?

Log in

No account? Create an account
Как сильно они нас любят!

Один человек сильно разочаровался в своем друге. Решил, что это не друг вовсе, а настоящий негодяй и последняя сволочь. И что с ним надо окончательно порвать. Не общаться и не встречаться. Никогда! Ни разу! Поэтому он сначала долго звонил ему домой, потом на работу, выяснил, что он в командировке довольно далеко и надолго, и поэтому он взял билет на самолет, а потом долго искал гостиницу, где он остановился, потом часов шесть ждал его у дверей номера, а когда тот появился – сухо произнес: «Ты сволочь и негодяй! Понял?»
И гордо вышел прочь.
Что сие означает?
Сие означает, что данный персонаж просто жить не мог без своего друга. Был к нему ужасно привязан.
Хотя, казалось бы: не хочешь общаться – не общайся. Сам не звони, а на звонки отвечай торопливо и сухо. Но нет! Обожаемый объект не отпускает. Хочется все время быть рядом, все время обозначать свое небезразличие.
Такое бывает и в политике.
Взять, например, партию «Союз Правых Сил».
Вряд ли кого-нибудь еще так поливают. Особенно усердствуют в поливе именно те, кто считает себя людьми образованными, социально успешными, демократически настроенными, что особенно важно. Свободолюбцами и искателями истины.
Ну, казалось бы – есть какая-то там партия. Были какие-то мальчики в штанишках. Когда-то, где-то, как-то отметились на пегом политическом горизонте России. Какие-то там реформы. Реформишки. Реформулечки. Ерунда, одним словом. Проехали.
Но нет. Куда там. Ехать еще долго. Конца не видно.
Кто разрушил великую державу? СПС. Кто виноват, что мужики пьют, а бабы не рожают? Кто сдуру попер в Госдуму? СПС. Кто опять осрамился, облажался, спотыкнулся, сглупил, сморозил, сбрендил, шмякнулся, так что брызги в стороны летят? СПС. У кого нет никаких шансов ни на что? У СПС.
И вот так -7х24.
Любят. Жить не могут без.

сон на 8 февраля 2019 года

ИСКРА

Сегодня ночью приснился сон из серии «про книги». У меня таких снов уже было пять или более. Когда мне снится, что я читаю книгу. То есть снится текст.
Вот еще один.
Но сначала про книгу. Это очень толстая книга в картонном переплете желтого цвета, с матерчатым корешком. Книга старая, пятидесятых годов. Такие очень толстые, страниц на пятьсот, набранные мелковатым шрифтом и от этого на самом деле еще более объемистые книги, - часто сочинялись и издавались в те времена. Что-то обыкновенное. Не про войну, не про шпионов, не про дальние страны, а вот как-то просто – про жизнь. Но про жизнь образованного сословия, про ученых или художников. Отчасти похоже на «Студентов» Юрия Трифонова или на «Оперу Снегина» Осипа Черного, или на «Творчество» Александра Бартэна.
Итак, я читаю я эту книгу – во сне читаю! Названия и автора не знаю!

