?

Log in

No account? Create an account
Как сильно они нас любят!

Один человек сильно разочаровался в своем друге. Решил, что это не друг вовсе, а настоящий негодяй и последняя сволочь. И что с ним надо окончательно порвать. Не общаться и не встречаться. Никогда! Ни разу! Поэтому он сначала долго звонил ему домой, потом на работу, выяснил, что он в командировке довольно далеко и надолго, и поэтому он взял билет на самолет, а потом долго искал гостиницу, где он остановился, потом часов шесть ждал его у дверей номера, а когда тот появился – сухо произнес: «Ты сволочь и негодяй! Понял?»
И гордо вышел прочь.
Что сие означает?
Сие означает, что данный персонаж просто жить не мог без своего друга. Был к нему ужасно привязан.
Хотя, казалось бы: не хочешь общаться – не общайся. Сам не звони, а на звонки отвечай торопливо и сухо. Но нет! Обожаемый объект не отпускает. Хочется все время быть рядом, все время обозначать свое небезразличие.
Такое бывает и в политике.
Взять, например, партию «Союз Правых Сил».
Вряд ли кого-нибудь еще так поливают. Особенно усердствуют в поливе именно те, кто считает себя людьми образованными, социально успешными, демократически настроенными, что особенно важно. Свободолюбцами и искателями истины.
Ну, казалось бы – есть какая-то там партия. Были какие-то мальчики в штанишках. Когда-то, где-то, как-то отметились на пегом политическом горизонте России. Какие-то там реформы. Реформишки. Реформулечки. Ерунда, одним словом. Проехали.
Но нет. Куда там. Ехать еще долго. Конца не видно.
Кто разрушил великую державу? СПС. Кто виноват, что мужики пьют, а бабы не рожают? Кто сдуру попер в Госдуму? СПС. Кто опять осрамился, облажался, спотыкнулся, сглупил, сморозил, сбрендил, шмякнулся, так что брызги в стороны летят? СПС. У кого нет никаких шансов ни на что? У СПС.
И вот так -7х24.
Любят. Жить не могут без.

une rose dans l'océan

ПРОШЛЫМ ЛЕТОМ ВО ФРАЙБУРГЕ

Мы познакомились на Фейсбуке лет пять назад, кто к кому постучался, я уже не помню. Не знаю, почему – но вышло так, что последние три года мы поздравляли друг друга в мессенджере. Рождество, Новый год, дни рождения. И еще я ее – 21 июля с Днем Бельгии. Она была бельгийка, то есть бельгийская подданная, а так – жила по всей Европе, то тут, то там. Где и кем работала, не знаю; думаю, она и сама не знала толком. «Разные проекты». У меня, впрочем, было то же самое. Эти проклятые «проекты», деньги то густо, то пусто; а главное, в сорок два года я так и не мог ответить на простейший вопрос, от которого зависят все остальные моменты жизни: «кто я?».
Мне казалось, что она такая же. Я часто заглядывал к ней в профиль, смотрел ее фото. Там было много всякой ерунды, какие-то люди, звери, фуршеты, компании на пароходике на фоне краснокирпичного городка с флюгерами и старинными шильдами. Она всегда была общим планом, я скачивал эти фотографии и увеличивал ее лицо. У нее были желтые прямые волосы до плеч, ровная челка до бровей, широковатые плечи – наверное, занималась спортом, плаванием, скорее всего. И на ее милом, добром и даже красивом лице сквозь хохот с бокалом в руке читался тот же вопрос: «вот мне тридцать четыре – а кто я?»

Прошлым летом мне случилось по делам одного проекта заехать во Фрайбург. Написал ей. Она ответила, что может туда заскочить, на один день, и будет счастлива со мной увидеться.
Я приехал в два часа пополудни, устроился в гостинице, это был чудесный старый «Парк Отель Пост», рядом с вокзалом и близко от центра, я был там лет пятнадцать назад, он был все такой же, но, кажется, потерял одну звезду. Бросив чемодан и быстро приняв душ, я раскрыл мессенджер и написал, что я здесь.
Она ответила через секунду, как будто бы она сидела с раскрытым айфоном и ждала моего письма; вечером она рассказала, что так оно и было: сидела в номере, вытянув ноги, положив айфон на колени, и глядела на экран.
Мы встретились в кафе у собора. Мы сразу узнали друг друга, заулыбались, и пожали руки, и даже слегка обнялись. У нее были соломенно-желтые волосы, светлые глаза и смуглая кожа. Папа швед, а мама итальянка. Перекусили, выпили по бокалу. Она была во Фрайбурге первый раз, а я – то ли второй, то ли третий. Сначала мы зашли в собор, потом я повел ее смотреть Бертольда, потом Мартинстор, Швабентор, потом мы обошли улочки вокруг, любуясь знаменитыми фрайбургскими ручейками, Bächle, мощеными каменными канавками вдоль улиц, - а потом вышли к реке Драйзам… Я рассказал ей, что здесь был ресторан Шмитца, даже два, очень классные. Но мы их не нашли. Ужинали в какой-то «Волчьей норе». Мы с ней говорили по-английски. Болтали без умолку. Начало темнеть. Она смеялась. Я тоже смеялся.
Мы шли, держась за руки. Снова вышли к какому-то ручью. У нее глаза сияли. Мы поцеловались. «Вдруг ты женат?» - спросила она. «Я разведен три года назад. А вдруг ты замужем?» «Нет, - сказала она. – Бойфренда у меня тоже нет». «Пойдем ко мне в гостиницу», - сказал я.  «Нет. Мне стыдно, - сказала она. – Давай найдем какую-нибудь дешевую маленькую меблирашку, chambre garnie, чтоб никто не узнал». Я дрожащими пальцами стал тыкать в айфон, ничего не находилось. «Ладно, - сказала она. – Пойдем ко мне». «А ты где живешь?» «В Коломби». «Ого!» - сказал я. Это была чуть ли не самая дорогая гостиница Фрайбурга, и в двух шагах от моего «Парк Отеля». Она засмеялась: «Иногда можно себе позволить. Тем более что всего один день. Даже меньше. У меня поезд в половине второго утра». «Домой?» - спросил я. «Нет, в Гамбург и дальше в Орхус», - сказала она, сильно сжимая мою руку.

