Драгунский

Денис Драгунский. Как они нас любят!

Как сильно они нас любят!

Один человек сильно разочаровался в своем друге. Решил, что это не друг вовсе, а настоящий негодяй и последняя сволочь. И что с ним надо окончательно порвать. Не общаться и не встречаться. Никогда! Ни разу! Поэтому он сначала долго звонил ему домой, потом на работу, выяснил, что он в командировке довольно далеко и надолго, и поэтому он взял билет на самолет, а потом долго искал гостиницу, где он остановился, потом часов шесть ждал его у дверей номера, а когда тот появился – сухо произнес: «Ты сволочь и негодяй! Понял?»
И гордо вышел прочь.
Что сие означает?
Сие означает, что данный персонаж просто жить не мог без своего друга. Был к нему ужасно привязан.
Хотя, казалось бы: не хочешь общаться – не общайся. Сам не звони, а на звонки отвечай торопливо и сухо. Но нет! Обожаемый объект не отпускает. Хочется все время быть рядом, все время обозначать свое небезразличие.
Такое бывает и в политике.
Взять, например, партию «Союз Правых Сил».
Вряд ли кого-нибудь еще так поливают. Особенно усердствуют в поливе именно те, кто считает себя людьми образованными, социально успешными, демократически настроенными, что особенно важно. Свободолюбцами и искателями истины.
Ну, казалось бы – есть какая-то там партия. Были какие-то мальчики в штанишках. Когда-то, где-то, как-то отметились на пегом политическом горизонте России. Какие-то там реформы. Реформишки. Реформулечки. Ерунда, одним словом. Проехали.
Но нет. Куда там. Ехать еще долго. Конца не видно.
Кто разрушил великую державу? СПС. Кто виноват, что мужики пьют, а бабы не рожают? Кто сдуру попер в Госдуму? СПС. Кто опять осрамился, облажался, спотыкнулся, сглупил, сморозил, сбрендил, шмякнулся, так что брызги в стороны летят? СПС. У кого нет никаких шансов ни на что? У СПС.
И вот так -7х24.
Любят. Жить не могут без.

Драгунский

опыт сетевой рецензии

ЧТО БЫ ЭТАКОГО ПОСМОТРЕТЬ?..

Посмотрел сериал «Шмон».
Обойдемся без вежливых обтекаемых фраз. Скажем прямо: режиссура, к сожалению, сильно хромает. Невооруженным глазом видно, что Иннокентий Макадамов мало-помалу исхалтурился (прошлый сериал «Шухер» был гораздо сильнее, а дебютный «Карачун» по сравнению с ними кажется вообще шедевром).

Сценарий провисает в первой, третьей и пятой сериях. Много сюжетной путаницы. Неясно, зачем и почему герои едут на полгода в США, если младший сын под следствием, на коттедж упала сосна и проломила крышу, городскую квартиру затопили соседи, а любимая дочка, как вдруг выяснилось – от другого человека? Тем более, что эти моменты потом никак не отыгрываются в сюжете, а Флориду явно снимали в Анапе.
Татьяна Снухорская играет очень плохо. Безуспешно пытается изобразить простодушную искреннюю русскую деваху, деревенскую красавицу, ставшую женой бизнесмена – хотя по фактуре она типичная столичная оторва, которую неплохо сыграла в сериале «Секс в Янтарной камере».
Захваленный глянцевой прессой Евгений Чикманов играет еще хуже, он всеми интонациями и жестами повторяет сам себя в «Кончать не больно» и в уже упомянутом «Шухере».
Все остальное – тупые штампы. Сыщики все сплошняком полковники (хоть бы один майор или капитан для смеха!), все жулики – евреи, все героини второго плана – силиконовые курвы, все бандиты громко хвастаются связями на высшем уровне.
Монтаж ниже всякой критики – на крупных планах герои говорят в разные стороны.
Озвучка на тройку с минусом, часто – мимо губ.
Реалии вообще позор: в квартире модного живописца, который пишет портреты олигархов и соблазняет их гламурных жен – дешевый машинный ковер на стене и полированный бабушкин сервант с выставленным напоказ сервизом «Мадонны». Наверное, продюсер сэкономил на художнике-постановщике. Что уж тут говорить о бесконечных ляпах по части напитков, часов, сигарет, костюмов и автомобилей…
Но в целом – очень хорошо.
Точно отражает наше время во всей его поганой красоте. Смотрится на одном дыхании. Рекомендую!