И вижу такой диалог:
***
- Как-то у нас с Ниночкой не сложилось любви. Нет, мы не ссоримся. Мы даже стараемся помогать друг другу, по мере сил и возможностей. Короче говоря, у нас хорошие добрые дружеские отношения, она меня ценит, я тоже к ней привязан, но вот любви нет. Не пробежала между нами эта искра…
- Павел Николаевич! – воскликнул Иван. – Что вы говорите? О чем вы? Она же ваша дочь! Какая тут, извините, искра любви?
- А вот такая, - вздохнул тот. – Вы, дорогой мой Ваня, еще молоды, вам всего двадцать два года, у вас все впереди, и семья, и дети, так знайте же: любовь между родителями и детьми, настоящая любовь, я имею в виду – штука довольно редкая.
- А что же такое эта ваша настоящая любовь? – спросил Иван.
- Это верность и преданность навсегда или очень надолго. Это пристальный интерес друг к другу, который не угасает с годами. Забота, помощь, а главное - сопереживание, искренняя боль за любимого человека, когда ему больно. Радость за него и вместе с ним, когда ему радостно. Так что не путайте естественное человеческое желание позаботиться о маленьком слабом существе – с любовью. Мы всегда жалеем маленького беспомощного котеночка или щеночка, мы умиляемся, мы стараемся его обогреть, накормить, погладить-приласкать, за ушком почесать – но при чем тут любовь?
Иван замолчал, потом тряхнул головой, желая возразить. Павел Николаевич мягким жестом руки попросил его не перебивать и продолжал:
- А взять наоборот? Я имею в виду любовь детей к родителям. Настоящая любовь тут тоже нечасто встречается. Потому что не надо путать с любовью естественное желание маленького беспомощного существа прислониться к тому, кто сильнее, кто заботится и защищает, кто кормит, наконец. Если бы можно было досконально выспросить детей, и получить их честные ответы, за что они любят своих родителей, нам бы открылась интересная картина. Кто-то за то, что папа с мамой его кормят-поят-одевают, читают ему книжки, водят за руку в зоопарк. Это не любовь, а благодарность. Кто-то гордится своим отцом-офицером, героем-фронтовиком, или мамой – ударницей труда. Здесь горит огонек тщеславия. А большинство любят своих родителей просто потому, что им больше любить некого. Это просто привязанность, которая вошла в привычку. И вот всё это мы ошибочно называем любовью.
Павел Николаевич вздохнул и стал закуривать папиросу.
- Почему же ошибочно? – дождавшись паузы, Иван все-таки возразил ему. – Это разные вещи! Маму и папу любят не так, как жену или мужа. Не так, как любимую профессию. Не так, как родину! Это все разное – но это всё любовь.
- Не знаю, не знаю. Может быть, все дело в том, что у нас не хватает слов, чтобы все это правильно описать, - Павел Николаевич начал примирительно, но тут же встрепенулся, и продолжал уже твердо и убежденно: – Но я точно знаю, что мы с Ниночкой не любим друг друга. От этого все трудности в нашей семье. Ей двадцать лет, и она совершенно равнодушна ко мне, к моим мыслям и заботам, к моим радостям и тревогам, к тому, чем я занят на работе. А я равнодушен к ее планам и увлечениям, к ее мечтам, к ее друзьям… Почему? Искра любви не пробежала, я же говорю, - напоследок усмехнулся он.
- А как же Зоя Степановна? – спросил Иван.
- Та же картина, - Павел Николаевич стряхнул пепел с папиросы в хрустальную пепельницу. – Ниночка совершенно равнодушна к матери, и Зоя Степановна, к сожалению, хотя это естественно, платит ей полной взаимностью…
**

Дальше мне стало лень читать, и я проснулся.
КАСТИНГ

- Переоденьтесь, - сказала режиссер Надежда Петровна молодой актрисе.
Показала на стол, где были разложены ношеная суконная юбка, засаленная байковая кофта, шерстяная фуфайка с катышками, большие сизые трусы, нитяные чулки и пояс с резинками. Под столом стояли ботинки на шнурках.
- В смысле прямо здесь? – спросила актриса.
- Прямо здесь в смысле тут.
- А зачем трусы и майку? – возразила актриса. Она была красивая, очень худая и стройная, с большими темными глазами и красиво подрезанными волосами, длинными, ниже лопаток. - Может быть, хватит юбки и кофточки? Ну и чулки я натяну, если вы настаиваете.
- Послушайте… как вас зовут? Вы сниматься в нашем кино хотите?
- Хочу. Аня меня зовут. Хорошо. Я переоденусь. Да, конечно. Пожалуйста.
- Господи! Боже ты мой! – вдруг закричала Надежда Петровна. – А ну повернись, девочка, ко мне передом! Что это?
- Где? – испугалась Аня. Она стояла перед Надеждой Петровной совсем голая, прижимая к груди только что снятый топик.
- В Караганде! Зачем лобок побрила?
- Я, извините, всегда…
- Тьфу! – сказала Надежда Петровна. – Одевайся.
Она вышла в коридор.