Пришли. Ах, ребята, ну что я буду рассказывать…
Потом мы лежали, раскинувшись на огромной постели, едва касаясь друг друга кончиками пальцев рук и ног; она шептала, как ей прекрасно, а я говорил, что люблю ее, а она говорила, что тоже, очень. Я говорил, что хочу жениться на ней. Она отвечала, что она хочет за меня замуж. Что наша встреча – это чудо. Это мы оба говорили, целовались и шептали «чудо, чудо, чудо».
Потом я говорил, что мне надоели «проекты», надоело мотаться по городам и странам, что я хочу свое дело, у меня есть деньги, чтоб купить маленький, но готовый бизнес. Я даже готов пойти на службу, у меня отличное резюме, я могу претендовать на хорошую позицию, но неважно! Главное, мне хочется наконец ответить самому себе на простой вопрос: «кто я?». Надоело болтаться, как роза в океане. Она не поняла шутки, но засмеялась: «Comme une rose dans l'océan!» «Я хочу, чтоб у нас с тобой был дом, - сказал я. – Здесь в Европе. Или в России. В России не так страшно, поверь! Или в Америке. Или даже на Тайване. Я люблю тебя. Я хочу жить с тобой в своем доме, в нашем доме». «Ты чудо моей жизни, - сказала она. – Ты первый мужчина, который мне это говорит. Ты правда этого хочешь?» «Правда!» «Поцелуй меня еще...»
Потом зазвенел ее айфон. Надо было вставать и идти к поезду.
Я сидел в кресле и смотрел на нее голую, как она быстро и ловко укладывает свой чемодан. Потом она сбегала в душ, стала одеваться. Я тоже сполоснулся и натянул брюки. Вышли, она сделала чек-аут, и мы пошли пешком по Айзенбанштрассе к вокзалу, благо там всего метров пятьсот.
Мы долго целовались у вагона, кусая друг другу губы, мучая языки, бесстыдно обнимаясь и шепча друг другу какие-то клочки фраз: «ты… завтра… вместе… чудо… наш дом… только с тобой… люблю…».

Я вернулся в гостиницу. Зашел в номер, сбросил туфли, зажег свет, потом погасил – луна светила в окно. На столе стоял фаянсовый поднос, на нем – два яблока и маленькая бутылка вина: комплимент от гостиницы. Я сел в кресло, вытянул ноги, отвинтил пробку, налил вино в стакан, сделал два глотка, закусил яблоком.
Потом достал айфон: захотелось написать ей: «Спокойной ночи, любимая, я уже скучаю». Наверное, она еще не успела заснуть. Солнце мое, чудо мое, счастье мое.
Открыл Фейсбук, потом Вотсап, потом Вайбер, потом Инстаграм.
Она заблокировала меня во всех сетях и мессенджерах.

Дюна, Белка и другие

ДОБРЫЙ ЧЕЛОВЕК ИЗ МАГАДАНА

Иннокентий Васильевич Тихонов приехал из Магадана в Красносурайск по делам бизнеса – богатая фирма, где он служил в финансовой дирекции, хотела купить здешнюю мебельную фабрику.

Аэропорт был в ста километрах. Иннокентий Васильевич устал ехать по пыльному жаркому шоссе. Ему не понравились ни домики, ни природа. Особенно когда въехали в город и долго тащились по неопрятным улочкам с низкими частными домами, с разноцветными заборами и контейнерами неубранного мусора у калиток. «У нас лучше, у нас аккуратнее, - думал Иннокентий Васильевич. – И вообще у нас морозы и ветры, а у них тут благодатный край, чего ж так всё засрано?». Когда приехали в гостиницу «Юбилейная», была уже почти ночь. Ресторан скоро закрывался, так сказала девушка на рецепции, поэтому Иннокентий Васильевич пошел ужинать сразу. Поставил чемодан рядом. Сделал заказ «чтоб побыстрей». Зал был пуст. Потом в него вошли три девушки, сели за близким столиком. Потом еще две, сели с другой стороны. Официантка принесла спагетти болоньезе, те же макароны по-флотски, только с красной намазкой. К Иннокентию Васильевичу подошел худенький паренек, вежливо улыбнулся и спросил: «Заселяетесь»? Иннокентий Васильевич кивнул. «Отдохнуть хотите?» «Сейчас пойду отдыхать». «Не, я не в том смысле, - заулыбался паренек. – С девушкой отдохнуть хотите?» «Как зовут тебя?»  «Геннадий!» «Иди, Гена, на хер», - сказал Иннокентий Васильевич, запивая макароны чаем.