Драгунский

источник повышенной опасности

ПИСАТЕЛЬ КАК ВАМПИР

Один мой старший товарищ, мне было пятнадцать, а ему уже целых семнадцать лет, сказал мне:
- Я собираюсь жениться несколько раз. Не меньше трех, а лучше пять или семь.
- Зачем?
- Затем, – серьезно объяснил он, – что я хочу стать писателем. Писатель должен знать жизнь. Но не только ездить на по стране и пробовать разные профессии. Это тоже важно, но этого мало. Самое главное – это получше узнать людей. А как иначе узнаешь человека, если не в семейной жизни? Представляешь себе – жена, а у нее есть отец и мать, братья и сестры, разные родственники. Целый мир другой семьи! И вот я его буду изучать!
- А потом? – спросил я.
- А потом, – сказал он, – а потом разведусь и женюсь еще раз. Я так решил: первая жена у меня будет обязательно дочка военного.
- Зачем? – повторил я.
- По контрасту с моим расхлябанным семейством, ты уж прости, что я так про своих родителей. Я их люблю и обожаю, но надо же правде в глаза смотреть! Папа переводчик, мама редактор, работают дома, завтракают в одиннадцать, ну ты понял. Мне нужен контраст! Дисциплина, строгость, за плечами суровая гарнизонная жизнь, самоотверженная мама типичная жена офицера, и все такое. Понял?
- Понял.
- А вторая жена – из провинциальной или даже лучше из деревенской семьи, такие добрые работящие, окладистые люди, семья с устоями! С народными традициями! Третья жена, – увлекся мой приятель, – пусть будет из семьи ученых. И сама такая же. Но обязательно чтобы физики или химики. В общем, технари. А то мои родители, да и все наши друзья семьи сплошь гуманитарии. Четвертая – для разнообразия какая-нибудь спортсменка, и чтобы папа ее тренер, и мама чемпионка, и все друзья такие… Дальше я пока не придумал. Может быть, артистка. Но пока не уверен.
Я, конечно, подумал, что это очень нехорошо, потому что я был в общем и целом хороший мальчик, да еще и Канта читал (ну или о Канте читал) в свои пятнадцать лет. «Человек – не средство, а цель»; нельзя использовать человека ради своих интересов.
Я и сейчас так думаю.
***
Но поглядите на биографии писателей! Вряд ли вы найдете что-то доброе и благородное, нежное, семейно-заботливое. Кругом жестокость и мучительство. Одни сплошные страдания приносят писатели своим близким – развод или измена здесь еще самая малая беда (хотя попробуй найди писателя-однолюба или писателя-семьянина с полувековым стажем!). Тут все на свете – нищета, пьянство, скандалы. Даже преступления. Проигрыш всех семейных денег, как у Достоевского, или ежедневный моральный садизм, как у Льва Толстого. Вплоть до доведения до самоубийства.
И все эти кошмарные личности создавали свои бессмертные тексты, как бы питаясь болью и горем своих близких! Иногда кажется, что они нарочно терзали своих жен и прочих родственников, чтобы «получше узнать людей».
Рассказывают, что какой-то древнегреческий художник специально прибил гвоздями к доскам своего раба, сидел рядом и зарисовывал его вплоть до самой его смерти – чтоб изобразить человека, умирающего от невыносимых мучений. Не таков ли и писатель?
Так что же, не бывает писателей, которые безопасны для своих близких? Конечно, бывают! Например, писатели исторические. Или вот я: все мои рассказы и повести – это копание в старых радостях и обидах, сорока- а то и пятидесятилетней давности.
Но если писатель пишет про наше время – берегись!
Драгунский

