?

Log in

No account? Create an account
Как сильно они нас любят!

Один человек сильно разочаровался в своем друге. Решил, что это не друг вовсе, а настоящий негодяй и последняя сволочь. И что с ним надо окончательно порвать. Не общаться и не встречаться. Никогда! Ни разу! Поэтому он сначала долго звонил ему домой, потом на работу, выяснил, что он в командировке довольно далеко и надолго, и поэтому он взял билет на самолет, а потом долго искал гостиницу, где он остановился, потом часов шесть ждал его у дверей номера, а когда тот появился – сухо произнес: «Ты сволочь и негодяй! Понял?»
И гордо вышел прочь.
Что сие означает?
Сие означает, что данный персонаж просто жить не мог без своего друга. Был к нему ужасно привязан.
Хотя, казалось бы: не хочешь общаться – не общайся. Сам не звони, а на звонки отвечай торопливо и сухо. Но нет! Обожаемый объект не отпускает. Хочется все время быть рядом, все время обозначать свое небезразличие.
Такое бывает и в политике.
Взять, например, партию «Союз Правых Сил».
Вряд ли кого-нибудь еще так поливают. Особенно усердствуют в поливе именно те, кто считает себя людьми образованными, социально успешными, демократически настроенными, что особенно важно. Свободолюбцами и искателями истины.
Ну, казалось бы – есть какая-то там партия. Были какие-то мальчики в штанишках. Когда-то, где-то, как-то отметились на пегом политическом горизонте России. Какие-то там реформы. Реформишки. Реформулечки. Ерунда, одним словом. Проехали.
Но нет. Куда там. Ехать еще долго. Конца не видно.
Кто разрушил великую державу? СПС. Кто виноват, что мужики пьют, а бабы не рожают? Кто сдуру попер в Госдуму? СПС. Кто опять осрамился, облажался, спотыкнулся, сглупил, сморозил, сбрендил, шмякнулся, так что брызги в стороны летят? СПС. У кого нет никаких шансов ни на что? У СПС.
И вот так -7х24.
Любят. Жить не могут без.

ПОДЛИННОСТЬ

- Где ты был? С кем ты там был? Зачем ты там был? – набросилась Наташа на Митю, едва он переступил порог квартиры.
Митя вздрогнул, но тут же взял себя в руки.
- Раз ты два раза сказала «там», значит, ты сама прекрасно знаешь, где я был. Да, я был там. Зачем? Просто так. Захотелось.
- С кем?!
- Ни с кем. Один. Сам с собою, - он сел на табурет у вешалки, снял ботинки, надел домашние туфли, встал, улыбнулся, обнял Наташу.
Она вырвалась и побежала в комнату.
Потому что одна знакомая час назад прислала ей фото: ее муж Митя сидит в концертном зале и с важным задумчивым видом слушает что-то жутко классическое: на сцене виден был кусочек оркестра – какие-то скрипачи.

Это было как нож в спину.
Потому что она обожала Митю именно за его полную нетронутость в смысле культуры – литературы, искусства, музыки и даже кино чуть сложнее «Семейки Симпсонов». Митя был прост и чист. Добр и мил. Программист в солидной фирме, очень хорошая зарплата, отлично водит машину, умеет разобраться с домашней техникой, готовит, представьте себе, охотно и довольно вкусно, но вот и все.
Придет домой, несколько историй про начальство, про ребят на работе, ужин, долгое обсуждение соуса для макарон, телевизор и спать – в прямом и переносном смысле.
Вот и хорошо. Не жизнь, а просто рай.
Надежно, спокойно, любовно.

Потому что Наташа настрадалась со своими прежними, два их было, сначала муж, а потом бойфренд на три с половиной года. Хотя она сама окончила переводческий факультет МГЛУ, но эти ее достали.
Один – теоретический лингвист с вулканическими писательскими амбициями, все время кипящий гневом по поводу бездарности всей современной литературы. Ушел от нее, потому что она его, видите ли, не понимала, а она его любила, между прочим! Чуть было не собралась рожать! Слава богу, это была просто задержка.
А второй – вообще не пойми кто. Он и сам про себя не знал, кто он и зачем. Читатель умных книг, болтун и спорщик, жил за счет двух сдаваемых квартир, наследство от тетушек. Но целыми днями болтал о дискурсе и постмодерне, сыпал фамилиями. Хвастался, что на сдаче квартир имеет 130.000 в месяц, но Наташа этих денег почти не видела, и сама набивала холодильник, и покупала ему трусы и носки. Правда, он платил коммуналку и за летний отдых, что да, то да. Но изменял ей с такими же курящими болтушками, и на четвертый раз Наташа его выгнала.
«Нормального человека! – рыдала она по телефону своей лучшей подруге Насте. – Чтоб без дискурса! Без артхауса! И без истерик!» «А также без эм-пэ, но с жэ-пэ?» - иронизировала подруга (то есть без материальных проблем, но с жилплощадью). «Ну а как же? Не бомжа быдланского все-таки!» «Задача!» - смеялась подруга.
Ни от кого сочувствия не добьешься.
Но тут внезапно подвернулся Митя. Красивый, приятный и без фокусов. Надежный, спокойный, простой. Мечта всей жизни.
И вдруг такая подлость.

Митя вошел в комнату вслед за ней, сел на диван. Наташа захлопнула ноутбук и спросила:
- Как это – просто так захотелось? Правду скажи. Если ты меня, - она сглотнула и сказала: - Если ты меня любишь.
Она ненавидела все эти высокие жалкие слова, и никогда их не говорила. Но тут уж пришлось.
- Да вот так как-то, - сказал Митя. – Потому что я люблю Моцарта в аутентичном исполнении. У меня есть все записи аутентистов. И не только Моцарта. Баха, Гайдна и Вивальди. А это самый лучший оркестр из Зальцбурга, они играют на подлинных инструментах, и струны натягивают, как тогда. Слабее гораздо. Дирижер Антонин Шиглер-Феретти. И тебя я тоже люблю. Ты же знаешь.
- Зачем ты меня обманывал? – заплакала Наташа.
- Ты мне очень понравилась. Я в тебя сразу влюбился. А потом Настя сказала…
- Когда это она тебе сказала? При чем тут она?
- Господи! Мы же втроем в кафе сидели. Ты пошла в туалет, а она мне быстренько сказала, что тебе нужен такой мужик типа, грубо говоря, «Манька, щец! Манька, в койку!».
Наташа заплакала еще сильнее.
- Ну что ты расстраиваешься! - огорчился Митя. – Я же знаю, что ты на компе тайком смотришь… Сплошной артхаус.
- Ты схачил мои пароли?!
- Ну прости, прости, прости меня… - он встал перед ней на колени.
Она нагнулась к нему.
Они обнялись и поцеловались.

