Это известное разночтение, - сказала Люба. – У вас «и не судимы будете», а у меня «да не судимы будете». Небольшая, но разница.
- Да я никого не сужу, бог с вами, - сказал он.
Официант принес чайник и одну чашку.
- Еще чашку, пожалуйста, - сказала Люба. – Нас же двое!
- А про вашего отца что-то известно? – спросил Николай Петрович.
- Нет. Леночка не рассказала. Хотя мама очень спрашивала.
- А дедушка и бабушка у вас есть?
- Конечно, - кивнула Люба. – Но они умерли давно, когда мне было три года. Мама была поздним ребенком, понимаете?
- Понимаю. Вы не ответили на первый вопрос. Кем мама работает?
- Кажется, никем, - сказала Люба.
- А откуда же она, простите, деньги берет?
- Ей иногда звонят по телефону. И она говорит: «Вот, еще один мой должник объявился». Куда-то идет и приносит деньги.
- Много?
- Не очень, - сказала Люба. – Но нам хватает.
Вдруг у нее зазвонил мобильник. Она ответила. Долго слушала, кивая. Потом вдруг вскочила:
- Извините, не могу ни секунды! - и побежала к двери.
Он шагнул за ней, но наткнулся на официанта, который принес вторую чашку.
- Не надо, - сказал Николай Петрович. – Я же один.

Главного он так и не спросил.
Ну, ничего. Он взял мобильник и сохранил ее номер.
«Люба дочь Ек Дм» - написал он. Потом решил, что лучше короче:
«Люба». Но и это лишнее. Просто:
«Л».

5.
Легче всего сказать, что Катя – просто взбалмошная бабёнка, - размышлял Николай Петрович. Он в уме назвал ее Катей и сам себе засмеялся. – В университете подружилась с несчастной гардеробщицей. Помогала ей. Но почему? Молодая красивая девушка – что, больше нечем заняться, как ухаживать за нищей беременной дурочкой? Зачем она взяла ее ребенка?
Вопрос: кто ее родители? Которые позволили удочерить чужую девочку. И которые, очевидно, давали ей деньги на жизнь.
Взбалмошная бабенка – это не объяснение. За этим должно что-то лежать.
Вопрос номер два. Допустим, она вся такая безумно порывистая. Допустим, родители слепо ее обожали, безотчетно ей подчинялись.
Еще вопрос: почему она рассказала ребенку всю правду? А? – спросил сам себя Николай Петрович.
Понятно, если усыновляют ребенка лет пяти или старше. Он помнит родителей. Или помнит, что их не было. «А где ты, мама, раньше была?» Даже с трехлетним, даже с двухгодовалым ребенком, - размышлял Николай Петрович, - есть риск, что он что-то запомнил, и это «что-то» выплывет.
Но здесь-то? Если настоящая мать умерла в родах – то какие проблемы? Зачем было говорить ребенку, который не знал никакой другой семьи, зачем было говорить, что она – приемная мать, что настоящую мать звали Леночка, а отца и вовсе не было? И ездить на могилу Леночки. Леночка и мама, маразм.
Но «маразм» - это как «взбалмошная бабёнка». Ничего не объясняет.
Дальше. Почему она не вышла замуж? По манерам, она из богатых. Из давно богатых. Папа с мамой, дедушка с бабушкой. Какой-нибудь дедушка-академик, дача на Николиной Горе. Ну да, она же нигде не работает! Она романы читает и детей воспитывает.
Люба сказала именно так: «детей». Значит, второй ребенок у нее есть.
Зачем ей был нужен второй?
Ах, иметь свою кровиночку. Но почему она не вышла замуж, такая красивая и богатая? А если не замуж, то почему не завела ребенка по-простому, без банка спермы?
Ага.
Вот единственная зацепка: она боится, что муж или даже отец ребенка будет на что-то претендовать. Но на что?
Я-то ни на что не могу претендовать, я бумагу подписал, - усмехнулся он.

Зазвонил мобильник. Это была его помощница.
- Да, Вика, да. Что новенького?
- Ничего. Вот только письмо. От Wilson, Wilson and Williamson.
- Первый раз слышу. Что им надо?
- Вскрыть и прочесть?
- Давай, - сказал он, уселся поудобнее. – Эй, ты куда пропала? Что пишут?
- Ой, - сказала в трубке Вика. – Зачем вы мне велели вскрыть? Так неудобно…
- Я тебе абсолютно доверяю, - ледяным голосом проговорил Николай Петрович, и это значило: «сболтнешь лишнее – убью». – Ну, что им надо?!
- Ой, - вздохнула Вика. – В общем, фирма Wilson, Wilson and Williamson ведет ваше наследственное дело.
- Что?! Совсем сбрендили? – закричал Николай Петрович.
- В Вене на 86 году жизни скончался Михаэль Кошкин, - пискнула Вика.