рассказ моего приятеля

НА ВСЕ ЛЕТО С ДЕВУШКОЙ К МОРЮ

Мой старый товарищ (ныне его уже нет с нами), режиссер из Казахстана, рассказывал мне:
***
«Снял свой первый фильм, получил постановочные, а фильм вдобавок получил премию в Москве и на зарубежном фестивале тоже – за это еще денег дали от родной студии.
Вот тут одна красивая девушка – я за ней немножко ухаживал раньше, но она всё как-то так, ни «да», ни «нет» – вдруг эта девушка говорит:
- А давай поедем на лето к морю!
- Давай! А куда?
- Я давно хочу в Прибалтику, – говорит. – Я на Черном море была, а в Прибалтике ни разу.
- Давай! – говорю. – Конечно!
Хотя я, конечно, понимал, что она не со мной ехать хочет, а просто погулять по Прибалтике. Но я думал – а вдруг? Вдруг что-то получится хорошее?»
***
Надо сказать, что этот мой товарищ был человек очень талантливый – но робкий, скромный, малорослый, некрасивый и какой-то неловкий в осанке и поступках. То, что его первый фильм получил сразу два приза – это было удивительное схождение благоприятных звезд. Но увы, это была его первая и последняя удача. Хотя он, конечно, еще что-то снимал. Но уже не то, не так.
***
«Поехали. Денег много! Заранее заказали гостиницу тут, гостиницу там, это был еще СССР, приходилось на лапу давать, чтоб нас в одном номере поселили. А сразу пожениться она не хотела. «Надо хорошенько узнать друг друга». Ладно.
Прилетели самолетом. Шиковали. От аэропорта не автобус, а такси, между Ригой и Вильнюсом на четыре часа брали купе СВ, все такое. Купались в море. Верней, она купалась, я на берегу сидел. Гуляли. Смотрели разную старину. Обедали в ресторане. Даже разговаривали. Спали вместе – что было, то было. Почти два месяца прогуляли. Потом деньги стали кончаться. Я ей говорю:

- По-моему, нам пора домой.
- А почему?
- Деньги кончились почти совсем.
- Жалко, – говорит. – Ладно, что делать! На самолет осталось?
- Тебе на билет осталось, – говорю.
- А ты как? – спрашивает.
- Я на поезде.
- Не обижаешься?
- Что ты, что ты! – говорю. – Хорошо ведь отдохнули!
- Отлично, – говорит. – Спасибо! Ты меня проводишь?
Проводил я ее до аэропорта, потом на вокзале купил билет только до Москвы. Больше у меня денег не было. В Москве пришел к НН (он назвал имя-отчество знаменитого режиссера, у которого учился во ВГИКе), одолжил у него двадцать два рубля на билет до Алма-Аты… Как раз цена за плацкарт.
Вот и всё».

***
- А пожрать купить в дорогу? – спросил я. – Три дня ведь ехать!
- Жрать как-то не хотелось, – сказал он.
***
Вот и всё.

Драгунский

из жизни пикаперов

КОШМАР И УЖАС

Сидоров сидел в новом электробусе, радуясь ранней весне и раннему утру – светило солнце, воздух был влажный и мягкий, а на табло под потолком было восемь ноль четыре.
Электробус ехал по такому району, где жители в это время еще спят или едва просыпаются, ибо профессия или деньги избавили их от необходимости спешить на службу – поэтому в салоне было почти пусто. Да и сам Сидоров принадлежал к счастливой компании тех, кто заработал себе право быть совой. Но сегодня с утра пораньше ему надо было в поликлинику.
Пассажиров, кроме него, было еще два человека, всего-то! Он их рассмотрел. Очень бодрый сухонький старичок в кепке и драповой куртке – и девушка. Они были в масках. Сидоров тоже был в маске – в черной, с белым принтом «Не бойся меня!». Старичок же был в дорогущей маске, с пластмассовым респиратором – то есть не рядовой пенсионер, куда там! На девушке была маска тоже не самая дешевая, с выпирающим носом, отчего она сделалась похожа на северную морскую птицу под названием «тупик». Или на симпатичного тапирчика. Хотя всем своим видом она была вовсе не тапирчик: стройная, рослая, красиво одетая, с хорошей сумкой – она стояла спиной к дверям, держась за поручень и небрежно оглядываясь.
«Жаль, что мне надо в поликлинику! Такой чудесный тапирчик!» – подумал Сидоров, когда она улыбнулась, заметив принт на его маске. Улыбнулась одними глазами, поскольку была в маске. И он, по той же причине, ответил ей улыбкой своих глаз. Кажется, она поняла и даже как будто бы кивнула.
«Жаль, что мне сейчас выходить! Ах ты мой тупик!» – вздохнул он в уме. Тем более что он очень хорошо умел знакомиться на улице и вообще где угодно. Пикапер высшего класса. Да. Жаль. Но не сегодня.
Электробус стал притормаживать.
Сидоров, обойдя девушку и еще раз послав ей беспредметный, но ласковый сигнал глазами, спрыгнул на тротуар, постоял буквально полсекунды и обернулся, потому что захотел помахать ей рукой – но вдруг увидел, что она выходит тоже.
Он тут же протянул ей руку со всей галантностью.
Она приняла его руку, сошла со ступенек электробуса, кивнула, отвернулась и вытащила из сумки смартфон.
Сидоров кивнул в ответ, краем глаза заметив, что бодрый худой старичок тоже выскочил наружу и быстро пошел – почти побежал – влево, и свернул во двор. Сидоров пошагал за ним, потому что там и была поликлиника.