В общем, стали они жить-поживать дальше.
Вроде все хорошо. Не надо притворяться. Можно вместе ходить на концерты аутентистов, вместе смотреть артхаусное кино, обсуждать Бэнкси и Ай Вэйвэя.
Хорошо, да. Но уже как-то не так.
Впрочем, пока еще не развелись.
КОМЕДИЯ ДЕЛЬ АРТЕ

Павла Николаевича Саруханова назначили директором ФПП, Фонда перспективного планирования. Он встречался с Шефом. Шеф сказал, что будет его вызывать примерно раз в месяц.
Выше – только звезды!
Поэтому Саруханов решил сходить поужинать в ресторан с женой Ниной. Нашли в интернете какой-то новый-клевый, под названием «Карло Гоцци». Переулок был перерыт – машину оставили на углу. Дошли до входа. Красиво: маски всяких Труффальдино и Панталоне. У дверей стоял швейцар – крупный молодой человек.
Саруханов двинулся было вовнутрь, но тот оглядел его и почему-то не посторонился.
- Добрый вечер, - сказал Саруханов.
- Извините, - ответил швейцар. – У нас сегодня мероприятие.
- Вот! – сказала Нина. – Надо было заказать столик!
- Как-то я не подумал, – огорчился Саруханов. – Но у вас же там почти что пусто, - он попытался заглянуть швейцару через плечо. – Какое еще мероприятие?
- Скоро начнется, - сказал тот, заслоняя вход.
Наверное, Саруханов взял бы жену под руку и ушел, они нашли бы, где поужинать, но вот беда – к дверям подошел какой-то седой мужик в сопровождении двух девиц. Швейцар встал боком и пропустил их.
- Что ж нам делать? – спросил Саруханов.
- Тут вокруг очень много хороших кафе. Вкусно, уютно, недорого, - негромко и отчетливо ответил тот.
- Спасибо, - сказал Саруханов и слегка побледнел.
- Паша, ты только не волнуйся, - сказала Нина.
Саруханов отошел на десяток шагов.

Достал телефон.
Набрал свой офис.
- Светлана Васильевна, - сказал он дежурной по секретариату. – Есть такая точка общепита, называется «Карло Гоцци». Соедините меня с директором, или кто у них там за старшего.
Буквально через три минуты в трубке раздался вежливый и чуть возбужденный голос: «Здравствуйте, уважаемый Павел Николаевич, я очень рад вашему звонку, мы всегда рады таким гостям, чем я могу быть вам полезен?».
- Вы где? – строго спросил Саруханов.
- Как раз сейчас на работе, в нашем ресторане.
- Жду вас снаружи.
Выбежал мужчина лет сорока в отличном костюме, стал жать руку, приглашать зайти вовнутрь. Нина с гордостью поглядела на Саруханова – вот какой у нее муж, все может разрулить в три минуты! – но Саруханов спросил, указывая на швейцара:
- Почему он нас не пропустил?
- Он? Вас? Что вы! Недоразумение! – заулыбался директор и сверкнул на швейцара глазами.
- Пусть он сам скажет, – у Саруханова играли желваки на скулах. – Ну! Словами! – обратился он к швейцару. – Фейс-контроль? Дресс-код? А? Рожа моя не понравилась? Одежка не та? Не слышу!
Кстати, лицо у Саруханова было землистое, некрасивое, мрачное, с большим шрамом над верхней губой, отчего усы росли косо. И клетчатый пиджак с отвисшими карманами – Саруханов не любил носить портфель, и напихивал в карманы все свои айфоны и блокноты.
- Мы его накажем, - сказал директор.
- Выгоните его, - сказал Саруханов. – Прямо сейчас. Чтоб я был уверен. А то сами знаете, налоговая свирепствует… И напишите мне на бумажке, как его зовут. Я прослежу, чтоб он в Москве не работал. Мне с ним неприятно в одном городе.
- Паша! – всплеснула руками Нина. – Ты только не волнуйся!
Швейцар, набычась, смотрел на Саруханова. Потом повернулся и пошел прочь.
- Какой ты строгий, - сказала Нина. – Даже слишком.
- Распустили мальчиков! – хмыкнул Саруханов
Сел за столик и стал читать меню.
Но назавтра велел поставить этому парню прослушку на мобильник. Так и есть. Он проклинал Саруханова и клялся братьям и своей девушке, что найдет его и набьет ему морду. Что делать? Проще всего подкинуть наркоту. Но он всё поймет, выйдет после отсидки и станет мстить. Значит, просто тихо ликвидировать. Но братьям и девушке всё сразу станет ясно, и они будут мстить. Кстати, девушка была его невестой. Не исключено, что она уже беременна. Родится ребенок, и тоже станет мстить. Представляю себе, - подумал Саруханов, - мне будет шестьдесят, и тут на голову свалится двадцатилетний мститель. Поэтому надо составить список на ликвидацию. Сам этот хам, его девушка, два брата. Проверить насчет родителей. То есть от четырех до шести человек, не считая возможного эмбриона. Серьезное дело. Шесть человек, причем пятеро чисто профилактически. Не то, чтобы жалко, но как-то слишком. А не ну ли его на хер, мудака?