6.
К удивлению Вики, Николай Петрович, приехав наутро в офис, не спросил про это письмо. Она сама ему напомнила.
- Ах, да, - сказал он. – Давайте сюда. Пишите, диктую:
«Поскольку, согласно общепринятым принципам наследственного права, бремя доказывания родства с наследодателем лежит на претендентах на наследство, причем господин Кошкин Н.П., будучи убежден в отсутствии родственных связей между ним и означенным Михаэлем Кошкиным, не будет предпринимать подразумеваемых действий, упомянутый вопрос прошу считать закрытым. Помощница господина Кошкина Н.П., магистр права Виктория Беляк».
А письмо он бросил в нижний ящик стола.

После обеда пришел Вася Малинин.
Вася говорил, что он ветеран ГРУ, ему было сильно за шестьдесят, однако он требовал, чтоб именно так – Вася и на «ты». Поговорили.
- Хочу взглянуть на могилу Леночки, - сказал Николай Петрович. – Сделаешь?
- Вычислить по симкам, - сказал Вася, - поставить наружку, дождаться Пасхи? Дороговато. А симки у них, небось, анонимные. Ну-ка, где мой ноут… диктуй… ну вот! Я же говорил. Давай второй номер. Ох ты! А эта звонила из ресторана «Суп, второе и компот». Все разы с этого номера?
- Она только один раз звонила на мобильник, - сказал Николай Петрович.
- Откуда у нее твой номер?
- Она все время звонила в офис. Но перед встречей я продиктовал.
- С тобой только в разведку бегать, - вздохнул Вася.
- Дорого? А сколько? – спросил Николай Петрович.
- У тебя не хватит. Искать в Москве двух теток по приметам! Но ты не кисни. Поищем по кладбищам. По уборщикам. Богатые? Значит, платят за уход.
Через неделю Вася Малинин объявился.
- Вы будете смеяться, - сказал он, - но ваша сиротка лежит на Ваганьковском.

Могила была просто прелестная.
Кованая решетка. Ухоженный газон. Светлый мраморный памятник. Барельеф. Профиль красивый, но немного условный. Только одно слово: «Елене».
Николай Петрович попробовал открыть калитку, пошевелил замок. Дужка отскочила. Он зашел вовнутрь, присел на скамейку. Кладбищенский покой овеял его. Солнце светило сквозь листья. Свистели птицы. Не верилось, что рядом Третье кольцо.
Он огляделся и вздрогнул.
Рядом был большой участок. Несколько памятников. «Статскiй Совѣтникъ Инженер Макарiй Павловичъ Кошкинъ и супруга его Аделина Ивановна Кошкина-Витманъ». На соседнем: «академик Николай Макарович Кошкин». Рядом: «Александра Семеновна Кошкина». И еще «Кошкины Дмитрий Николаевич и Наталья Максимовна».

Николай Петрович достал мобильник и позвонил.
- Здравствуйте, Люба! Это Николай Петрович, мы недавно чай пили…
- Простите? – недоуменный юный голос.
- Я, как бы сказать, ну, мы с Екатериной Дмитриевной…
- А вы какой номер набираете? – удивилась девушка в трубке
- Люба, - сказал Николай Петрович. – Жду тебя на Леночкиной могиле.
- А когда? – без паузы спросила она.
- Я сказал «жду». Значит, сейчас.

7.
Люба появилась довольно быстро, через полчаса.
- Живете, наверное, где-то рядом? – сказал он вместо «здравствуйте».
- Добрый день, - она протянула ему руку поверх кованой решетки. – Нет, просто была недалеко.
- Привет, - он пожал ей руку. – На машине?
- На метро. Я с Пушкинской. Две остановки и десять минут пешком.
- Люба, что такое ДНК?
- А вас это почему интересует? – насторожилась она.
- Так, - засмеялся он. – Вы знаете, что такое идентификация по ДНК?
- Знаю, - сказала она. – Ну, то есть слышала.
- Давайте сюда, - он открыл калитку, она зашла в ограду. – Мы прямо сейчас устроим небольшую идентификацию, – он взял ее за руку, она отдернулась. – Да не бойтесь! Белый день, полно народу.
И правда, люди шли по аллейкам; скрипела тележка уборщика; невдалеке какая-то женщина мыла гранитный памятник.
- Что надо делать? – сказала Люба.
- Нагнуться пониже, - сказал Николай Петрович. – Вот сюда.
Он зашел за памятник и отодвинул от его низа густую газонную траву.
- Глядите. Видите? Читайте вслух.
Там были небольшие выпуклые буквы: «ДНК».
- ДНК, - сказала она. – И что?
- А теперь смотрим сюда, - он показал на соседний памятник с именем Дмитрия Николаевича Кошкина. – Садимся и начинаем соображать.

