?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

из жизни теплохладных

МОРАЛЬНОЕ ПРАВО

- Ты что мне тогда сказал, ты помнишь?! – вдруг раздалось справа.

Вахрамеев остановился, повернулся. Перед ним стояла молодая и вроде бы красивая женщина, одетая прилично, но бедно. Изношенный суконный пиджачок, блузка с пожелтевшим воротом. Странно, что он смотрел на ее одежду, как будто стараясь не замечать ее лица, и она это заметила:

- Что глаза отводишь? Одежкой любуешься? Знаешь, сколько стоит? – и потрепала лацкан своего пиджака. – Три твоих гонорара! Или даже пять.

- Тата? – спросил Вахрамеев. – Трофимова?

- О! – сказала она. – Пробило! Любуйся – это я.

Вахрамеев оглядел ее сверху донизу. Да, конечно, она была одета совсем не бедно, а наоборот – богато, даже очень богато, но уж слишком потерто и затрепанно. На ее лицо он все еще не решался взглянуть, оно было не в фокусе, тем более что Вахрамеев носил бифокальные очки, и надо было запрокинуть голову и посмотреть через нижние стеклышки. Это если вблизи. Потому что Тата Трофимова была чуть выше его. На два сантиметра. У него метр семьдесят пять, у нее – семьдесят семь. Они мерялись, как дети, прислонившись спиной к дверному косяку, отчеркивая карандашом над головами. Они были голые, было утро, был июнь, он только что привез ее к себе в Москву из большого, шумного и бестолкового провинциального города, где у нее было всё, кроме судьбы – так она сказала ему в их первую встречу.

Но он ответил:

- Ты должна решать сама. Я не имею морального права тебя уговаривать.

- И не надо! – сказала она, на секунду высунулась в коридор и повесила на дверь табличку «не беспокоить».

Да.

А теперь, чтоб рассмотреть ее лицо, ему надо было задрать голову и вздеть очки повыше – или отойти на два шага и поглядеть издали, что тоже неприлично.


А тогда они не думали о приличиях. Она бросила работу, он развелся, перевез ее в Москву, они расписались, он прописал ее в своей квартире, и они начали – начали что?

- Просто жить! – сказала она, когда примерно через месяц он ее спросил, чем она хочет заниматься. Хотя у нее был инженерный диплом, и она много читала, и Вахрамеев мог устроить ее хоть в фирму, хоть в редакцию. Но она хотела просто жить. Поздно вставать, ходить по квартире в короткой майке, долго готовить крохотную кастрюльку душистого овощного супа, потом валяться на диване глядя на читающего или рисующего Вахрамеева, потом часа три одеваться к вечернему выходу.

Хорошо. Жить – значит жить. Тем более что она была чудо как хороша, и не только лицом и телом, но и умом, и взглядом, и разговором. Вахрамеев писал ее портреты. Одетой, обнаженной, на подоконнике, сидя на раковине, куря сигару, в виде Вирсавии, Юдифи и даже Медузы, для чего она распускала свои тугие и плотные волосы, облегавшие ее голову, как старинный летчицкий шлем. Вахрамеев писал ее в своей давней манере, а иногда нарочно чуть пародийно – в стиле прерафаэлитов или американских фотореалистов. Эти картины покупали. Не очень дорого, но все-таки. У Вахрамеева была своя ниша. А она, лежа на диване голая и красиво-бесстыдно положив правую пятку на колено левой ноги, говорила:

- Жаль, что я не искусствовед! Написала бы толстую книгу «Образ Таты Трофимовой в мировом искусстве». А давай я еще кому-нибудь попозирую, ты не будешь ревновать?

Нет, конечно. Пожалуйста.

Хотя он знал, чем всё кончится.

Нет, она не загуляла по мастерским, не пошла по рукам, боже упаси. Она оказалась очень цепка и переборчива. Но вот выбрала и вцепилась. Когда она рассказала о своих планах «немножечко сменить обстановку», Вахрамеев с изумлением почувствовал, что на самом деле не ревнует ни капельки.

- Ты в самом деле меня отпускаешь? – она тоже изумилась. Вахрамееву показалось, что она оскорблена. Слезы стояли в ее глазах. – Значит, ты меня не любишь?

- Люблю, - сказал Вахрамеев и обнял ее.

- Почему же ты… Почему ты не кричишь «не смей, не пущу»? Не хватаешь меня, не запираешь на ключ? – говорила она куда-то за спину Вахрамееву. Они стояли, крепко обнявшись, и ее подбородок впивался ему в плечо.