- Ну его на хер, мудака, - прошептал Саруханов и не стал доставать из кармана телефон.
Тем более что на самом деле его назначили старшим научным в РГГУ, а вовсе не директором в каком-то выдуманном Фонде перспективного планирования.
Так что они с Ниной отлично поужинали в «Старлайте».
ОСТАНОВКА «ПИВЗАВОД»

Его дедушка был академик, физик-ядерщик, без доклада входивший к Брежневу, когда тот был секретарём ЦК КПСС по оборонной промышленности. Отец был тоже физик и тоже академик, и тоже по этим самым делам. Отец хотел, чтоб сын продолжал династию. Собственно, в семье это не обсуждалось, это было заранее установленным фактом - поэтому он окончил Физфак МГУ, а потом отец послал его набираться опыта в знаменитую Лабораторию Пятнадцать при Шестом ОКБ Второго Управления.
Ему нравилась теоретическая физика и её конкретные приложения, которые разрабатывались в Л-15, но саму работу он не любил. Работу не в смысле - размышления и эксперименты, а в смысле - всю сопутствующую обстановку. У него тошнота подкатывала к горлу всякий раз, когда он выходил на конечной станции метро (тащиться по московским пробкам на машине не имело смысла), садился на маршрутку и ехал буквально пять минут до остановки с обидным названием «Пивзавод». Ну, или шёл пешком, если была приятная погода. Вот он, этот чертов пивзавод, а напротив, через узкое шоссе - длинный высокий забор. Еще сто метров по проулку, проходная, а там - унылый блок в стиле шестидесятых, стекло-бетон. Бетон посерел и обшарпался, стекло не мыли месяцами, а внутри - низкие потолки, дешёвый линолеум, и в каждой комнате - сосредоточенные, умные, неважно одетые, плохо подстриженные люди сидят, уткнувшись в мониторы. Коллеги ему не нравились за помятость и неэлегантность, а главное - за узколобость, которая странным образом сочеталась с их профессиональной почти что гениальностью. Говорить с ними о деле ему было трудновато - он пасовал, он был самый младший, он только запланировал кандидатскую, а это были уже зубры, хотя старше него всего лет на десять. А когда он заводил разговор о премьерах, новых книгах и выставках - тут пасовали они, смущенно разводили руками, но это смущение казалось ему деланным. Казалось, что они его презирают - за красивый костюм, дорогой портфель, нежный одеколон. За интересы вне и помимо работы.
От этого ему все время хотелось домой, в уют их огромной квартиры в доме с гранитными колоннами и статуями на карнизах. Хотелось сидеть в большой гостиной, читать, курить дедушкину трубку - старый тяжёлый «Данхилл» классического фасона. Все было прекрасно в таких вечерах у книжной полки, кроме одного - завтра снова на работу.
Иногда он предательски думал, что после смерти отца - а отец был сильно немолод, он был поздним ребёнком – он немедленно уйдёт из Л-15. Вступит в права наследства, продаст дачу в Барвихе и заживет на эти деньги в своё удовольствие, а если денег будет не хватать - можно будет помаленьку продавать картины Пименова и Фалька из дедушкиной коллекции. Иногда ему становилось стыдно таких планов, и он клялся сам себе, что защитит две диссертации и откроет что-нибудь этакое, имеющее большое оборонное значение, не посрамит фамилию. Но назавтра снова была работа, снова неуютное здание, низкие потолки, снова поразительно умные, но нелепо и бедно одетые коллеги. Нет, к черту, к черту, к черту...

Её мама была уборщица на пивном заводе, хотя сначала была нормальной дробильщицей, но получила травму руки, уже когда дочке было пять. Куда деваться? Площадь служебная, но хорошая - отдельная однокомнатная квартира в пятиэтажке. Начальник цеха, добрый человек и по совместительству папа её девочки, перевёл в уборщицы и как-то намухлевал с приватизацией. В хорошем смысле намухлевал, то есть сделал, чтоб эта квартира стала в собственности мамы и дочки. Но сказал, что на этом алименты кончаются, потому что у него своих трое и жена больная. Правда, он скоро умер, потому что был сильно немолодой.
Она любила маму за её любовь и доброту, но свой дом ненавидела всей душой. Особенно остановку «Пивзавод», три хрущёвки рядом, и унылый длинный забор через дорогу, с проходной, куда по утрам бежали очкастые бородатые люди - евреи, по всему видать. Ребята в школе говорили, что там секретный атомный институт. Но вообще все смеялись над ней и девчонками из пивзаводских домов, и звали их «пивзáми». «Эй, ты, пивзá!» Хуже, чем «овца». Иногда приходилось драться.
Поэтому у неё была главная мечта - слинять отсюда. Убежать. Вырваться. Переехать в другое место, где красиво, чисто и вежливо. Поэтому она после школы закончила курсы официантов и пошла работать в гостиницу с рестораном под названием «Кабальеро». Работать было тяжело. Мало того, что весь день на ногах и улыбаться, мало того, что нужно прийти раньше, чтоб накрыть столы, а уйти позже, чтоб зарядить посуду, бокалы и приборы к завтрашней смене, мало того, что она была там самая младшая, и на ней ездили верхом, унижали её, просто чистая дедовщина! Мало этого, к ней приставали и клиенты - ну, этих-то легко отшить - и старшие друзья-товарищи, и начальство, и в гостиничные бляди записать старались - но она отбивалась упрямо и ежедневно. В общем, страшное дело. Но работа ей нравилась. Потому что там было красиво, чисто, мыто и наглажено, пахло свежестью, цветами, хорошими духами и дорогими коньяками. И даже мерзкие мужики и пьяные бабы в ресторане, и норовящие ущипнуть за жопу начальнички - все равно они были красивые, модные, богатые, и спасибо судьбе за то, что она работает с ними рядом. Каждое утро, садясь в маршрутку на остановке «Пивзавод», или в хорошую погоду идя к метро пешком, она чувствовала, как ей становится легче дышать. Потому что через час она войдёт в ресторан «Кабальеро», наденет узкую синюю юбку, белоснежную блузку и туфли-лодочки тонкой кожи, повяжет желто-красную, цветов испанского флага, косынку на шею - и от предвкушения этого ей хотелось петь и смеяться.
Иногда она думала, что, когда у неё настанет интересная, красивая и богатая жизнь, она ни за что не вернётся в эту их с мамой квартиру. Ни на секундочку. Даже мимо не проедет! Но потом ей становилось стыдно, и она мечтала, что сделает маме уютный ремонт. Или возьмёт маму к себе, а эту квартиру пусть мама сдаёт, и будет у неё как будто большая пенсия.