- У вас есть сигареты? – спросила Люба.
- Не курю. И вам не советую трагически дымить. Это пошло.
- Я так и знала, - сказала Люба. – Подозревала, в смысле.
- Она была красивая, эта Леночка? – спросил он.
- Да. Мама говорит, что очень, - сказала она.
- А фотографии видели?
- Нет.
- А как Леночкина фамилия?
- Зуева. Или Колесникова, я забыла, - сказала Люба.
- Ничего себе разброс вариантов! Рабинович или Мобуту.
- Да хватит вам издеваться! – чуть не заплакала Люба. Она уселась на скамейку, расстегнула сумку, достала шоколадный батончик, развернула, откусила чуть ли не половину. – Простите, что не делюсь. Мне надо успокоиться.
- Бедная Люба, - обнял ее за плечо Николай Петрович. – Но я не виноват. Ваша мама первая начала.
Люба придвинулась к нему поближе и сказала:
- То есть профессор Кошкин, мой дедушка, соблазнил девчонку-гардеробщицу. Или она его, неважно. Она залетела. Он к ней сильно проникся. Всё это – на глазах своей дочери Кати, она учится тут же. Катя на его стороне. Раз она ухаживает за беременной Леночкой и везет ее в роддом. Леночка умирает, он заставляет Катю удочерить девочку, то есть меня. То есть я – мамина сестра на самом деле? Вы это хотите сказать?
- Вы это сами сказали, - усмехнулся Николай Петрович. – Это ваши выводы.
- А я спрашивала маму, почему у меня отчество тоже Дмитриевна, – вздохнула Люба, - а она говорила, что так часто бывает. Что незамужняя женщина дает приемному ребенку свое отчество. Если отца нет или светить неохота. Я знаю примеры, кстати!
- Я тоже, - сказал Николай Петрович.
- Значит, - Люба дожевала шоколад, – я на самом деле ее сестра. Класс.

- Нет! – вдруг раздалось сзади.
Они вздрогнули и обернулись. У ограды стояла Екатерина Дмитриевна.
- Нет! – повторила она. – Она – моя родная дочь!

8.
- Это я виновата, - сказала Люба в ответ на взгляд Николая Петровича. – Я тут же маме позвонила. Страшно же, на кладбище встречаться…
Николай Петрович промолчал. Он смотрел на Екатерину Дмитриевну. Он впервые видел ее при свете дня: когда они встречались в ресторане, там был полумрак. Он была очень хороша: большеглазая, с греческим носом, четкими губами. Длинная шея, гладкая прическа. Похожа на старинную камею. Или на профиль, выбитый на этой могиле.
Екатерина Дмитриевна зашла в ограду, села и похлопала ладонями по лавочке. Люба и Николай Петрович сели по бокам.
- Детки мои дорогие, - сказала она, обняв их за плечи.
- Я вам в детки не гожусь, - сказал он. – Как-то вам рановато.

- В старой Франции этому никто бы не удивился, - засмеялась она и погладила его плечо. - Но представьте себе, дорогие детки, точно такой же день, но двадцать три года назад. Ранняя осень. Старая дача. Огромный бревенчатый дом, когда-то принадлежавший дедушке-академику, любимцу Сталина. Сейчас там живут: папа – пожилой профессор, сильно придавленный дедушкиным величием; мама – на пару лет старше папы, красивая и своенравная, недовольная папой. И дочка, перешла на пятый курс. Суббота. Весь день папа и мама ссорятся, обзывают друг друга ужасными словами. Дочка слышит это со второго этажа. Мама уезжает. Хлопает дверца машины, скрипят ворота.
Проходит часа два. Еще не вечер.
Папа поднимается наверх. У него в руках бутылка вина, два стакана. В карманах яблоки. Папа жалуется на жизнь. Кладет голову дочке на плечо. Дочка его гладит. Папа ее обнимает. Она его целует в щечку, говорит что-то утешительное. Он становится перед ней на колени, обнимает ее ноги, целует в живот и ниже. Дочка визжит, пытается убежать.
«Я тебе сейчас все расскажу!» – кричит папа, схватив ее и швырнув на тахту.
Папа говорит, что она – не его дочь.