Это была «недлявсехняя» поликлиника. Пропуск надо было сначала показать на проходной, а потом уже в здании, после раздевалки.
Сидоров увидел, как старичок бойко прошел через турникет. Смешно! Значит, старичок «свой». Недаром у него такая крутая маска, дизайнерский драповый куртян и породистая английская кепка.
Отдав в гардероб пальто и надевая бахилы, Сидоров вдруг увидел, что та самая девушка снимает у стойки свою куртку. У нее была просто отличная фигура, черт! Сидоров протянул ей пару бахил.
- Благодарю вас, – пробормотала она и холодно, как ему показалось, добавила: – Вы очень любезны.
Сидоров повернулся и пошел по коридору.
Старичок обогнал его.

- Направления на анализ достаем, крышечки снимаем! – сказала медсестра в широком окне, за которым виднелись лабораторные шкафы. – Крышечки снимаем, бросаем в контейнер, направления кладем вот сюда на стол. Не на подоконничек, а ко мне вот на стол! – это она обращалась к старичку, который стоял первым. – Открытые баночки ставим на направления, и до свидания, и завтра результаты у доктора.
Сидоров сделал все, как велено.
Моча старика была прозрачная, густо-янтарная, как хороший коньяк. Его собственная – здорового соломенного цвета, как сухое белое вино, и тоже прозрачная.
Сидоров развернулся идти, но у него соскочила бахила. Нагнувшись, он стал ее поправлять, и тут вошла та самая девушка. Не обращая на Сидорова никакого внимания, она достала из сумки баночку и поставила ее куда полагается. Быстро вышла в коридор.

Сидоров не удержался, выпрямился и посмотрел.
У нее моча была мутная, неприятного серо-бежевого цвета, как будто нефильтрованное пиво. Казалось, даже с пеной.
«Кошмар! – подумал Сидоров. – Ну а чего такого, казалось бы… Но всё равно. Ужас, ужас, ужас. Нет, нет, нет!».
Хотя никто ему ничего не предлагал, и он это прекрасно понимал, вот что самое смешное.
Драгунский