Но когда он, везя за собою чемодан на колесиках, шел к лифту, пятеро девушек как будто бы случайно оказались у него на пути и стали шептать: «Хотите отдохнуть? Отдохнуть хотите? Отдохнуть!» Он остановился, поглядел на них, словно бы выбирая. Они приосанились, заулыбались. Одна чуть надула губы, другая загадочно косилась из-под падающих на лицо волос, третья склонила голову на плечо. Высокая полная девушка смотрела прямо и равнодушно, и еще одна, пятая – маленькая, худенькая и робкая – просто хлопала глазами. «Пойдем», - сказал ей Иннокентий Петрович.

У него был заказан номер люкс. «Как тебя звать?», - спросил он. «Дюна, - сказала она. – То есть зовут Дарина, прозвание Дюна». «А меня Кеша. Прозвания нет. Сейчас, Дариночка, я сначала разложусь», - сказал он. Вытащил туфли на завтра. Костюм и сорочку повесил на вешалку в прихожей. Достал компьютер, наладил вай-фай, написал жене, что приехал и заселился: дома уже было утро. Сходил в туалет, вымыл руки. Потом зашел в спальню. Девушка сутуло сидела на краешке кровати. У нее были худые плечи, на пальцах ног лупился лак – она была в босоножках. Иннокентий Васильевич вспомнил мировую классику, от Сони Мармеладовой до рассказа Бунина «Три рубля». Он был из культурной ссыльной семьи. Читал книги с дедушкиных полок, сидя у морозного окна. «Сколько ты берешь?» - спросил он. «Все одинаково берут, три тыщи». «За время или за ночь?» «Все равно». Он достал толстый бумажник, вытащил оранжевую пятерку. «Я сейчас сдачу принесу» - она встала с кровати. «Эх ты Дюнка-Даринка, - усмехнулся Иннокентий Васильевич. – Пойди сюда». Она приблизилась, думала, что он хочет целоваться, но он погладил ее по тощей головке, дал пятитысячную бумажку и шепнул: «Иди, иди, это тебе, всё, пока».
Она выскользнула за дверь. Через три секунды он выскочил следом, позвал ее. Она испугалась, что он передумал, ускорила шаг, он позвал громко и строго, она остановилась, вернулась. «Позови подружку! Вот ту, толстую». «Я вам не понравилась, что худая? - спросила она. – Деньги отдать?» «Глупая ты! Деньги тебе. Позови подружку, я сказал!»

Через пять минут Дюна привела Белочку – так звали толстую. Потом Белочка привела Ириску. Всем им Иннокентий Васильевич безо всяких обидных и лишних слов – то есть вообще без всяких слов – выдал по пять тысяч. Из доброты и жалости. Погладив по головкам.
«Ну девки, вот так дядя Кеша! - смеялись Дюна, Белочка и Ириска. – Только Генке ни слова. Надо будет фишку разменять, чтоб он не понял». Генка как раз поехал на автостанцию, смотреть как тамошние работают. «А как же мы?» – спросили Синичка и Жучок. «Не знаю, неудобно», - сказала Ириска. «А попробуем, - сказала Дюна. – Он добрый, он даст».

Иннокентий Васильевич уже был в постели. Он длинной пилочкой подтачивал сломанный ноготь и сострадательно думал о горькой судьбе гостиничных проституток в городе Красносурайске, и на душе у него было, представьте себе, хорошо. Как у человека, который перевел деньги на лечение больного ребенка. Но у него резко испортилось настроение, когда он увидел в дверях Дюну и двух незнакомых девушек. Они почти силком ввалились в номер, и Синичка сразу стала стаскивать с себя кофту, а Жучок попыталась стянуть с него халат. «Девчонки, хватит, у меня и денег нет!» - пошутил он. «А мы бесплатненько!» - захихикала Синичка, увидев на тумбочке толстенный бумажник.
Конечно, надо было сразу в полную силу – кулаком в морду, ногой в живот, но не сумел или не успел – в общем, девчонки ловко навалились на него, а Дюна совсем случайно воткнула пилку для ногтей ему в горло, в ту самую ямочку. Потом подушкой закрыли ему голову и посидели на ней по очереди.
В бумажнике была одна пятерка, две тысячные, но зато куча карточек.
Сообразили, что надо через интернет поснимать, тем более что айфон у него вот он. Вытащили из-под одеяла его правую руку, распаролили, прижав его палец к кружочку. Получилось раз, получилось два, три, шесть. Одну карточку почти всю очистили, взялись за другую.