Там на длинной скамейке сидели еще пять юных актрис.
- Девушки, - обратилась к ним Надежда Петровна. – Поднимите руки, у кого лобки небритые. А? Что? Ну хоть одна волосатая есть? Господи… Валерка! – крикнула она вглубь коридора. – Выдай девушкам по тысяче рублей и проводи.
- Предупреждать надо! – обиженно сказала одна из кандидаток. – Я бы, например, могла заранее подготовиться.
- Брось! – отмахнулась Надежда Петровна. – Мы объявление давали две недели назад. За две недели все равно бы ничего не отросло. До свидания, мои дорогие. Извините. Валерка! Ты где?
Пришел Валерка, поставил портфель на скамью, достал бумагу, ручку и перетянутую резинкой пачку наличности.
- Подходите расписываться, - сказал он.
Надежда Петровна вернулась в комнату кастинга.
Аня все так же стояла, прикрывшись топиком. Наверное, она слышала разговор в коридоре, и надеялась, что ее возьмут на роль.
- Я же сказала, одевайся! – раздраженно буркнула Надежда Петровна. – Чего застыла?
- А давайте подождем? – Аня заглянула ей в глаза. – Я ведь вам по всему подхожу… Вы же сами сказали…
- Что подождем? Пока шерсть вырастет? Два месяца? Или даже три?
- Да! – сказала Аня.
- Дай подумать… Ты, кстати, не так уж и подходишь. Двигаешься так, что сразу видно, какое у тебя гладкое и удобное белье. Поэтому я тебе велела переодеться. Но это ладно. Хуже другое. Глаза у тебя сытые. Спокойные такие. И худая ты не от голода, а от диеты и фитнеса. Но где другую взять? Послушай, Нюра… Ничего, что я так?
- Да, конечно, пожалуйста!
- А я буду тетя Надя. Значит, сниматься у меня хочешь?
- Очень.
- Значит, так. Одевайся вот в это во всё. Мы, как ты знаешь, будем снимать кино про войну и блокаду. Ты можешь прочитать про это сто книг, слезами облиться, но все равно не сыграешь. Глаза спокойные потому что. Сытые, я сказала.
- Нет, сыграю! – возмутилась Аня. – Я училась у Васильева!
- Изобразишь, да. А мне этого не надо. Мне нужна реальность. Поэтому вот так. Родители есть? Муж?
- Родители в Самаре. Мужа нет. Есть, ну, мой друг…
- Это хорошо. Значит, так. Будешь жить в отдельном домике, тут недалеко. Три месяца будешь жить. Одна комната и кухня. Воды горячей нет. Холодная вода в колодце. Сортир на улице. Газа нет, печка. Но дров мало. Так что в доме холодно. Телевизора нет. Телефона нет. Айфона тоже нет. Все новости я буду тебе сама приносить в виде газеты «Ленинградская правда». Тогда у тебя будут глаза, и выражение лица, и голос – вот так, как мне надо.
- Простите, - сказала Аня, нахмурившись. – Мне все понятно. Кроме одного. Зачем чтобы там были обязательно волосы?
- Чтоб у тебя там свербело и чесалось! – заорала Надежда Петровна. – И под мышками тоже! Без горячей воды! Вот когда ты это почувствуешь – тогда сможешь сыграть. Тогда ты будешь правильно ходить, сидеть и говорить! Даже после эпиляции и в стрингах. Поняла?
- Поняла, - сказала Аня. – Я все поняла, тетя Надя.
- И самое главное, - завершила Надежда Петровна. – Насчет работы и жратвы. Ты будешь библиотекарь. Там куча книг. Будешь писать каталожные карточки. Получать за это будешь триста граммов хлеба в день. Иногда пару картошек. Ну, сахару кусочек. Если я раздобуду. Все? Договорились? Не слышу? Ты согласна? Или забоялась?
- Да! – крикнула Аня. – А я тогда правда хорошо сыграю?
- Ты будешь самая лучшая актриса на свете, - серьезно сказала Надежда Петровна. - Всех времен, а также всех народов. Давай, звони родителям и кавалеру. Наври про срочный вылет на съемки в Чили, к примеру. При мне. И отдашь мне мобильник.
- А можно мне заехать домой?
- Чего? У тебя же родители в Самаре!
- Ну, в смысле в квартиру, мы ее снимаем вместе с моим молодым человеком… Можно, тетя Надя?
- Нельзя. Давай, одевайся, едем.

based on a true story

ТЕАТРАЛЬНАЯ ИСТОРИЯ

В одном театре один режиссер решил создать спектакль, которого дотоле не бывало – спектакль необычайной жизненности.
Спектакль был о людях, которые живут в глухой провинции, на окраине бедного городка, да еще и в бараке. Но это были не просто обыватели, а ссыльнопоселенцы, люди тяжелой и несправедливой судьбы. Их силой выслали из родных мест и заставили жить вот в этом месте.
Режиссер хотел добиться абсолютной истинности. Чтоб все происходило в реальном времени и в реальном пространстве, не говоря уже о реальных костюмах, включая носки и нижнее белье.
Чтобы создать абсолютно реальное пространство, пришлось закрыть проем сцены четвертой стеной – не условной, как у Станиславского, а самой настоящей. Правда, теперь зрители не видели героев. Но зато они слышали, как герои за стеной – что делают? Да просто живут во всей полноте понятия «жизнь».