педагогика и логика

ПОЛОСКА СВЕТА ПОД ДВЕРЬЮ КАБИНЕТА ОТЦА

Есть замечательная педагогическая фраза. Некий человек, добившийся в своей жизни успеха и признания, рассказывает: «Меня никто специально не воспитывал. Но ребенком, идя спать, я всякий раз видел полоску света под дверью кабинета отца. Отец работал за своим письменным столом до поздней ночи. И вот эта полоска света меня воспитывала». То есть воспитала во мне упорство и трудолюбие, преданность своему делу и т.д., и т.п.
Эту фразу про «полоску света» приписывают физикам Нильсу Бору (сыну крупного ученого) и Эрнесту Резерфорду (хотя его отец был простым новозеландским фермером), и философу Вл. Соловьеву (якобы полоска света была под дверью его отца, знаменитого историка и ректора Сергея Соловьева – то есть это вроде бы достоверно, но такой цитаты нет). А также – почему-то Набокову, академикам Вавилову, Лихачеву и Сахарову, священнику-философу Павлу Флоренскому, режиссеру Крымову, учителю Сухомлинскому, психологу Выготскому (или его дочери, тоже психологу) – и даже Льву Толстому (хотя его папа отнюдь не был кабинетным ученым). И ещё «какой-то женщине-академику».
Хотя скорее всего это придумал великий советский педагог Симон Соловейчик. Он писал об этом, а я однажды даже слышал это от него лично. Вот так, в разговоре тет-а-тет. Со ссылкой на некоего «замечательного человека». То есть это явный педагогический прием.
Но фраза и на самом деле красивая, убедительная. Что может быть лучше вот такого воспитания, без красивых слов, без настырных понуканий – только лишь своим примером!
***
Но недавно я эту фразу услышал в ином контексте:
- Вот мой папа, царствие небесное, все время работал, работал, работал! Помню, ложусь спать, а у него из-под двери свет. Загляну тихонечко, а он читает, выписки делает. Бывало, чаю хорошенько напьюсь перед сном, и в час ночи проснусь, пойду пи-пи, мне лет двенадцать было, уже большой мальчик на горшок ходить… Вот я босичком по темному коридору в сортир, а из-под папиной двери – свет. Папа работает…
Мой сорокалетний собеседник вздохнул, налил себе вина, сделал глоток и продолжал:
- Сидит и работает, как привязанный… У меня уже в детстве вопрос появился: зачем? Чтобы что? А когда я подрос, ответ вышел обидный. Ну вот сидел мой бедный папа ночами. Размышлял, читал, конспектировал. Стал доктором наук, потом профессором… Один из тысяч – а может, десятков тысяч! – рядовых профессоров. Член Академии наук? Нет. Хоть какое-то ерундовое открытие сделал, чтоб в учебнике мелким шрифтом упомянули? Нет. Хоть какую-то премию получил, чтоб в визитке указать? Нет. Какой-то особенно любимый лектор, легенда факультета, кумир трех поколений студентов? Нет. Известный автор научно-популярных книг для детей и юношества? Нет. «Заслуженный деятель науки», говорят, это прибавка к пенсии? Нет. Тогда хоть влиятельный, то есть начальник? Хотя бы в своем тесном кругу? Ректор, проректор, декан или хотя бы зав кафедрой? Тоже нет. Ну и зачем так себя истязать? Скажу вам честно: вот эта полоска света под дверью кабинета отца – она меня воспитала. Я твердо понял, что жить надо не так.
- А как? – спросил я.
- Да так, как я живу! Папа умер, потом за ним ушла мама, я квартиру сдаю, и бабушкину тоже сдаю, а сам то в Гоа, то на Бали! Вы, конечно, скажете, что я великовозрастный бездельник, лоботряс, иждивенец и все такое прочее. Как мой папа говорил про плохих ленивых мальчиков. Очень может быть…
Он помолчал и завершил свою речь так:
- Может быть, во всем виновата эта проклятая полоска света под дверью его кабинета. Она мне глаза раскрыла на тщету стремлений и бессмысленность трудов. Ах, если бы не она!
Он несколько цинически засмеялся, поднял свой бокал, увидел, что он пуст, взял бутылку, она тоже была пуста – и позвал официанта.
Драгунский