За этим занятием их застал сутенер Геннадий. Ему Ириска и Белочка сказали, что остальные трое туда ушли, а времени уже половина четвертого.
Сутенер Геннадий проклял себя за то, что открыл гостиничным ключом дверь номера, потому что увидел мертвого человека в постели и трех девушек, которые возятся с его ноутбуком и карточкам. То есть он мог стать как бы даже соучастником. Один выход: быстро фугануть ментам.
Зато Белочка и Ириска благословили судьбу за то, что сидели в холле и ничего не знали, не видели и даже не подозревали. То есть были вообще ни при чем.
Жучок и Синичка получили условно, а вот Дюна огребла по полной. Как убийца и как организатор.
На зоне она часто рассказывала эту историю, плакала от злости и ненавидела Иннокентия Васильевича всеми силами своего бедного маленького сердца.

учись, мой сын!

ПАРАДОКСЫ ЖИТЕЙСКОЙ МУДРОСТИ.

7.


Мужчина шестидесяти лет, моложавый, подтянутый, ухоженный, смотрит на фотографию своего отца. Отец уже умер. На фотографии отцу - сорок, судя по дате на обороте.

Мужчина думает:
- Если бы эта... забыл... Мариночка? Или Тамарочка? Неважно. Если бы она тогда забеременела и родила, то у меня сейчас был бы вот такой неприятный сын - сорокалетний, толстый, большерукий, лохматый, с неаккуратной бородой и в коротком нелепом свитере. Ужас.

Потом он пытается себе представить, как отец, умерший в семьдесят восемь, смотрел на него. Что он думал? "Неужели этот пятидесятилетний весь из себя изячный хмырь, этот фальшивый денди с бассейнами и горными лыжами - это мой сын? Говорили же ребята: не скупись на презервативы!"

- Нет! - думает мужчина. - Нет, никогда он так не мог подумать! Он меня любил! Папочка... - нежно шепчет он, вкладывает старую фотографию обратно в альбом, закрывает альбом и кладет его в ящик письменного стола.
НИЧЕГО НЕ БЫЛО, НИКОГО НЕ БЫЛО


- Это ваши фантазии, - сказал писатель Сергеев. – Любой человек, когда читает рассказ, видит больше, чем написано. Что-то домысливает. Из своих воспоминаний, или из своих мечтаний.
- При чем тут? Вы написали о моей маме! – сказала молодая женщина.
Она вчера позвонила Сергееву, представилась с именем-отчеством и фамилией, и попросила, даже потребовала срочной встречи для очень серьезного разговора. Сергеев неважно себя чувствовал, но согласился. Встретились в кафе недалеко от его дома. Ей было лет тридцать, но она выговаривала ему, как маленькому:
- Вы описали все в мельчайших подробностях. Выставили напоказ все ваши отношения! Это просто ужасно. Скажите спасибо, что она умерла. Год назад.
- При чем тут спасибо? – возмутился Сергеев, а потом сказал: – Примите мои соболезнования, уважаемая Алиса Павловна. Но все это вам почудилось.
- Не Алиса, а Эльза Павловна. А лучше просто Эльза.
- Хорошо. У меня, Эльза, не было никаких отношений с вашей мамой. Я не знаком с вашей мамой. Я не знаю, кто она.
- А что же вы тогда описывали? Кто эта женщина? Это она. А кто этот человек, который «я»? «Я пришел, я сказал, я обнял»? Кто? Ну, кто? Вы!
- Эльза! – сказал Сергеев. – Это вымышленные персонажи. А этот самый «я» - тоже вымышленный герой-рассказчик. Тут все выдумано.
- Нельзя вот так все выдумать.
- Еще как можно! Все писатели так делают.
- Не надо! – сказала она. – Все писатели пишут из своей жизни. Вам кажется, что вы выдумали – а на самом деле вы всё берете из воспоминаний. Я вам точно говорю.
Так что не отпирайтесь.
- Я не отпираюсь, - вздохнул Сергеев.
- Но вы пишете много неправды. Вот про вашу первую встречу. Что якобы это была Вена. Но я-то вижу, что это был Будапешт. Гостиница на острове, всё, прокол. Дальше. В Москве вы якобы гуляли в Сокольники. Хотя на самом деле это был Парк Горького, потому что там набережная. Дальше. Я видела интервью с вами, вы стоите на фоне окна. Торчат ветки деревьев, то есть пятый-шестой этаж. А написано: «Мы стояли, обнявшись, у окна моей комнаты, бесконечные панельные дома во весь окоем, московская окраина, пятнадцатый этаж». Какой еще окоем, вы что? И главное: «мы встречались в первую половину дня, между девятью и двумя, когда ее дочь-пятиклассница была в школе». А у меня именно в пятом классе была вторая смена, потому что в школе ремонт! А вот это просто стыдно: «темные длинные пряди упали на ее смуглые худые плечи». Мама была светленькая, с аккуратной стрижкой, и очень белокожая. Не толстая, но уж не худая! То есть вы нарочно писали все наоборот, чтоб никто не догадался? Но я все сразу поняла.