Сидя в зале на так называемых «открытых репетициях», зрители тихо восхищались реальностью происходящего за стеной. Тем более что билеты на эти репетиции стоили очень дорого, а режиссер постоянно рассказывал, как он заставляет актеров гнать самогон и жарить картошку, заниматься любовью на железных кроватях за тонкими занавесочками, беременеть и рожать детей.
Зрители очень волновались, слыша сквозь стену сначала хихиканья флирта, потом стоны секса, потом звуки рвоты беременной женщины, потом крики роженицы, потом первый плач ребенка, а потом радостные голоса людей, празднующих крестины ребенка – и вот так целый год, наверное. А то и дольше. Потому что к окончательному показу спектакля надо было хорошо подготовиться.
Но вот день великой премьеры настал.
Зал был полон. Билеты стоили каких-то несусветных денег. Ложи блистали. Партер кипел. На ярусах люди сидели по трое на одном стуле. Студенты лежали в проходах.
Свет погас, и стена между залом и сценой стала медленно раздвигаться.
Было невероятно тихо.

Свет зажегся.
На сцене не было буквально ничего. Несколько голых железных кроватей и пустая картонная коробка. Какой-то человек запихнул в эту коробку эмалированную кастрюлю, предварительно завернув ее в байковое одеяло, взял коробку под мышку и быстро ушел.
Прошло еще минут пять.
На сцене появился режиссер и тихо, но очень слышно сказал:
- Они уехали. Понимаете, господа… Вернее, вам, людям благополучным и сытым, этого не понять. Но вы все же постарайтесь. Сегодня у них кончился срок высылки. Теперь они больше не ссыльнопоселенцы, а свободные граждане. Поэтому они быстро собрались и поехали. По домам, понимаете? На родину, ясно вам?
Он прошелся по сцене и сказал:
- Пожелаем им доброго пути.
Помолчал еще и сказал:
- Ну, всё.
Махнул рукой и скрылся за кулисами.
Гром аплодисментов чуть не обрушил потолок.
А журналисты, театральные обозреватели и критики бегом помчались в свои редакции, чтобы сообщить тем, кто сегодня вечером был в театре – что они видели самый великий спектакль нашей эпохи.
ПАРНЫЕ СТРОФЫ

Если вы заболели, обнищали, друзья вас предали, удача отвернулась от вас – надо жить так, как будто все это временно, утешая себя надеждой, что все исправится и вернется.
Если вы заболели, обнищали, друзья вас предали, удача отвернулась от вас – надо жить так, как будто все это навсегда, и не тешить себя надеждой, что все исправится и вернется.

Если вас посетил успех и богатство – надо жить так, как будто все это временно, зная, что успех и богатство улетают быстро и бесследно, и быть расчетливым в тратах.
Если вас посетил успех и богатство – надо жить так, как будто все это навсегда, не думая о будущем, щедро тратя то, что сегодня можно истратить.

Если вас пригласят служить уборщиком трупов в цирке, где рабы убивают друг друга на потеху толпе – соглашайтесь, ибо это дело, угодное богам.
Если вас пригласят служить уборщиком трупов в цирке, где рабы убивают друг друга на потеху толпе – отказывайтесь, ибо это дело, угодное людям.

Уважайте мнение людей, ибо от них многое зависит в вашей жизни.
Презирайте мнение людей, ибо от них ничего не зависит в вашей жизни.

Глядя на солнце, не жмурьте глаза, чтобы рассмотреть, что там делают боги.
Глядя на солнце, жмурьте глаза, ибо боги могут ослепить любопытного.

Рассматривая старинную роспись на стене дворца, помните – все эти люди, которые изображены там, которые пьют, смеются, играют и любят друг друга – они уже умерли и истлели. О боги, какое горе, какая печаль!
Рассматривая старинную роспись на стене дворца, помните – все эти люди, которые изображены там, которые пьют, смеются, играют и любят друг друга – они прожили свою жизнь в радости! О боги, какое счастье!

Все, что потеряно – будет найдено вновь.
Все что найдено – вновь будет потеряно.

Все есть вода, в которой тонет покой и тревога, радость и печаль.
У этой строфы нет пары, поэтому она последняя в этой таблице.

о мудрости древних

ГРЕЧЕСКИЙ ПОЭТ VII В. ДО Н.Э. АРХИЛОХ
сказал:

πόλλ' οἶδ' ἀλώπηξ, ἐχῖνος δ'ἓν μέγα.


Знаете, что это значит?
Сейчас объясню, на примере чудесного случая, который рассказала в своем Фейсбуке юрист
Екатерина Мишина.