к альтернативной истории русской литературы ХХ века

О ДЕТЯХ И ПАРАЗИТАХ

Вспомнилась знаменитая фраза Шкловского: «По гамбургскому счету – Серафимовича и Вересаева нет. Они не доезжают до города».
Дело, однако, не только в качестве прозы.
Дело еще и в той жизни, которая за окнами.
Напряжем фантазию и представим себе, что Николай согласился на «ответственное министерство», то есть, по сути, на конституционную монархию. Или мы бы жили в республике Львова, Милюкова и их преемников.
Картина литературы изменилась бы радикально.
Прежде всего, никто бы никуда не эмигрировал. Разве что Олеша и Бабель (см. далее)
В России жили бы Бунин и Куприн, Шмелев и Осоргин, Замятин и Алданов, Мережковский и Гиппиус, Тэффи и Аверченко и многие, многие, многие другие. Философы-литераторы в том числе: Бердяев, Шестов, Лосский, Карсавин, Трубецкой, Франк, Степун.
Скорее всего, Набоков вернулся бы в Россию (в родовое гнездо, в особняк на Большой Морской).
Поэтому талантливые М. Горький и Алексей Толстой играли бы более скромную роль, не были бы «живыми классиками», государственными кумирами.
Спокойно жили бы и творили русские поэты – Маяковский, Есенин, Гумилев, Мандельштам, Ахматова, Цветаева, Пастернак и многие другие. Никто бы их не расстреливал, не арестовывал, не травил в газетах и с трибун
Работал бы Сологуб. Расцветал бы талант Булгакова.
Катаев был бы крепким эпигоном бунинской школы. Жил бы под сенью мастера. Сочинял бы наперегонки с Леонидом Зуровым и Галиной Кузнецовой; летом они все трое жили бы во флигелях его орловского имения, а зимой – ездили бы с мэтром в Петроград и Москву.
Юрий Олеша был бы хорошим польским писателем.
Исаак Бабель писал бы блестящие эротические новеллы по-французски и сам переводил бы их на русский; был бы не раз судим за порнографию, жил бы по преимуществу во Франции. То есть был бы кем-то вроде Набокова.
А многих – в том числе и неплохих – писателей просто бы не было.
Например, Петра Павленко, Федора Гладкова, Федора Панферова и жены его Антонины Коптяевой, Леонида Соболева, Георгия Маркова, Анатолия Иванова, Ивана Стаднюка, Бубеннова, Бабаевского, Кочетова, имя же им легион. Они бы занимались каким-то полезным трудом.
Не было бы Шолохова, как ни смешно. Вообще. В принципе.
Фадеева, скорее всего, тоже.
Сомневаюсь в появлении писателей, которые начинали «рабкорами» и вообще газетчиками - Андрея Платонова, например. Ильфа и Петрова. Ну или бы у них была совсем другая биография.
И уж конечно, не было бы писателей (особенно поэтов) нынешняя слава которых на 80% состоит из того, что их «запрещали при советской власти».
Эти мысли – не просто упражнение.
Каждый писатель, хороший или плохой – дитя эпохи.
Но не каждый – ее паразит.
Драгунский

литературная учёба

МАЛЕНЬКИЕ ШТАМПЫ, БОЛЬШИЕ ШТАМПЫ

Неприлично писать, используя старые пошлые штампы.
Прыщавый юнец; угловатый подросток; молодой задор; скупая мужская слеза; лоб, прижатый к холодному стеклу; травленая челка из-под синего берета проводницы в вагоне; звон ложечек в стаканах, а за окном потянулись перелески. В общем, как писал король штампа, популярнейший в свое время исторический романист Николай Гейнце (1852-1913): «Как подкошенный, он упал, не раздеваясь, на диван в своем кабинете и заснул, как убитый».