И более того. У мамы была в отделе лаборантка. Молоденькая девочка, приезжая. Вдруг она от кого-то залетела. Пузо растет, никого нету. Мама стала ее подкармливать. Потом повезла рожать. Эта Леночка родила девочку и умерла. Мама ее удочерила. Она была одинокая тогда. Но когда вышла замуж за папу – рассказала ему всю правду.
«Ты не только не моя, ты даже не ее дочь! – сказал папа. – Я тебя люблю уже десять лет. Мы поженимся. С ней я разведусь. Я скоро умру. Ты будешь хозяйкой всего. Но дай мне хоть пять, хоть три года счастья!».

- Но дочка, то есть я, - продолжала Екатерина Дмитриевна, - стукнула его кулаком в лицо, вырвалась, выскочила из дома и побежала на станцию.
Куда бежать? К кому? Ведь я одна на целом свете.
И вдруг я вспомнила, что у папы есть сводный брат. По отцу. Бестолочь и пьяница. Поэт Данила Кошкин. Лысый и мерзкий. Я знала его адрес и телефон. Я писала курсовую про поэзию советского андерграунда. Брала у него интервью. Он лапал меня за коленки.
Я выскочила из калитки и побежала на станцию.

9.
- Значит, ты мне врала? – Люба встала со скамейки.
- Ну, почему же, - усмехнулась Екатерина Дмитриевна. – Ты же звала меня «мама». Вот я и есть твоя мама. На самом деле.
- Жалко, - легко вздохнула Люба. – Я, мама, любила тебя, но и Леночку тоже. Я про нее все время думала. Про ее жизнь. Про того человека. Фантазировала…
- Про какого человека?
- Ну, от которого она забеременела. То есть про своего отца… Жалко. Зачем ты все это рассказала?
- Фантазируй дальше, - жестко сказала Екатерина Дмитриевна. – Про Леночку, которая на самом деле твоя бабушка. Если, конечно, моя мама – моя, так сказать, мама – говорила правду. Но я не буду искать мамин анализ крови…
- Зачем был этот бред? – воскликнула Люба. – Почему я не могла быть просто твоей дочкой? Без Леночки?

Екатерина Дмитриевна продолжала держать руку на плече Николая Петровича. Ему было приятно, но странно.
- Постараюсь объяснить, - сказала она. – Я вернулась домой через месяц. Поразительно, что меня никто не искал. Это был мой первый вопрос маме с папой, когда я, грязная и нечесаная, вошла в комнату, где они пили красное вино и закусывали яблоками. Они стали много пить к старости. Я спросила: «Почему вы меня не искали?» Папа сказал: «Ты уже взрослая». «Такая взрослая, что даже беременная», - и всё им рассказала. «Надо избавляться, это инцест!» – сказала мама. «Не пугай девочку, - сказал папа. – Она все знает, я все ей объяснил».

Итак. Объявлять, что я родила от дяди – позор и кошмар. Объявлять, что он мне не дядя, а мама с папой на самом деле приемные – тоже нельзя. Быстро найти жениха, прикрыть грех? После месяца жизни с Данилой Кошкиным я возненавидела мужчин как биологический феномен.
В марте я досрочно защитила диплом. А в июне родила девочку.
- А Данила Кошкин не мешал? – спросил Николай Петрович.
- Милый мой, - Екатерина Дмитриевна нежно погладила его по плечу, - в стране, где есть двадцать тысяч биатлонистов, никто никому не может серьезно помешать.
- Ты шутишь? – испугалась Люба.
- Шучу, шучу! – рассмеялась она. – Однако поэт и подонок Данила Кошкин скончался за месяц до твоего рождения. Он желал, чтоб на его могиле не было имени. Чтоб все гладко, а сзади, меленько – инициалы. ДНК. Вот, погляди. Теперь поняла, почему могила Леночки – вплотную к участку Кошкиных? Ну, а профиль, имя, и отдельная ограда – это я сделала специально для тебя.
- Значит, на самом деле я ходила на могилу отца? – сказала Люба.
- Значит, - сказала Екатерина Дмитриевна.
- А у тебя есть его фотографии, письма, стихи?
- Нет.
- Почему? – Люба приблизилась к ней.
- Он не писал мне писем и не посвящал стихов. Ну, хватит.
Люба вдруг заплакала.
- По-моему, я тут лишний, - сказал Николай Петрович.
- Что вы! – сказала Екатерина Дмитриевна и повернулась к Любе. – Доченька, тебя друзья заждались в кафе. И побереги слёзки. Еще пригодятся.