Она говорила напористым полушепотом, поставив локти на стол и близко-близко придвинувшись к нему.
Сергеев понял, что лучше со всем соглашаться, чтоб отвязаться поскорее.
- Да, - сказал он, изобразив смущение. – Да, вы правы. Я, в общем-то…
- Вот, - сказала Эльза и откинулась в кресле. – Ну, сознавайтесь!
Сергеев с ходу – профессионал все-таки! – сочинил историю о своем романе с красавицей-блондинкой. Они впервые встретились в Будапеште, в Москве назначили встречу в Парке Горького. Потом он ее повел к себе, и они любили друг друга под шелест лип, заслоняющих окна, это было после обеда, пока ее дочь в школе, во второй смене.
- Похоже на правду, – сказала Эльза. – Но не очень.
- Почему? – обиделся Сергеев.
- Потому что вы с ней встретились в Петербурге. Познакомились еще в поезде, когда ехали туда. А в Москве гуляли в Измайлове. Потом пошли в гостиницу – там стоят такие высокие башни. Корпус Альфа, корпус Бета и так далее. Взяли номер на пятнадцатом этаже. Вот откуда «бесконечные панельные дома во весь окоем», поняли?
- Нет, - сказал Сергеев. – Не понял.
- Я тоже, - сказала она. – Потому что всё это неправда. Вы все выдумали. Не было случайного знакомства, внезапной любви, свиданий тоже не было, ни у вас дома, ни в гостинице. Ничего не было!
- Ну, наконец-то! – выдохнул Сергеев. – Я вам уже целый час объясняю, что все это – литература. Художественный вымысел. Слава богу, дошло!
- Выдумка? – спросила Эльза.
- Выдумка, – подтвердил Сергеев.
- Прямо вот от первого до последнего слова?
- Да!
- Тогда скажите: зачем вы всё это выдумали про мою маму?
- Да не знал я вашу маму!!! – заорал Сергеев.
- Юпитер, ты сердишься, - сказала Эльза. – Значит, ты неправ.
- Хорошо, сдаюсь, – сказал уставший Сергеев. – Когда-то давно я был в нее влюблен. Она играла мною. Приманивала и отталкивала. Потом бросила. И вот я решил отомстить. Написал рассказ, как будто она ко мне бегает от мужа. Нравится?
- Вполне, - сказала Эльза. – Поставим точку: как ее звали?
- Лена, - сказал Сергеев, чтоб не ошибиться.
- Какая еще Лена? – всплеснула руками Эльза. –У вас что, склероз? Вы же еще не такой старый!
- И зачем это я вас слушаю? – сказал Сергеев, вставая. – Сразу послать бы вас к черту.
- И зачем это вы меня слушаете? – иронично отозвалась Эльза, не трогаясь с места. – Сразу бы послали меня к черту! А вы как будто оправдываетесь. Значит, точно что-то было!
Сергеев чуть не заплакал.
- Ничего, ничего! – почти сочувственно сказала Эльза. –У вас есть с собой блокнот и авторучка? Отлично. Я вам все расскажу, как это было на самом деле. Готовы?
- Готов, - сказал Сергеев.
- Тогда начали, - сказала Эльза. – Значит, шестнадцатого июня тысяча девятьсот девяносто… - Вдруг у нее тенькнуло сообщение в айфоне. Она покосилась на айфон и вскочила, подхватив сумочку и плащ. – Простите, я должна бежать!
- Куда же вы? – крикнул Сергеев ей вслед. – Постойте!
- Отбой! - на ходу крикнула она. – Наплевать и забыть!


Сергеев махнул рукой, засмеялся, посмотрел ей вслед, покрутил пальцем у виска, позвал официанта, расплатился, допил кофе и вдруг всё вспомнил.

учись, мой сын!

ПАРАДОКСЫ ЖИТЕЙСКОЙ МУДРОСТИ

№ 6.


Одна женщина рассказывала:
- В седьмом классе я была влюблена в одного мальчика из восьмого. Долго и безнадежно. Он на меня внимания не обращал: мелкота. Но в восьмом я резко так повзрослела, и теперь он в меня влюбился. Как бы по-новой. Он же не знал, что я в него целый год была влюблена. Ухаживал, после уроков ждал. Но я его оттолкнула: потому что шпана. У него уже три привода было. И школьная форма с заштопанными дырками на локтях. Зачем это мне? Потом он сел в колонию. Воровство, наркотики. Потом, говорят, по второму разу. Так и пропал. А через двадцать лет я его встретила в Германии. Во Фрайбурге, в ресторане "Ди Альте Энотек". Старая винотека. Вижу - он! Ну, теперь он ух ты ах ты. Весь такой инглиш - твидовый пиджак, оксфордские ботинки, бабочка в клеточку, сигара, перстень с черным камнем. Я прямо язык проглотила. Вот это да! Смотрю на него во все глаза...
- А он что? - спросил я.
- Да ничего, - сказала она. - Присмотрелась - нет. Всё-таки не он.