Ее отец, известный профессор права Август Алексеевич Мишин как-то отправился в город Горький, где ему надлежало поучаствовать в работе государственной экзаменационной комиссии Всесоюзного Заочного Юридического Института.
Перед началом экзамена один хорошо знакомый член ГЭК встречает профессора Мишин
а у входа в здание, показывает на стайку студентов, нервно топчущихся неподалеку, и шепчет:
- Видишь такую брюнетку, с длинными косами, высокую, в красной кофточке?
- Вижу.
- Ну ты с ней … ну это… ты ее особо не спрашивай. Это моя любовница.
- А, - говорит профессор Мишин. – Договорились.
- Вот и отлично! - сияет член ГЭК и убегает в здание проверять, все ли готово к госэкзамену.
В это время появляется еще один член ГЭК, не так уж близко знакомый, поэтому обращается на "вы".
- Здравствуйте, Август Алексеевич! Ах, как хорошо, что я вас застал! – радуется он. – Собственно, у меня к вам небольшая просьба.
- Давайте, - говорит Мишин.
- Видите ли, Август Алексеевич, сегодня будет сдавать одна барышня, с которой у меня очень тесные и близкие отношения. Она так волнуется! Вы не могли бы ее особо не спрашивать?
- Мог бы, - говорит Мишин. - А как я ее узнаю?
- А вон видите, такая черненькая, высокая, с косами, в красном?
- Вижу, - радостно говорит Мишин. – Будьте спокойны.
За 10 минут до начала экзамена к Мишину подбежал третий член ГЭК, старый приятель, утащил его в угол и умоляюще зашептал, что сегодня сдает его баба...
- Брюнетка с косами в красной кофте? – уточнил Мишин.
Третий член ГЭК оцепенел.
- Откуда ты знаешь?
- Коля, я знаю твои вкусы, - ответил Мишин. – Не волнуйся.
Как оказалось, брюнетка в красном успела обработать почти всех членов ГЭК. Поэтому профессор Мишин счел, что она заслуживает положительной оценки. За старательность.
***
Так что же значит вышеуказнный афоризм древнегреческого поэта Архилоха?
А вот что:
"Лиса знает много секретов, а ёж - один, но самый главный".

как молоды мы были

БЕСКОНЕЧНЫЕ УРОКИ

Одна девушка обиделась на меня и сказала:
- Все! Знать тебя не хочу! Уходи и больше мне на глаза не попадайся!
Я спросил:
- Что же мне теперь делать?
- А ты, что ли, сам не знаешь? - она очень удивилась.
- Нет! - честно сказал я (мне тогда было двадцать лет).
- Значит, так! - сказала она. - Каждое утро будешь приносить мне к двери букет цветов. Класть на пороге, понял? А я его буду выкидывать на помойку. А ты будешь снова приносить. Еще красивее. А я снова выкидывать. И вот так - много раз.
- Сколько? - спросил я.
- Много!.. Много-много! - сказала она. - Много-премного!
- Но потом ты меня простишь?
- Обязательно!
- А когда? Через сколько раз?
- Ах ты, наглец! - ласково засмеялась она. - Расчеты строишь? Не выйдет. Потому что я сама еще не знаю. Когда захочу, тогда и прощу.
- Но все-таки простишь? - переспросил я.
- Ты что, глухой?! - крикнула она. - Я же ясно сказала: да!
- А пока носить букеты?
- Молодец! - и она погладила меня по голове. - Умница!
Вот тут уже я обиделся и ушел насовсем.
Зря, конечно.

нечаянно

ПАРИЖ, ЛУВР

- Очень пресная была у меня жизнь, - сказал Савельев. – Слишком благопристойная.
- А чего плохого? – пожал плечами Мишин.
- Скучно, - заныл Савельев. – Никого не обижал. Долги отдавал. Родителей уважал. Жену обожал. Детям до сих пор помогаю. А женщины? Никого не завлек и не бросил. Даже не обхарассил! Никакая тетя про меня не скажет, дескать, «ми ту!». Никогда не настаивал, не валил на диван. Да – спасибо. Нет – извините. Совершенно не в чем покаяться. Смотрю людям прямо в глаза. Никакого вот такусенького чувства вины. Тоска!
- Пойди к психоаналитику, - помолчав, сказал Мишин. – Полежи у него на кушетке за сто евро в час, два раза в неделю. Через полгода вспомнишь чего-ни-то. Будешь плакать и рыдать. Оно тебе надо?
- За сто евро в час не надо, - вздохнул Савельев. – Но все равно тоска. Обернешься на прожитую жизнь, а там ничего не было.
- Брось! - Мишин его обнял за плечи, утешая, и ненароком наступил ему на ногу.
- Ойхххх! – зашипел Савельев, потому что в Мишине было килограмм сто двадцать. И вдруг вскрикнул: - Было! Было, братец! Еще как было!
- Что?
- А вот что. А было, что я трахнул Венеру Милосскую.
- А? – спросил Мишин.
- Бэ! А потом кинул ее, как последняя сука. Мне было лет двадцать. Купил рубашку, а рукава длинноваты. Соседка дала адрес портнихи. Недорогая, и все быстро делает. Прихожу. Квартирка маленькая. Открывает. Очень красивая баба лет тридцати. В коротком халате, но под самую шею. Я ей показал, на сколько укоротить. «Положите на стол. И приходите завтра». «А сегодня нельзя? Вот прямо срочно! Мне вечером уезжать». Она говорит: «Ладно. Только выйдите из комнаты в прихожую, сядьте на табуретку и сюда не входите». Ладно, думаю. Сижу, книжку читаю, а там, слышно, швейная машинка стучит. Ну я же любопытный. Заглянул, чуть не офигел: она ногами шьет. Сидит на высоком таком кресле, и вот так. А ноги у нее такие классные, пальцы длинные, сильные… А рук вовсе нет. Обернулась. «Ну, - говорит. - Увидел? Рад? Доволен? Еще минутку. Заберешь и беги отсюда». Я подхожу, глажу ее по ноге, целую ее ногу, и вторую, она запрокидывается в своем кресле, я ее на руки и на кровать… Так сладко было, что я ее за ногу укусил, за большой палец. От страсти, понимаешь? Она заплакала и говорит: «Я же теперь работать не смогу, с таким синяком, больно же!» Я говорю: «Я вместо тебя шить буду, пока пальчик не заживет». Прожил у нее две недели. Шить научился! Даже сейчас по мелочи могу. Летний сарафанчик внучке сострочить…
- А где она сейчас? – спросил Мишин.
- В Париже! В Лувре! – крикнул Савельев, повернулся и убежал.