Comments

( 19 comments — Leave a comment )
lapulya_i
Feb. 23rd, 2012 07:01 pm (UTC)
дежавю?)
clear_text
Feb. 23rd, 2012 07:03 pm (UTC)
чаво?
lapulya_i
Feb. 23rd, 2012 07:08 pm (UTC)
Я это всё уже прочитала у Вас))
думала Вы забыли, что уже публиковали) читаю и думаю - дежавю какое-то.

Вы не с ошибкой написали вопрос свой. Надо писать - "чиво".)
clear_text
Feb. 23rd, 2012 07:10 pm (UTC)
да, за ашипку прастите.
Дело в чтом, что многие читатели попросили дать текст целиком. Чтоб можно было сразу прочитать.
Вот я и сделал это. Но в 2 приема. Почему-то одним махом не вышло "too large", говорит Semagic...
lapulya_i
Feb. 23rd, 2012 07:16 pm (UTC)
Да ничо. я фсигда поправляю если кто ашибаецца.
Понятно. У меня проблем не возникло.
Добрый Вы, всё для людей стараетесь.
С праздником рыцарей Вас. Будьте готовы подставить плечо! ну или еще что...)
clear_text
Feb. 23rd, 2012 07:23 pm (UTC)
спасибо! Всегда готоффф!
lenaswan
Feb. 23rd, 2012 07:28 pm (UTC)
Спасибо, это кк раз прочла "по порядку" ;-)

Ух ты скоко Вы знаете!!!

"- Nolite judicare ut non judicemini, - сказала Люба.
- Ох, какие мы латинисты! Только «et non judicabimini», вы уж простите.
- Пожалуйста. Это известное разночтение, - сказала Люба. – У вас «и не судимы будете», а у меня «да не судимы будете».

А я вот хнычу зачем старшая внучка мужа учит эти никому вроде не нужные мёртвые языки - и отказывается глупышка учить китайский...
clear_text
Feb. 23rd, 2012 07:30 pm (UTC)
Спасибо!
А внучка разберется. Мертвые языки нужны во всяких делах. А китаист - это отдельная профессия, этому надо посвящать жизнь.
dmitry_voronkov
Feb. 23rd, 2012 08:51 pm (UTC)
Не я ль виновник?:)
clear_text
Feb. 24th, 2012 10:10 am (UTC)
а что мне будет, если я скажу правду? Убьют?
zajun
Feb. 24th, 2012 01:55 am (UTC)
вот спасибо!
все для удобства читателей)
clear_text
Feb. 24th, 2012 10:10 am (UTC)
Пожалуйста!
nira_vaci
Feb. 24th, 2012 07:58 am (UTC)
Еще раз прочитала. С удовольствием.
clear_text
Feb. 24th, 2012 10:10 am (UTC)
Спасибо!
e_r_a_t_o
Feb. 24th, 2012 05:34 pm (UTC)
Да
clear_text
Feb. 24th, 2012 06:55 pm (UTC)
ага
anspa
Feb. 27th, 2012 04:38 am (UTC)
Вопрос имею - я не так давно в одном московском кафе попросил "Счет, пожалуйста". Официантка не поняла, и затем разъяснила "У нас обычно говорят - посчитайте". А тут - так же старомодно, "Официант, cчет!". Так это зависит от уровня заведения? Или же опять, жанровое (т.е. лучше воспросы не задавать) =)..
clear_text
Feb. 28th, 2012 07:18 pm (UTC)
это просто какая-то Вам странноватая официантка попалась. "Посчитайте" - это она что-то спутала. Или она из какого-то сильно далекого региона со своим стилем. Напр, в Москве прожавцы говорят: "если можно, без сдачи". А где-то в других местах - "под расчет". Я, помню, не понял, когда меня продавщица попросила: "дайте под расчет"...

В любом заведении можно сказать "счет, пожалуйста" - это куда более принято и распространено, чем "посчитайте". хотя можно и так. А многие просто показывают официанту ладонь, на которой как бы пишут пальцем другой руки. И всем всё понятно.
anspa
Feb. 28th, 2012 07:25 pm (UTC)
Спасибо за разъяснение. "Под расчет" - действительно звучит очень странно, "без сдачи" - гораздо привычнее.

Про пишут пальцем по ладони - это во всем мире, как мне кажется.
( 19 comments — Leave a comment )