«Мужа себе найди настоящего, - говорила ей мама. - Лучше, конечно, чтоб с положением, с деньгами, с квартирой. Вон ты какая красивая! Но самое главное, чтоб был совсем твой! Чтоб ничей больше! Если женатый – сразу нет! Не смей как я! Не вздумай как я!»

«Главное, не ищи себе девочку из нашего круга, - говорил ему отец. - Женись на нормальной молодой женщине. Как говорится, из простых, это самое лучшее. Я о многом жалею. Я очень любил твою маму, царствие ей небесное, но боже, как я с ней намучился!»

Конечно, они обязательно должны были встретиться, рано или поздно.
Они встретились на остановке «Пивзавод». Было утро. Он вылезал из маршрутки и увидел, что по тротуару к остановке быстро идёт молодая и довольно красивая девушка.
- Поедете? - он придержал дверцу.
- Нет, спасибо, мне в другую сторону.
Он кивнул и пошёл переходить шоссе, а она зашагала в сторону метро. Он не обернулся, не посмотрел ей вслед. Она тоже не обернулась.

из общих соображений

СУМОЧКА

Мама мне говорила: «Спрашивать у мужчины, почему он не женат – так же неприлично, как спрашивать у женщины, почему у нее нет детей». «Насчет женщины понятно, - возразил я с подростковой доскональностью. – Не смогла родить, большая драма, все такое. Ей тяжело. А мужчине что?» «Ну, - рассмеялась мама, - это все равно, что спросить: дядя, ты гомик или импотент?»
Я запомнил.
Но одного мужчину, умного доброго человека сильно меня старше, я все-таки спросил. Не впрямую, конечно. Тем более что он сам иногда жаловался на свое одинокое житье-бытье. Типа «Пришел домой, а изо всех углов молчание. И чашка там стоит, где я ее вчера поставил». Я сочувственно вздохнул и высказал некое общее соображение, что человек образованный, обаятельный, с отдельной квартирой и неплохой работой всегда может рассчитывать на…
- На женитьбу? – усмехнулся он. – Да, конечно. Но тут другая история. У меня примерно в твоем возрасте (мне тогда было чуть за тридцать, а ему – хорошо за пятьдесят) была девушка. В смысле женщина, серьезная подруга. Звали, разумеется, Лена. Была такая шутка: «У Петьки ребенок родился! – Да? А кто? – Ну, кто, кто? Либо мальчик, либо Леночка!» Я тогда работал в другом НИИ, не там, где сейчас. Была у нас хорошая умная компания: ребята физики, но сильно политикой интересовались, слушали «голоса», друг другу пересказывали. Иногда «Хронику текущих событий» читали, а кто-то даже отваживался перепечатывать. Конечно, самиздатские Шаламов и Солженицын. Плюс Библия на папиросной бумаге, и «Доктор Живаго» по-английски, смешно… Джентльменский набор молодого диссидента. Я в эту компанию не сразу попал. Но когда попал, увлекся. И Лену свою привел. Она прямо ахнула: «Какие люди! Особенно Андрей!» Я даже заревновал. Андрюша был у нас вроде вождь и учитель. Внешне слегка неприятный человек, сухой, злой – но очень умный и надежный. Она ему прямо в рот смотрела. Всегда норовила рядом сесть. Ленка такая немножко нервная была, все время сумочку на коленях держит, теребит латунный замочек. И ему просто в глаза ныряет. Он сначала хмурился, потом, вижу, растаял. Один раз, вижу, он в разговоре слегка как бы случайно ее приобнял, на секунду буквально. Они рядом на диване сидели. Понятно, как мне всё это приятно было. Но я Андрюшу очень уважал. И вообще было бы глупо: мы тут о вторжении в Чехословакию, а ему: «Не тронь мою бабу!». Так что я стерпел. Но было тяжело, конечно. Тем более что мы с ней уже полгода жили, можно сказать, как муж и жена.
- Она ушла к нему? – спросил я.
- Нет, - сказал он. – Однажды собрались, и один парень стал рассказывать, как в воскресенье с другом и еще одним мужиком ездил на дачу, где жил Солженицын. И тут моя Ленка как чихнет! И стала громко носом шмыгать. А потом выскочила в прихожую, возвращается в комнату, в одной руке носовой платок, сморкается на ходу, а в другой руке сумочка. Села оьратно на свое место, рядом с Андрюшей, напротив меня, и говорит: «Ой, простите. Ну что там дальше?»
Андрей вдруг без единого слова берется за ее сумочку и тянет к себе. Она не дает, вцепилась до белых пальцев, и тоже ни звука. Но он вырвал, раскрыл, вытряхнул на стол. Там помада, кошелек, ключи и коробочка, размером в сигаретную. На коробочке красная лампочка мигает. Все понятно.
Мы просто остолбенели.
Андрей приложил палец к губам. И ей жестом показывает: мол, собирай свою спецтехнику и вали отсюда. На дверь пальцем. А она вскочила и в другую комнату. Мы только услышали, как хлопнула балконная дверь.

Выбежали на балкон – все. Шестой этаж. Лежит на асфальте лицом вниз. Рука у нее раза три дернулась, и всё.
- Ужас какой, - сказал я.
- Ужас был потом, - сказал он. – Нас всех потянули за доведение до самоубийства. Всех оправдали, только двоим дали условно – Андрею и мне. А мне на сладкое, – результат вскрытия. Она была беременна, десять недель. Вот, - сказал он, криво улыбаясь. – С тех пор как вижу дамскую сумочку, сразу вспоминаю, как Ленка лежит внизу и как будто рукой по асфальту бьет. Хотя лет через пять – это ушло. Перестало казаться. Я даже к Андрюше домой зашел, посмотрел с этого балкона. Но дамских сумочек все равно не выношу. А какая женщина без сумочки? – засмеялся он и налил нам еще по рюмке.