l'éducation sentimentale

ДУШ

- Только надо, чтоб номер был с ванной, а не с душевой кабиной, - сказала одна моя знакомая. Разговор был о ее приезде в Москву из-за границы, где она жила последние годы. На пару недель, поэтому речь шла о гостинице.
- Обязательно? – спросил я.
- Обязательно, - она отпила вино из бокала. – Никогда не принимаю душ. Только ванна. Без вариантов.
- Строго!
- Рассказать, почему? – она отхлебнула еще. Я кивнул. – Страшная история, вообще-то. Жалостная! Но мужикам полезно поплакать. Так вот. Было мне двенадцать лет… Двенадцать лет, ты понимаешь?
Мне стало неприятно. Но что поделаешь, сам нарвался с вопросами. Теперь, значит, придется слушать, как ее соблазняли или насиловали в двенадцать лет.
Но нет.
- Мама моя очень правильно меня воспитывала, - сказала она. – Особенно в смысле заботы о себе. В смысле чистоты и порядка. Чтоб все было стираное и наглаженное. От носочков до пионерского галстука. Воротнички кружевные, платочки носовые, о трусах и майке и не говорю. Чтоб голова была мытая, и ногти чистые. И каждое утро – душ. И вот один раз я чуточку проспала, немножко завозилась с тетрадками, там нужно было буквально один примерчик дорешать… в общем, я пропустила душ. Просто лицо сполоснула, быстро съела бутерброд с сыром, надела форму, повязала галстук, рожу перед зеркалом скорчила, нос наморщила, я всегда перед выходом так делала, вот так!
Она смешно и мило наморщила переносицу, так что я потянулся к ней и сделал вид, что чмокаю её прямо туда, в это чудесное местечко между носом и бровями. Я ведь её еще школьницей помнил.
- Да отвяжись ты! – она меня отпихнула довольно сильно и, как мне показалось, зло.
- Да ты что! – возмутился я. – С ума сошла?
- Ну, извини! – она перевела дыхание, допила свой бокал, протянула мне, чтоб я подлил ей вина. – Плесни чуточку. Прости. Вот. Был уже май месяц, тепло, я уже ходила без куртки. Взяла портфель, и уже пошла к дверям, как вдруг из своей комнаты выскочила мама. Она меня со второго класса не провожала в школу, она говорила, что приучает меня к самостоятельности. Мама выскочила и как заорет: «Душ принимала?» Наверное, она всё слышала. То есть она не слышала, как я в душе плескаюсь, и вот подстерегла. Настигла. «Душ принимала?!». «Ой, мамочка, прости, я завозилась, я не успела, я как из школы приду, сразу в душ пойду», ну и все такое. А она меня схватила за руку – железная была у нее рука, я только тогда почувствовала. Потащила в ванную. У меня в руке портфель, я в ботинках. Она портфель у меня выдрала, схватила меня в охапку, прямо в школьной формк ботинках поставила в ванну и пустила душ. Я так охуела, что даже пикнуть не смогла, стояла, не шевелясь. Остолбенела, окаменела. Даже заплакать не успела. Мама меня из ванны вытащила, с меня вода течет, она мне в руку портфель и поволокла к двери. «Теперь, - говорит, - запомнишь, что от душа никаких отговорок не бывает!» И вытолкала меня за дверь. Ну, я немножко постояла в подъезде, пока вода стечет. Пошла в школу. Побежала, чтоб скорей просохнуть. В школе сказала, что меня только что поливальная машина облила. Так со смехом сказала. Ну, все посмеялись, вот и всё…
- Не простыла?
- Нет.
- Ну и слава богу, - сказал я. - А что мама?
- Да ничего мама. Я ей вечером сказала: «Мамочка, а можно я лучше буду в ванне мыться, а не в душе?» «Да пожалуйста. Только вставать будешь на пятнадцать минут раньше. Пока воду нальешь, пока сольешь, пока ванну сполоснешь. Ну и ложиться тоже, не в десять, а без четверти». «Хорошо, мамочка».

Хотя ничего хорошего. Моя знакомая сильно пила, а потом, уже в немолодом возрасте, покончила с собой.
История ужасная, но, увы, подлинная.

питерские

БРОДСКИЙ И ПУТИН

Недавно я прочел, что Бродский сказал о Блоке:
"На мой взгляд, это человек и поэт во многих своих проявлениях чрезвычайно пошлый".
Что это значит? Это еще раз указывает на то, что Бродский в поэзии - это как Путин в политике. Зачищал вокруг себя поэтическое поле. Как Путин - политическое. Путин ведь величайший политик, ловчайший и умелейший, и это должны признать даже те, кто его совсем не любит. В частности, он велик еще и потому, что смог сформировать всенародное мнение о своей полнейшей безальтернативности. "Если не Путин, то кто?" Так же и Бродский. Есть Бродский - айсберг, Монблан, громада, небожитель, нобелиат. И все остальные вокруг. Смешно же сказать - "если не Бродский, то Кушнер (или, скажем, Ирина Евса или Максим Амелин)" - при всем моем личном интересе и почтении к творчеству указанных поэтов. Но сказать так - как-то язык не поворачивается. Все равно что: "Если не Путин, то Борис Титов (или Катя Гордон)".

Но всё это само собою не получается. Бродский говорил своему другу Евгению Рейну: "Наверху места мало, надо постоянно вести оборонительные и наступательные бои". Он в своем самом первом интервью за границей низводил Чухонцева с пьедестала первого московского поэта. Тогда среди ценителей неофициальной позии считалось: первый питерский поэт - Бродский; первый московский поэт - Чухонцев. Наверное, Бродского не устраивало такое двоевластие... Он мешал публикациям Аксенова и Саши Соколова. Упорно боролся с Евтушенко.