- Я очень тебя люблю, - мягко и размеренно, как детям на уроке (он когда-то преподавал в художественной школе) объяснил Вахрамеев. – Я очень страдаю. Мне очень хочется закричать «Не смей! Ты моя!», запереть тебя на ключ и всё такое. Но я не имею морального права закрывать тебе дорогу к другой судьбе. Я знаю, кто тебя зовет. Ты идешь в другую жизнь. Богатую, роскошную. Будешь жить в огромном доме. Будешь ходить в магазины, где один пиджачок стоит как три моих гонорара… Или даже пять.

- Ну что мы все о ценах! – сказала она. – Какая разница!

- Никакой разницы, - сказал Вахрамеев. – Помогай тебе бог. Может, тебя напишет какой-нибудь Эванс или Скотт, или, не знаю, Ли Дэчжу. Вот тебе и будет «образ Таты Трофимовой в мировом искусстве».


И вот, значит, снова встретились.

- Что я тебе тогда сказал? – спросил Вахрамеев.

- А ты не помнишь?

- Нет, прости.

- Давай хоть кофе попьем, - сказала она.

Рядом были какие-то столики под навесом.

- Давай, - сказал он. – Или хочешь посолиднее?

- Неважно. Сядем. Ты сказал, что «не имеешь морального права меня удерживать», - передразнила она, издевательски крутя пальцами у него перед носом. - Как это подло! Ведь я твоя жена! Ты же мой муж! Ты должен был, не знаю, по морде мне дать! Ты ведь, Сашенька, между прочим, до сих пор мой муж!

- Уже нет.

- Как?!

- Безвестное отсутствие. По закону – год. А тебя не было четыре года. Нас развели. Я выписал тебя из квартиры.

- Я была в Лондоне… - прошептала она, но не заплакала, хотя Вахрамеев к этому приготовился. – Мой портрет писал Ли Дэчжу. Я думала, ты шутишь, а такой на самом деле есть. Мой друг заплатил ему полмиллиона фунтов. А потом продал в «Тэйт» за полтора. И не поделился маржой. Поэтому я от него ушла…

- Ты меня специально искала? Подлавливала? – спросил Вахрамеев.

- Как я должна ответить, чтоб ты меня снова полюбил? Сашенька, скажи!

- Никак, - ответил он. – Я виноват. Прости меня, Тата. Я, конечно, не имел морального права говорить, что не имею морального права

Она засмеялась.

Вахрамеев помотал головой


Тата Трофимова обнимала его за плечи и шептала, что уедет совсем ненадолго, просто сменить обстановку, просто посмотреть, какая бывает совсем другая жизнь, где летают на маленьких самолетиках и отдыхают на огромных яхтах, и что нельзя быть таким эгоистом. Они же договаривались, что будут уважать свободу друг друга.

- Я уважаю, - сказал он. – Но я не имею морального права тебя вот просто так взять и отпустить. Мол, гуляй, моя девочка, а соскучишься – вернешься. Нетушки! Хочешь уходить? Подавай на развод, судись за жилплощадь, что хочешь делай, но вот этого богемного блядства у нас не будет!

- Я пошутила, ты что? – сказала она, скинула узкие туфельки, села на диван в позу лотоса и принялась массировать пальцы своих невероятно прекрасных ног.

Вахрамеев сел рядом на ковер, погладил ее стопу, прижал к своему лицу, поцеловал, пощекотал усами и вдруг почувствовал, что делает это скорее по обязанности.

- Я не боюсь щекотки, - сказала Тата Трофимова – Я не ревнивая.

«Даже интересно, что с нами будет через четыре года», - прохладно подумал Вахрамеев.

Comments

( 6 comments — Leave a comment )
1iveter
Feb. 20th, 2017 12:42 pm (UTC)
Мда, два варианта. Вот так навскидку даже не разгадать по какому сценарию все пошло наперекосяк...
elenask2015
Feb. 20th, 2017 01:26 pm (UTC)
ех.. вот за этим и хожу в ЖЖ
marvellous_lynx
Feb. 20th, 2017 02:14 pm (UTC)
ах если бы, ах если бы, не жизнь была б, а песня бы!
sasha_volk_off
Feb. 20th, 2017 04:48 pm (UTC)
Жизненно!
juli_dobrovo
Feb. 20th, 2017 09:23 pm (UTC)
забавно! у меня есть друг, художник, Саша Вахрамеев, и у него есть жена Тата - http://www.pro-design.by/news/aleksandr-vaxrameev.html
погуглила - и он не один такой. ха!

рассказ хорош! каждый рассказ. просто класс.
elena_elena
Feb. 22nd, 2017 06:22 am (UTC)
А у него не альцгеймер в самом начале? А то он свою бывшую жену не сразу узнал. И вообще он какой то замедленный. Может нездоров?
( 6 comments — Leave a comment )