сансара

ДОРОГИЕ СВИДАНИЯ

- Проститутку! – воскликнул Чихачёв. – Да, именно проститутку! Извини меня, но надо быть взрослым человеком. А не заводить серьезный роман, у тебя же семья. И не смотреть порнушки! А то начнешь, как школьник, под одеялом…

Ворожеев покраснел и слегка взмок: он был полноват, ходил с двумя расстегнутыми пуговицами на сорочке, но все равно ему всегда было жарко. Разговор шел о том, что он, здоровый сорокалетний мужчина, совсем потерял интерес вот к этой самой стороне жизни. Казалось бы – нет интереса, живи так. Но жить так – было как-то неловко. Перед женой и, главное, перед самим собою. Вот он и встретился с другом юности Чихачёвым, про подвиги которого еще в институте ходили легенды, весьма, кстати говоря, увлекательные: он жил с двумя сестрами, он переспал с матерью невесты, в любом заграничном городе у него тут же появлялась любовница, и всё такое прочее. А Ворожеев был в этом смысле человек скромный: женился и успокоился. Но к сорока годам успокоился настолько, что это стало его беспокоить.
- Ишь, зарделся, как красна девица! – подкалывал его Чихачёв. – Это у тебя от робости. И от скуки жизни. Твоя сексуальность уснула! Разбуди её, взбудоражь! Возьми экзотическую девчонку… А кстати, где супруга?
- Уехала с дочкой в Черногорию, - сказал Ворожеев. - На всё лето.
- На все лето? – засмеялся Чихачёв. – Значит, сама виновата!


Девушка жила в районе Беляево. Квартира была маленькая и чистая, с огромной кроватью и телевизором на противоположной стене. Там крутилась какая-то эротика.
- Выключи, - скомандовал Ворожеев.
Она стала раздеваться.
- Вы из Азии? – спросил он.
- Из Евразии типа, - усмехнулась она. – Лучше на «ты».
- Якутка, что ли?
- Бурятка наполовину. А что?
- Я ведь не просто потрахаться. Мне, понимаешь, нужно, чтобы ты во мне разбудила уснувшую сексуальность.

- Не вопрос, - она подошла к Ворожееву, лизнула его в шею и стала расстегивать ему ремень на брюках. Присела на корточки.
- Погоди! – сказал Ворожеев и отшагнул назад. – Присядем. Ты мне лучше расскажи, как в тебе сексуальность проснулась в первый раз.
- Ночью, - сказала она. – Увидела, как сестра на соседней кровати со своим хахалем. Я проснулась. И сексуальность тоже. Типа захотелось. Но я еще маленькая была.
- А ты вообще знала, что это такое?
- А то. Мы же сначала в деревне жили. Это городские такие невинные, а мы с детства видели, как баран овцу кроет, например.
- Хорошо было в деревне?
- Ого!

И она стала рассказывать про забайкальскую степь, огромную и чуть волнистую, то желтую, то коричневую. Про горы на горизонте. Про синее небо с облаками, как громадные волшебные башни. Про стада овец, про лошадей и собак. Про бабушку и дедушку, папу и маму, братьев и сестер.
Потом Ворожеев спросил:
- А зачем тогда в Москву приехала?
- Извините, - сказала она и поглядела на часы. – У меня через полчаса другой клиент. Мне, конечно, с вами очень интересно, но давайте уже скорее.

- Давай я лучше в другой раз приду. Ты когда свободна?

Другой раз был послезавтра. Она рассказывала про школу, учителей, потом про техникум, про тетю, у которой жила, но про первую любовь опять не хватило времени. На следующей неделе было еще два дня – на этот раз про любимые книжки, а про первую любовь она как-то избегала. Ворожеев собрался к ней в следующий вторник, но она сказала: «Давайте перерыв, у меня по календарю месячные с понедельника». «Да при чем тут!» - рассмеялся Ворожеев. «Ах, да, извините», - сказала она и покраснела, это видно было под смуглотой ее милого скуластого большеглазого личика. На другую неделю Ворожеев добился-таки про первую любовь, это была грустная история с пьянкой, битьем и абортом, но она сказала, что всё уже забыла и простила, и стала рассказывать, как умер папа, мама тут же вышла замуж, как старшая сестра отжучила у мамы дом с помощью брата, и мама с отчимом и младшей сестренкой забомжевали, а потом отчим то ли приставать к сестренке стал и получил от мамы по башке, то ли сам по пьяни упал головой на острый камень. Теперь мама с сестренкой, считайте, пропащие совсем, пьют и колются. Так ей тетя написала. Она их уже давно не видела. Но на все воля небес, - она подняла голову к потолку, закрыла глаза и сложила ладони.
- Сансара? – спросил Ворожеев.
- Ну типа, - недовольно сказала она. – Хотя не знаю точно. Но вот как есть, так и есть.
Ворожеев вдруг понял, что эти свидания обходятся ему в полтинник в месяц. Словно бы прочитав его мысли, она предложила скидку. Но Ворожеев сказал: «Нет, нет, что ты!»


Ходит он к ней до сих пор.
Развелся с женой, рассорился с дочерью, купил маленькую квартирку в Беляево. А на все вопросы Чихачёва машет рукой и расстегивает на сорочке третью пуговицу; он очень растолстел за последние годы.

из жизни знаменитостей

КАФЕ «МЮССЕ»

Однажды Пастернак приехал в Париж на конгресс защитников культуры. Там его встретил Эренбург. Идут они, гуляют, вдруг навстречу Пикассо с Хемингуэем. Эренбург представил им Пастернака. Решили обмыть знакомство. Куда идти? Эренбург сказал, что лучше всего в кафе «Мюссе». Во-первых, недорого, а во-вторых, там всегда собираются разные знаменитости. Поэты, художники и вообще.
Пришли. Обшарпанный зал. Столы липкие, стулья шаткие. Три мухи вокруг люстры вьются. Девушка за стойкой читает журнал мод, на пришедших ноль внимания. В углу сидит какой-то тощий пожилой мужик и пьёт пустой чай. Пастернак огляделся и говорит:
- Ну и где ваши знаменитости? Хоть бы Андре Жид какой-нибудь!
Тощий мужик вдруг из угла этак ехидно по-русски:
- По части Жида тут у вас и так некий перебор!
Хемингуэй с Пикассо ничего не поняли, а Эренбург быстро сказал:
- Пошли, пошли, пошли отсюда! Лучше возьмём вина в магазине и пойдём к Борису в гостиницу, дешевле и уютнее, у него номер-люкс на три комнаты. Приглашаешь, Боря? - и всех за рукава тянет к выходу.
- Ну! - сказал Пастернак. - Только надо сначала тому козлу в тырло двинуть.
- Хер с ним, - сказал Эренбург и тихо объяснил: - Это Бунин, сука.
- Хер с ним! - легко согласился Пастернак; ему была инструкция: с кем угодно дружись, но к эмигрантам не приближайся.
Пикассо с Хемингуэем так ничего и не поняли, но в гостиницу к Пастернаку пошли и нажрались просто в опилки. Эренбург угощал, у него денег было немерено, полпред советской культуры в Европе, ясное дело.
А в кафе «Мюссе» сейчас «KFC». Как бы даже отчасти в рифму.