Иногда говорят: Бродский не мог завидовать Евгению Евтушенко. Еще как мог! Мы ошибаемся насчет зависти, мы думаем, что бронзовый медалист завидует серебряному, а тот - золотому. Что миллионер завидует миллиардеру, и т.д. Так тоже бывает, но это не зависть, а конкурентный зуд. Настоящая зависть асимметрична. Люди завидуют не тому, чего у них мало, а тому, чего у них нет и никогда не будет. Богатый завидует красивому, красивый - талантливому, талантливый - популярному. Вот это последнее ("талантливый завидует популярному") и есть случай Бродского и Евтушенко. Бродский, конечно же, вряд ли завидовал Евтушенко-поэту - уж больно они разные. Но Бродский мог завидовать славе Евтушенко, его национальной и всемирной популярности в самых широких массах - от простого народа до министров и генералов. То есть Бродский мог завидовать тому, чего у него никогда не было и быть не могло.
Бродский очень ревниво относился к своей, так сказать, медиа-позиции "первого из первых", и тут уж прозаиков и поэтов, а также классиков и современников - не различал.
Зато вокруг себя (ну прямо как Путин в политике) он сложил группу преданных ему помощников, поклонников, биографов, критиков и литературоведов.

И я вовсе не осуждаю Бродского, как не осуждаю, например, Рокфеллера, давившего своих конкурентов, чтобы стать нефтяным королем Америки. Бизнес есть бизнес, господа. Ничего личного. Ради собственного успеха можно и Блока назвать пошляком, и Горация бездарностью, и Гомера - плодом трудов когорты переписчиков...

внутренняя свобода

КДР

- Ты мне очень нравишься. Но я давно знаю и уважаю твоего мужа. И еще, прости меня, я люблю свою жену.
- А я их ненавижу! Обоих!
- За что?
- За то, что они мешают нам быть вместе. Но я с ними разберусь!

КДР - это "Кровавый Дамский Роман". Хочу почитать книгу, где женщины убивают мужей и соперниц.
Конечно, такую книгу можно написать самому.
Но я вряд ли смог бы. Мне не хватает внутренней свободы, чтобы писать вот так:

"Леокадия неслышно вышла из-за портьеры и невольно залюбовалась роскошным телом Аглаи, которая спала обнаженной, раскинувшись на резной ампирной кровати с крылатыми золочеными сфинксами вместо ножек. Грудь Аглаи вздымалась, ее ресницы вздрагивали. Наверное, она видела сладостный сон. Наверное, как раз в этот миг ей снился Филипп, его нежные и могучие ласки. Бедра Аглаи раздвинулись, ее лоно затрепетало. Леокадия подошла на два шага ближе, усмехнулась и подумала, что через секунду это прекрасное, пышущее негой тело, ласкать которое мечтали сотни мужчин, - оно превратится в остывающий труп, который потом брезгливо нарядят и спрячут в узкий деревянный ящик. А эти вожделевшие его мужчины скучной чередой, сухо кланяясь и отводя глаза, пройдут мимо него во время траурной церемонии... Леокадия облизнула пересохшие губы, достала из-за корсажа дамасский кинжал, наметила точку - родинку над левой грудью, и, скользнув пантерой к постели, взмахнула тускло блеснувшим лезвием..."

Конечно, можно постараться.
Но я боюсь, что вот две-три странички смогу так написать, а потом, против собственной воли, начну подпускать серьёзу. Философии, морали, искусства, политики. Реалистического пейзажа. Социальной достоверности.
И всё развалится к черту. Внутренней свободы нет у меня, я же говорю.
ДВА ЧАСА И ПЯТЬ СЕКУНД

На днях сидел в кафе с одним своим знакомым. Он так долго и вдумчиво размышлял, брать суп или нет, что я засмеялся:
- Юлий Цезарь перед Рубиконом.
- Да, да, - кивнул он. – У меня так бывает. Иногда двух часов не хватает, чтоб принять пустячное, в сущности, решение. Пустячное, но очень приятное: например, пойти с девочкой к ней домой, когда она позвала? Или не пойти?
- Ты что, дурак? – удивился я. – Конечно, пойти!
- Ну да, да. Но! Но если ты так прямо бросишься по первому приглашению, то может оказаться, что ты не так понял… Что тебя звали вовсе даже не трахаться, а поговорить о прекрасном и высоком. А если откажешься – другой раз не позовут. В общем, Сцилла Марковна и Харибда Петровна: риск показаться глупым кобелем или скучным импотентом.
- Понял, - сказал я. – Но ты расскажи, что хотел.
- Да! – сказал он. – Так вот. Была когда-то у нас на факультете девочка. Красивая, приятная, давно мне очень нравится, и вот один раз после занятий я подхожу к ней и открытым текстом леплю: «Ты мне очень нравишься». Беру её за руку, перебираю пальчики, а она мне говорит: «Проводи меня до дому», причем с таким очень отчетливым выражением лица говорит. Ясно, что у нее дома никого. Кажется, она даже на это как-то этак намекнула. В общем, я всё понял. «Хорошо, - говорю, и руку её не отпускаю. – А где ты живешь?» «В начале Дмитровского шоссе» - и мне в ответ пальцы перебирает. Прямо берет мой указательный палец, и зажимает, и гладит. Ого, думаю!
- Тут надо сажать ее в такси и вперед, - говорю я. – Пока она не передумала.
- Конечно! – говорит он. - А денег нет, как назло. Вернее, есть рубль с мелочью, а вдруг там набьет рубль пятьдесят? Это же стыд-позор! А в метро ехать, и потом на автобусе – как-то совсем не романтично. Тесно, потно, шумно. Она как будто все сама поняла и говорит: «Пошли пешком!». Пятница. Конец ноября. Холодно, снег и ветер. Она берет меня под руку. Идем. Сначала по Горького, потом на Чехова мимо кино «Россия», потом через Садовую на Каляевскую, на Новослободскую… Я уже дома линеечку к карте приложил – господи твоя воля! почти восемь километров! Пешком! Снег в лицо! Уши мерзнут! А она держит меня за руку и молчит. А я говорю, говорю, говорю, рассказываю, чем увлекаюсь в научном смысле, потом про поэзию. Тут она наконец слово проронила: «Почитай чего-нибудь!» Я читаю, с выражением, громко, на всю улицу, а снег прямо в пасть!
- Прохожие, небось, оглядываются?