ХАЙ-ТЕК НА СЛУЖБЕ У ИСКУССТВА.
Ольга Бугославская о романе Дениса Драгунского «Автопортрет неизвестного»

...Все приёмы беллетристики здесь специально выставлены напоказ. «Автопортрет…» представляет собой до миллиметра выверенное сооружение с идеальными пропорциями. Все персонажи с шахматной точностью и балетной красотой двигаются по правильным траекториям, создавая весьма эффектные композиции. Основная фигура в этом чертеже — треугольник, а основной вид треугольника — любовный. Почти каждый персонаж является участником двух таких фигур. В каждом из них — своё распределение ролей, каждый существует по своему сценарию. Некоторые варианты довольно экзотичны. Наиболее драматическая ситуация складывается в семье советского министра. Там люди начинают понимать, кем они все друг другу приходятся, только спустя десять лет после смерти самого министра.
Любовный треугольник предполагает измену. Но это далеко не единственный здесь вид предательства. Один человек написал донос на второго, третий мог бы заступиться, но не заступился, второй оказался в тюрьме. Молодой человек из компании советских мажоров влюбился в девушку «не из своего круга». «Свой круг» в лице одного из ближайших друзей попросил его эту девушку в компанию не приводить. Молодой человек оскорбился, но девушку бросил. А через некоторое время получил возможность отомстить. Это тоже треугольник. Сын, отец и отчим — тоже треугольник. Две конкурирующие лаборатории и органы, театральный режиссёр и два автора, желающих поставить свои произведения на сцене — и так далее.

(Рецензия Ольги Бугославской на мою последнюю книгу):
http://znamlit.ru/publication.php?id=7152