эстафета поколений

ЛЕБЕДИНАЯ ПЕСНЯ

Однажды в столовую писательского дома творчества вошла семья: седой, полный и сановитый мужчина за шестьдесят, крепкая красивая женщина явно до сорока, и прелестная девушка лет восемнадцати. Девушка была скучна и растеряна, женщина была строга и нахмурена, а мужчина - задумчив и даже печален, и все они смотрели в разные стороны.
Это было очень заметно. Поэтому я спросил маму:
- Что это они надулись?

Мама рассказала мне целую историю.
Это был довольно богатый литератор (правда, я его фамилию услышал впервые, но что тут поделаешь). Так вот. Этот писатель жил себе не тужил, писал толстые романы типа «Зябь», «Залежи» или «Краснотал», получал гонорары, премии и ордена, был женат и воспитывал дочь. Вдруг однажды его дочь привела домой стайку одноклассниц, и среди них была прелестная, чудесная, обворожительная девушка.
Сорокапятилетний писатель сказал своей жене-ровеснице:
- Милая! Ты меня так любила! Докажи, что твои слова любви были не просто словами! Отпусти меня к ней! Это моя лебединая песня!
Жена его отпустила. Все-таки творческий человек, да еще лебединая песня, понимать надо…
Он едва дождался, когда юной красавице исполнится восемнадцать, тут же женился на ней, она тут же забеременела, у них тут же родилась дочь. Он продолжал писать свои романы, становился еще более сановитым и маститым… Дочь росла, и однажды, после выпускного вечера, привела домой одноклассницу. Она была так чудесна и прелестна, что шестидесятитрехлетний писатель воскликнул, обращаясь к своей жене:
- Милая! Я так тебя любил, ради тебя я бросил семью! Теперь докажи мне, что ты тоже меня любишь! Отпусти меня к ней! Это моя лебединая песня!
- Ишь ты, - сказала жена. – Ну-ну. Попробуй. Квартиру-то эту ты на меня купил. А дачу на Машку переписал, потому что бывшей своей забоялся. А Машка сразу в институт пойдет, ты не думай. А потом сразу в аспирантуру, так что с алиментами не выскочишь.
- А в аспирантуре тоже нужны алименты? – сник писатель.
- Адвокатов найму, - сказала жена. – И вообще запомни: лебединая песня бывает раз в жизни! Я твоя лебединая песня, понял?
Писатель помолчал, вздохнул и сказал:
- Да-с… Ну что ж… Но мне надо как-то развеяться, прийти в себя. Я, пожалуй, в августе поеду в Дубулты, поброжу по песку.
- Поедем вместе! – сказала жена. – И побродим, и развеемся.

- Откуда ты это знаешь? – спросил я у мамы.
- Она сама рассказала, - ответила мама. – Вот прямо вчера, у стойки регистрации. И мне, и регистраторше Милде Яновне, и всем вокруг.
- А он?
- А он курить пошел.
- Хорошо, - сказал я. – А почему девочка такая тоскливая? Она-то тут при чем?
- Переживает, - сказала мама. – Чувствует, что виновата. Все-таки она эту подружку в дом привела.

Я решил познакомиться с этой девушкой, тем более что она была очень даже ничего. Вечером сел рядом с ней на скамейке у моря, утром предложил сбегать на станцию за мороженым. Улыбался, рассказывал анекдоты, пытался развеять ее печаль.
Но увы! Через два дня я увидел, как один известный режиссер – пожилой, толстый, с седой волосатой грудью – подает ей махровую простынку на пляже, а после обеда сажает ее в такси ехать в Ригу, гулять по Старому городу.

une rose dans l'océan

ПРОШЛЫМ ЛЕТОМ ВО ФРАЙБУРГЕ

Мы познакомились на Фейсбуке лет пять назад, кто к кому постучался, я уже не помню. Не знаю, почему – но вышло так, что последние три года мы поздравляли друг друга в мессенджере. Рождество, Новый год, дни рождения. И еще я ее – 21 июля с Днем Бельгии. Она была бельгийка, то есть бельгийская подданная, а так – жила по всей Европе, то тут, то там. Где и кем работала, не знаю; думаю, она и сама не знала толком. «Разные проекты». У меня, впрочем, было то же самое. Эти проклятые «проекты», деньги то густо, то пусто; а главное, в сорок два года я так и не мог ответить на простейший вопрос, от которого зависят все остальные моменты жизни: «кто я?».
Мне казалось, что она такая же. Я часто заглядывал к ней в профиль, смотрел ее фото. Там было много всякой ерунды, какие-то люди, звери, фуршеты, компании на пароходике на фоне краснокирпичного городка с флюгерами и старинными шильдами. Она всегда была общим планом, я скачивал эти фотографии и увеличивал ее лицо. У нее были желтые прямые волосы до плеч, ровная челка до бровей, широковатые плечи – наверное, занималась спортом, плаванием, скорее всего. И на ее милом, добром и даже красивом лице сквозь хохот с бокалом в руке читался тот же вопрос: «вот мне тридцать четыре – а кто я?»