- Да нет, стихи я уже на Новослободской читал, там народу почти не было. Да. Закончил читать Гумилева, про трамвай, и тут она мне говорит: «Стой». Стала мне шарф поправлять. «А то, - говорит, - ты у меня простудишься». Обрати внимание: «Ты у меня». То есть я у нее, понимаешь? То есть она меня уже вот слегка присвоила. С одной стороны, приятно. Но с другой – как-то настораживает. Поправила мне шарф, стоит, на меня смотрит, лицо ко мне подняла. Хорошая девочка. Но я целоваться не полез. Просто ей плечи легонько так сжал: «Спасибо». Хорошо. Чудесно. Идем дальше, темнеет, она молчит. Ну хоть бы звук издала! Я, чтобы забить паузу, начал про свою семью рассказывать. Мама-папа, дедушка-бабушка, брат и дядя, где живут, кем работают, даже сколько получают! Приврал про дедушку, что он генерал-лейтенант. Хотя он генерал-майор. Ну, папа доцент, дядя главный инженер, брат кандидат наук… Собака Вальтер, кошка Муся, дача в Валентиновке, машина «Волга»…
- Ишь ты! Запомнил, что говорил! – сказал я.
- Да я говорил, как есть. Что тут запоминать? - сказал он.
- Ладно, - сказал я. – Ну и?
- Ну и вот. Но где-то на середине Бутырской улицы я вдруг сообразил, что она о себе ничего не рассказывает. Чем увлекается, у кого курсовую пишет, какие книжки любит… Или вот про свою семью ничего не говорит, в ответ на мои рассказы.
- Наверное, у нее не было дедушки-генерала и папы-доцента, - сказал я. – Вдруг она стеснялась, что у нее родители совсем простые люди. По сравнению с твоими.
- Это же было еще в СССР! – громко возмутился он. – Я бы на ее месте гордился. Вот, глядите на меня, я девочка из простой рабочей семьи, а студентка филфака! Покосился на нее: нет, брат! Судя по дубленке и сапожкам, далеко не рабочие и даже не инженеры. Ой-ой-ой! Куда там! Но не в этом дело. Хрен бы с ними, с родителями. Просто какая-то скрытная. А я-то уж размяк – какая девочка, и к домой позвала, и шарфик поправила, и под руку держит. А о себе ничего не рассказывает. Враги партизанку поймали. Что за манеры? Ну и черт с ней! Как-то сразу у меня все опустилось. Как будто выключилось. Я с разгона дальше что-то болтаю, а на душе уже как-то не так.
- Ты что! – сказал я. – Она, наверное, думала только о том, что вот сейчас будет! Она все это себе воображала, наверное. Поэтому и говорить не могла.
- Не знаю, - сказал он. –В общем, дошли до её дома, зашли в подъезд, и тут она мне строго так говорит: «Спасибо, что проводил, пока». Ага, думаю. Ждет, чтоб я ее стал уговаривать. Чтоб я ее обнял, стал тискать, целовать прямо тут перед лифтом, чтоб стонал ей в ухо: «Я тебя люблю, ну пойдем, ну прошу тебя». А потом в квартире начнется: «Ой, не надо! Ой, я девушка! Ой, а ты меня правда по-настоящему любишь?». О, господи! Поэтому я так же строго ответил: «Пока». Повернулся и убежал.
- Интересно, - сказал я.
- Да. Пока шли по Горького, по Чехова, по Каляевке – я уже всё себе представлял во всех подробностях. Такая девочка! Красивая, хорошая, ласковая. А на Бутырской вижу – тупенькая упакованная «герла», ничем не интересуется, двух слов связать не может, на филфак ее, видать, по сильному блату пихнули… С такими скучно в койке. Особенно в первый раз.
Я вздохнул.
- А может быть, я просто сильно ссать хотел, - тоже вздохнул он. – Представляешь, входим, квартира, небось, маленькая, я бегу в туалет, и она слышит «дрррр!». У нее весь секс пропадет. И у меня тоже. Позор и стыд, кошмар и ужас. Но ничего. Мы с ней потом все-таки поженились. Но ненадолго.