рассказ моего приятеля

БЕЛАЯ ЛОШАДЬ

В 1994 году я был в Вашингтоне, и там на одной экспертной тусовке встретил какого-то нашего регионального демократа, который только что, прямо этим утром, прилетел из России. Не помню, как его звали. Но помню, что я ему представился уже по тогдашней привычке – Denis Dragunsky. C ударением на «е» в имени. Потому что я сразу не понял, кто он такой и откуда – ну, подходит какой-то мистер в костюме. В ответ он назвал свое имя. Допустим, Иван Сидоров. Я спросил уже по-русски: «Вы из России»? «Да, да!» Я, естественно, продолжал говорить с ним по-русски. Что слышно в отечестве, где он поселился, и какая тема его доклада. Но, наверное, от долгого перелета у него в голове все перемешалось, и он спросил меня: «Вы специалист по России?» «Да, конечно», - ответил я. «Как же прекрасно вы говорите по-русски! - он даже руками всплеснул. – Совсем без акцента!» «Its no wonder, - кивнул я. – Я довольно долго жил в России. Целых сорок четыре года. Я и родился там, честно говоря!» - и мы с ним оба стали хохотать.
Не так давно я вспомнил эту смешную историю и рассказал ее своему приятелю. Он тоже посмеялся, а потом сказал:
- У меня сто лет назад что-то похожее было. Не совсем, но всё-таки. Очень забавный случай.
***
«Мне в молодости не везло на девчонок, - начал он. – То есть нет, девушки у меня были, некоторые даже очень меня любили, но – не те! Не те, в которых я влюблялся, не те, которые мне снились, не те, на которых я озирался на улице. Как-то так вышло, что ко мне льнули такие маленькие, черненькие, умненькие… Ну, ты понимаешь. А я, как Тонио Крегер у Томаса Манна, тосковал по «тем, голубоглазым». Светловолосым, красивым. Не какой-то там, простите за выражение, глубокой внутренней душевной красотой, а вот так, попросту. Когда всем ясно с первого взгляда – вот красивая девушка. Да. «Самая глубокая, тайная моя любовь отдана белокурым и голубоглазым, живым, счастливым, дарящим радость, обыкновенным». Цитата, если что. Извини.
Однажды я поделился этой томас-манновской тоской со своим старшим товарищем, был у меня такой. Старше на четыре года. Друг по даче. С раннего детства, мне восемь, ему двенадцать, но он меня не презирает за мое малолетство! Играет со мной в карты, берет меня кататься на лодке! А я это ценю. Мы и в городе встречались, что вообще-то редко бывает среди дачных знакомых, но вот однако. А когда я совсем подрос, уже был в десятом, а потом в институте, мы и вовсе сдружились.
Вот он мне и сказал: «Господи! Ну что ж ты молчал все время! Устроим в два счета!» Я сразу остерегся: «Мне только блядей не надо, чтоб ты, значит, договорился, а она чтобы изображала!». Он говорит: «Ты что? Да как ты мог подумать! Сработаем на чистой искренности! Давай с тобой сочиним одну такую интересную штучку…»
Не знаю, почему он меня обхаживал. Наверное, ему что-то надо было от моего отца. Или его семье от моей семьи. Мой папа, ты помнишь, был типичный «руководитель широкого профиля». Замминистра забыл какой промышленности, потом директор большого издательства, потом даже секретарь московского обкома партии… А к тому времени он получил назначение в МИД. Может быть, этому моему другу с детства велели со мной дружить. Может, ему родители внушали, что «это знакомство надо кюльтивировать». Лев Толстой, «Отрочество». Что-то я цитатами говорю сегодня. Значит, слегка волнуюсь… А может, зря я все это, может, он просто был сначала добрый мальчик, а потом хороший парень, зачем во всем искать корысть?
Но не в том дело.
А дело в том, что папа как раз съездил за границу и привеp мне целую сумку разного шмотья, что было удивительно, поскольку раньше он меня держал на строгом партийно-советском пайке, и слово «джинсы» при нем было сказать хуже, чем «нахуй»: сразу в глаз. Но что-то в нем, видать, хрустнуло и растаяло после МИДовского назначения. Короче, тут тебе и джинсы, и курточка, и рубашечки разные, и ботинки бежевые плетеные, и чего только нет… Был семьдесят пятый примерно год, напоминаю.
Вот мой старший друг и говорит: «Do you speak English?» Я отвечаю, по анекдоту: «Yes, I do, а хули толку?»
- Толк в том, что мы тебя оденем этаким американским студентом по обмену, и вот тут тебя и полюбят белокурые и голубоглазые девушки.
- Фу! - говорю.
- Да не фу, а исполнение желаний! И вообще это же шутка, розыгрыш, ты в любой момент можешь признаться! Но мой тебе совет – признавайся не в любой момент, а после. Понял меня? После! А пока говори по-английски, но кратко. Типа «Yes, of course, I live in Houston, Texas, I study Russian history, but don’t speak Russian well». И все. Все остальное good, nice, fantastic и типа того.
- И все?
- Нет, не всё. Приходи ко мне вечером. Только не болтай, ясно?
Прихожу. Он достал из глубин книжного шкафа какую-то брошюру, в газету завернута. Сел на диван. «Садись рядом. Но поклянись, что не проболтаешься». Я киваю, а у самого пол под ногами едет. Ну, думаю, вербовка пошла. Но куда, зачем? Непонятно, а все равно страшно. «Клянешься?» «Клянусь». Тут он придвигается поближе, раскрывает эту брошюру, а там – роскошная порнуха. И говорит: «Смотри внимательно и учись. А то американец-американец, а в койке будешь как простой советский человек. Залез, всунул, потыкал, кончил и на боковую. Не годится. Смотри картинки - какой бывает настоящий западный секс в смысле разных нежностей. Чтобы поцелуйства и облизоны во все места. Долго и пристально! Никуда не торопиться! И главное, все время говори, шепчи, бормочи: sweetie, honey, oh I love you, darling и все прочее. Полистай словарик. Шучу. Хотя нет. Говорю вполне серьезно».
Вот такая подготовка.
Мне даже интересно стало. Азарт какой-то.