Прошлым летом мне случилось по делам одного проекта заехать во Фрайбург. Написал ей. Она ответила, что может туда заскочить, на один день, и будет счастлива со мной увидеться.
Я приехал в два часа пополудни, устроился в гостинице, это был чудесный старый «Парк Отель Пост», рядом с вокзалом и близко от центра, я был там лет пятнадцать назад, он был все такой же, но, кажется, потерял одну звезду. Бросив чемодан и быстро приняв душ, я раскрыл мессенджер и написал, что я здесь.
Она ответила через секунду, как будто бы она сидела с раскрытым айфоном и ждала моего письма; вечером она рассказала, что так оно и было: сидела в номере, вытянув ноги, положив айфон на колени, и глядела на экран.
Мы встретились в кафе у собора. Мы сразу узнали друг друга, заулыбались, и пожали руки, и даже слегка обнялись. У нее были соломенно-желтые волосы, светлые глаза и смуглая кожа. Папа швед, а мама итальянка. Перекусили, выпили по бокалу. Она была во Фрайбурге первый раз, а я – то ли второй, то ли третий. Сначала мы зашли в собор, потом я повел ее смотреть Бертольда, потом Мартинстор, Швабентор, потом мы обошли улочки вокруг, любуясь знаменитыми фрайбургскими ручейками, Bächle, мощеными каменными канавками вдоль улиц, - а потом вышли к реке Драйзам… Я рассказал ей, что здесь был ресторан Шмитца, даже два, очень классные. Но мы их не нашли. Ужинали в какой-то «Волчьей норе». Мы с ней говорили по-английски. Болтали без умолку. Начало темнеть. Она смеялась. Я тоже смеялся.
Мы шли, держась за руки. Снова вышли к какому-то ручью. У нее глаза сияли. Мы поцеловались. «Вдруг ты женат?» - спросила она. «Я разведен три года назад. А вдруг ты замужем?» «Нет, - сказала она. – Бойфренда у меня тоже нет». «Пойдем ко мне в гостиницу», - сказал я.  «Нет. Мне стыдно, - сказала она. – Давай найдем какую-нибудь дешевую маленькую меблирашку, chambre garnie, чтоб никто не узнал». Я дрожащими пальцами стал тыкать в айфон, ничего не находилось. «Ладно, - сказала она. – Пойдем ко мне». «А ты где живешь?» «В Коломби». «Ого!» - сказал я. Это была чуть ли не самая дорогая гостиница Фрайбурга, и в двух шагах от моего «Парк Отеля». Она засмеялась: «Иногда можно себе позволить. Тем более что всего один день. Даже меньше. У меня поезд в половине второго утра». «Домой?» - спросил я. «Нет, в Гамбург и дальше в Орхус», - сказала она, сильно сжимая мою руку.

Пришли. Ах, ребята, ну что я буду рассказывать…
Потом мы лежали, раскинувшись на огромной постели, едва касаясь друг друга кончиками пальцев рук и ног; она шептала, как ей прекрасно, а я говорил, что люблю ее, а она говорила, что тоже, очень. Я говорил, что хочу жениться на ней. Она отвечала, что она хочет за меня замуж. Что наша встреча – это чудо. Это мы оба говорили, целовались и шептали «чудо, чудо, чудо».
Потом я говорил, что мне надоели «проекты», надоело мотаться по городам и странам, что я хочу свое дело, у меня есть деньги, чтоб купить маленький, но готовый бизнес. Я даже готов пойти на службу, у меня отличное резюме, я могу претендовать на хорошую позицию, но неважно! Главное, мне хочется наконец ответить самому себе на простой вопрос: «кто я?». Надоело болтаться, как роза в океане. Она не поняла шутки, но засмеялась: «Comme une rose dans l'océan!» «Я хочу, чтоб у нас с тобой был дом, - сказал я. – Здесь в Европе. Или в России. В России не так страшно, поверь! Или в Америке. Или даже на Тайване. Я люблю тебя. Я хочу жить с тобой в своем доме, в нашем доме». «Ты чудо моей жизни, - сказала она. – Ты первый мужчина, который мне это говорит. Ты правда этого хочешь?» «Правда!» «Поцелуй меня еще...»
Потом зазвенел ее айфон. Надо было вставать и идти к поезду.
Я сидел в кресле и смотрел на нее голую, как она быстро и ловко укладывает свой чемодан. Потом она сбегала в душ, стала одеваться. Я тоже сполоснулся и натянул брюки. Вышли, она сделала чек-аут, и мы пошли пешком по Айзенбанштрассе к вокзалу, благо там всего метров пятьсот.
Мы долго целовались у вагона, кусая друг другу губы, мучая языки, бесстыдно обнимаясь и шепча друг другу какие-то клочки фраз: «ты… завтра… вместе… чудо… наш дом… только с тобой… люблю…».

Я вернулся в гостиницу. Зашел в номер, сбросил туфли, зажег свет, потом погасил – луна светила в окно. На столе стоял фаянсовый поднос, на нем – два яблока и маленькая бутылка вина: комплимент от гостиницы. Я сел в кресло, вытянул ноги, отвинтил пробку, налил вино в стакан, сделал два глотка, закусил яблоком.
Потом достал айфон: захотелось написать ей: «Спокойной ночи, любимая, я уже скучаю». Наверное, она еще не успела заснуть. Солнце мое, чудо мое, счастье мое.
Открыл Фейсбук, потом Вотсап, потом Вайбер, потом Инстаграм.
Она заблокировала меня во всех сетях и мессенджерах.

Дюна, Белка и другие

ДОБРЫЙ ЧЕЛОВЕК ИЗ МАГАДАНА

Иннокентий Васильевич Тихонов приехал из Магадана в Красносурайск по делам бизнеса – богатая фирма, где он служил в финансовой дирекции, хотела купить здешнюю мебельную фабрику.

Аэропорт был в ста километрах. Иннокентий Васильевич устал ехать по пыльному жаркому шоссе. Ему не понравились ни домики, ни природа. Особенно когда въехали в город и долго тащились по неопрятным улочкам с низкими частными домами, с разноцветными заборами и контейнерами неубранного мусора у калиток. «У нас лучше, у нас аккуратнее, - думал Иннокентий Васильевич. – И вообще у нас морозы и ветры, а у них тут благодатный край, чего ж так всё засрано?». Когда приехали в гостиницу «Юбилейная», была уже почти ночь. Ресторан скоро закрывался, так сказала девушка на рецепции, поэтому Иннокентий Васильевич пошел ужинать сразу. Поставил чемодан рядом. Сделал заказ «чтоб побыстрей». Зал был пуст. Потом в него вошли три девушки, сели за близким столиком. Потом еще две, сели с другой стороны. Официантка принесла спагетти болоньезе, те же макароны по-флотски, только с красной намазкой. К Иннокентию Васильевичу подошел худенький паренек, вежливо улыбнулся и спросил: «Заселяетесь»? Иннокентий Васильевич кивнул. «Отдохнуть хотите?» «Сейчас пойду отдыхать». «Не, я не в том смысле, - заулыбался паренек. – С девушкой отдохнуть хотите?» «Как зовут тебя?»  «Геннадий!» «Иди, Гена, на хер», - сказал Иннокентий Васильевич, запивая макароны чаем.

Но когда он, везя за собою чемодан на колесиках, шел к лифту, пятеро девушек как будто бы случайно оказались у него на пути и стали шептать: «Хотите отдохнуть? Отдохнуть хотите? Отдохнуть!» Он остановился, поглядел на них, словно бы выбирая. Они приосанились, заулыбались. Одна чуть надула губы, другая загадочно косилась из-под падающих на лицо волос, третья склонила голову на плечо. Высокая полная девушка смотрела прямо и равнодушно, и еще одна, пятая – маленькая, худенькая и робкая – просто хлопала глазами. «Пойдем», - сказал ей Иннокентий Петрович.

У него был заказан номер люкс. «Как тебя звать?», - спросил он. «Дюна, - сказала она. – То есть зовут Дарина, прозвание Дюна». «А меня Кеша. Прозвания нет. Сейчас, Дариночка, я сначала разложусь», - сказал он. Вытащил туфли на завтра. Костюм и сорочку повесил на вешалку в прихожей. Достал компьютер, наладил вай-фай, написал жене, что приехал и заселился: дома уже было утро. Сходил в туалет, вымыл руки. Потом зашел в спальню. Девушка сутуло сидела на краешке кровати. У нее были худые плечи, на пальцах ног лупился лак – она была в босоножках. Иннокентий Васильевич вспомнил мировую классику, от Сони Мармеладовой до рассказа Бунина «Три рубля». Он был из культурной ссыльной семьи. Читал книги с дедушкиных полок, сидя у морозного окна. «Сколько ты берешь?» - спросил он. «Все одинаково берут, три тыщи». «За время или за ночь?» «Все равно». Он достал толстый бумажник, вытащил оранжевую пятерку. «Я сейчас сдачу принесу» - она встала с кровати. «Эх ты Дюнка-Даринка, - усмехнулся Иннокентий Васильевич. – Пойди сюда». Она приблизилась, думала, что он хочет целоваться, но он погладил ее по тощей головке, дал пятитысячную бумажку и шепнул: «Иди, иди, это тебе, всё, пока».
Она выскользнула за дверь. Через три секунды он выскочил следом, позвал ее. Она испугалась, что он передумал, ускорила шаг, он позвал громко и строго, она остановилась, вернулась. «Позови подружку! Вот ту, толстую». «Я вам не понравилась, что худая? - спросила она. – Деньги отдать?» «Глупая ты! Деньги тебе. Позови подружку, я сказал!»

Через пять минут Дюна привела Белочку – так звали толстую. Потом Белочка привела Ириску. Всем им Иннокентий Васильевич безо всяких обидных и лишних слов – то есть вообще без всяких слов – выдал по пять тысяч. Из доброты и жалости. Погладив по головкам.
«Ну девки, вот так дядя Кеша! - смеялись Дюна, Белочка и Ириска. – Только Генке ни слова. Надо будет фишку разменять, чтоб он не понял». Генка как раз поехал на автостанцию, смотреть как тамошние работают. «А как же мы?» – спросили Синичка и Жучок. «Не знаю, неудобно», - сказала Ириска. «А попробуем, - сказала Дюна. – Он добрый, он даст».

Иннокентий Васильевич уже был в постели. Он длинной пилочкой подтачивал сломанный ноготь и сострадательно думал о горькой судьбе гостиничных проституток в городе Красносурайске, и на душе у него было, представьте себе, хорошо. Как у человека, который перевел деньги на лечение больного ребенка. Но у него резко испортилось настроение, когда он увидел в дверях Дюну и двух незнакомых девушек. Они почти силком ввалились в номер, и Синичка сразу стала стаскивать с себя кофту, а Жучок попыталась стянуть с него халат. «Девчонки, хватит, у меня и денег нет!» - пошутил он. «А мы бесплатненько!» - захихикала Синичка, увидев на тумбочке толстенный бумажник.
Конечно, надо было сразу в полную силу – кулаком в морду, ногой в живот, но не сумел или не успел – в общем, девчонки ловко навалились на него, а Дюна совсем случайно воткнула пилку для ногтей ему в горло, в ту самую ямочку. Потом подушкой закрыли ему голову и посидели на ней по очереди.
В бумажнике была одна пятерка, две тысячные, но зато куча карточек.
Сообразили, что надо через интернет поснимать, тем более что айфон у него вот он. Вытащили из-под одеяла его правую руку, распаролили, прижав его палец к кружочку. Получилось раз, получилось два, три, шесть. Одну карточку почти всю очистили, взялись за другую.

За этим занятием их застал сутенер Геннадий. Ему Ириска и Белочка сказали, что остальные трое туда ушли, а времени уже половина четвертого.
Сутенер Геннадий проклял себя за то, что открыл гостиничным ключом дверь номера, потому что увидел мертвого человека в постели и трех девушек, которые возятся с его ноутбуком и карточкам. То есть он мог стать как бы даже соучастником. Один выход: быстро фугануть ментам.
Зато Белочка и Ириска благословили судьбу за то, что сидели в холле и ничего не знали, не видели и даже не подозревали. То есть были вообще ни при чем.
Жучок и Синичка получили условно, а вот Дюна огребла по полной. Как убийца и как организатор.
На зоне она часто рассказывала эту историю, плакала от злости и ненавидела Иннокентия Васильевича всеми силами своего бедного маленького сердца.