Через пару дней он мне звонит. Вечером идем. Я для этого дела у отца в баре спер бутылку виски «Белая лошадь». Теперь-то мы знаем, что это, строго говоря, барахло и ширпотреб, а тогда это был самый супер, потому что другого ничего не было. «Белая лошадь» в пластиковом пакете какого-то заграничного магазина. И еще он мне дал зажигалку «Зиппо» и пачку «Лаки Страйк». Обхохочешься.
Не буду рассказывать подробности. Все было, как он сказал. Три девушки, одна его, две как бы просто так. Обе на меня запали. Танцы по очереди. Можно выбирать.  Девушки хорошие. Красивые. В точности по Томасу Манну. Живые, счастливые, дарящие радость, но очень уж обыкновенные. Но ты же этого хотел, Жорж Данден! Тебе же надоели факультетские умницы! Ты же хотел белокурых и голубоглазых! На, наслаждайся! Выбирай и наслаждайся! Американец, ё…
Под утро просыпаюсь непонятно почему. Глаз открыл: она на локте приподнялась и на меня смотрит. Видит, что я проснулся, и шепчет на корявом английском:
- You go to America to home?
- Yes, - говорю.
Она переворачивается на спину и плачет.
Я сразу «darling, honey, sweetie, what can I do for you?» Обнимаю. Она меня тихонько отодвигает. А потом говорит в потолок:
- Если бы ты был русский, я бы любила тебя всю жизнь.
Повернулась ко мне, и:
- Good bye!
Вскочила, красивая, как не знаю кто. Быстро оделась, нагнулась ко мне и поцеловала напоследок вот этим самым, бунинским поцелуем. Который запоминается до могилы. И выскочила из комнаты. Я через минуту услышал, как входная дверь хлопнула.
Вот такой смешной случай. Забавно, правда?».
***
- И ты ее не остановил? – спросил я. – Не сказал, что ты ее любишь? Не признался, что это была шутка?
- Она бы жутко обиделась, она бы меня сразу разлюбила.
- Хорошо. Сказал бы, что остаешься в Москве. Ради нее.
- Ненатурально!
- Ну, извини, - сказал я.
Он помолчал и сказал:
- Все время боялся ее на улице случайно встретить. Даже первые полгода носил темные очки, смешно, да?
- Ничего, - сказал я. – «Велика Москва, и много в ней народу». Тоже цитата, если что. Знаешь, откуда?
- Нет, - он, видно, думал о своем.
- Ну и ладно, - сказал я.

- Иногда думаю, - сказал он, - что с ней потом сделалось?
- Да ни чего особенного, - сказал я. – Два раза побывала замужем. Сейчас в разводе. Двое детей, от каждого мужа по одному. Внучка от старшего сына. Уже на пенсии. Окончила какой-то юридический вуз, работала по специальности. Звезд с неба не хватала. Но была на хорошем счету.
- А ты откуда знаешь?
- Я на ней чуть не женился, - сказал я. – Очень красивая была девушка.
- А почему ты думаешь, - он прямо задохнулся, - что это была она?
- Ровно по той же самой причине, по которой я на ней не женился.
- Что за шарады?! - возмутился он.
- Включите логику, Ватсон, - я тоже почему-то разозлился. – Совсем я было собрался на ней жениться, как вдруг она, в порыве доверия и откровенности, рассказала, как в двадцать лет на один вечер без памяти влюбилась в одного американского студента-стажера. Какой он был ласковый и нежный, никогда таких не встречала. Сказала вот эту самую фразу: «если бы он был русский, я бы с ним ни за что не рассталась». И что на прощание утащила колпачок от бутылки «Белой лошади». Сделала себе типа брошки и носила года три. Ну сам скажи, на что мне такая жена?
- Ты все врешь, - сказал он, налившись краской.
- Да и потом, - продолжал я, не слыша его возмущения. – Ну хорошо, грехи молодости забыты, вот мы, допустим поженились… Но ведь мы с тобой примерно двадцать лет назад познакомились и начали дружить, так? И вот ты меня зовешь в гости, как положено, с супругой – и вы узнаёте друг друга! Это же скандал!
Он замолчал, перевел дух и спросил:
- Погоди. Вы же давно расстались, да? Очень давно! А откуда ты знаешь, что с ней теперь?
- Иногда заглядываю к ней в Фейсбук. У нее там, кстати, та самая Белая Лошадь на аватарке.
- Как ее зовут? Понимаешь, я даже не спросил ее фамилию. Я не знаю ее фамилию!
- И не надо, - сказал я.
- Скажи!
- Не скажу.
- Тогда скажи, что ты всё это выдумал. Выдумал, признавайся!
- Не скажу, - повторил я.