Но это еще не всё.
Кроме этих глупых «маленьких штампов», состоящих из одного-двух-трех слов, есть кое-что похуже. Есть еще штампы, так сказать, «большие».
***
«Большие штампы» бывают двух сортов: структурные, часто охватывающие весь текст или его значительную часть, и содержательные – они, как правило, занимают от половины страницы до двух-трех и более страниц.
***
Собственно говоря, «большие структурные штампы» – это некая подражательность стиля. Хемингуёвина (натужный лаконизм); достоевщина (нервические фразы, порою с нарочитыми ошибками, плеоназмами, повторами слов), толстовщина (длинные периоды с бесконечными «который»); прустятина (слишком подробные описания чувств, внешностей и предметов с постоянными возвратами к только что сказанному); и т.п.
Это нехорошо. Но не потому, что заимствовать форму нельзя – можно, можно! Это нехорошо не в смысле этическом, или, упаси Боже, в юридическом, а в смысле эстетическом. Сразу видно, что писатель усвоил несколько формальных приемов и использует их как кулинарные формочки. Лепит «подтекст», или «психологию», или «эпичность», или «утонченность».
Но это еще так-сяк. Так же, как можно стерпеть вдруг появившегося одинокого «прыщавого юнца», который «заснул, как убитый» – точно так же можно стерпеть общую хемингуёвину или даже прустятину, или джойсятину, розановщину, зощенковщину или что ты только хочешь из инструментария предшественников – было бы автору о чем рассказать и что сказать.
***
«Большие содержательные штампы» гораздо хуже.
Вот, например:
«Сергей вошел в комнату, и на него обрушился нестройный гам голосов. Табачный дым плавал слоями: розовый абажур, низко висящий над столом, застеленным старой застиранной цветастой скатертью и заставленный тарелками с остатками салата и недопитыми разнокалиберными рюмками, едва был виден за синеватыми полосами. Курили все немилосердно – и парни, и девушки. Алексей сидел, настраивая гитару и пощипывая струны своими прокуренными желтыми ногтями. Сергей заметил, что Вера, как и в прошлый раз, смотрит на Алексея влюбленными глазами. Борис Семенович что-то негромко доказывал сидящему напротив Коле Калужанинову, но его басовитый самоуверенный голос заглушался теньканьем гитарных струн. Впрочем, Сергей примерно знал, о чем они говорят – вернее, что проповедует Борис Семенович: опять о России и о том, что надо совместить, сопрячь православие, демократию и исконную тягу русского человека к правде, которая одновременно и истина, и справедливость. Сергей слышал эти разговоры уже в который раз, и только удивлялся Колиному терпению, потому что тот был убежденный западник. Ах, да! Кажется, Борис Семенович был бывшим мужем его матери, бывшим отчимом, если можно так выразиться, причем отчимом, как все говорили, безупречным – от этого Коля и слушал его так терпеливо. Кому-то другому- он быстро бы сказал: «Закрой варежку, дядя!», поскольку был грубияном и к тому же имел первый разряд по боксу. Сергей не раз был свидетелем таких маленьких скандалов.
Сима Савельев сидел на диване, небрежно приобняв Надю, что-то шепча ей на ухо, от чего она вспыхивала и смеялась. Ясно было, что они говорят не об идеалах России будущего, а о чем-то куда более земном и веселом. Видно было, что Савельев на чем-то легонько и изящно настаивает – ну конечно, приглашает после ужина поехать к нему в гости! – но Надя, хоть и смеется его шуточкам, но все же отрицательно мотает головой, прикусив пухлую губку.
Еще было несколько совсем не знакомых – или уже забытых – молодых и не очень молодых людей.
Сергей увидел свободный стул, уселся, придвинул к себе пустую стопку, посмотрел ее на свет, чиста ли. Попросил незнакомого соседа передать бутылку, где на дне оставалось немного водки. Не колеблясь, вылил себе всё. Оглянулся, ища, с кем бы чокнуться. Потом все-таки выпил в одиночку. Понюхал лежавшую рядом корочку орловского хлеба и приметливо усмехнулся: хлеб-то – вчерашний, а то и третьегодняшний. Ах, Наташа ты моя Наташа…
А вот и она.
Дверь распахнулась, и Наташа вошла, держа в руках обмотанную полосатым полотенцем здоровенную кастрюлю. Поставила на стол, сняла крышку. Из кастрюли повалил густой вкусный пар. «Картошка, картошка!» - заголосили все и потянулись к ней вилками. Алексей отставил гитару, Сима Савельев оставил Надю, и только Борис Семенович продолжал бубнить. «Наливаем!» - скомандовал кто-то. «Погодите! – засмеялась Наташа. – Сейчас селедку принесу!» - и выбежала в кухню. Сергей, сам не зная почему, встал и пошел за ней».
***
Вот это всё, друзья – тоже штамп.
Длинный, подробный и кошмарный именно своей затертостью, банальностью, фальшью и пустотой.
Лучше уж, честное слово, упасть на диван, как подкошенному.
И спать, как убитому. Не раздеваясь.
Драгунский

контрапункт

ТУРГЕНЕВ НЫНЧЕ И ВСЕГДА

«У бабы-вдовы умер ее единственный двадцатилетний сын, первый на селе работник.
Барыня, помещица того самого села, узнав о горе бабы, пошла навестить ее в самый день похорон».
***
Это слова из коротенького тургеневского рассказа вдруг, непонятно почему и откуда, из восьмого или какого там класса – всплыли в его голове.
Сына этой бабы звали Вася.
Это он точно помнил. Вернее, вспомнил.
Но по порядку.
По причинам, о которых ему не хотелось распространяться, он оказался днем у одной своей знакомой. Он – по тем же самым причинам – в последнее время часто к ней заглядывал. Она была милая, добрая, сильно моложе него, но никак от него не зависела, ни по службе, ни по деньгам, никак вообще, поэтому он считал себя морально свободным.

И еще – жутко уставшим. Она понимала его усталость и сочувствовала ему всем сердцем, хотя никаких подробностей не знала. Иногда ему казалось, что у нее тоже было что-то такое, поэтому она так его любит. Хотя тоже ничего не говорила. А может быть, она просто была добрая и хорошая.
А он был вымотан вконец. Задерган, расстроен, измотан и опечален. И, казалось ему, сегодня ни на что не способен.
Поэтому по дороге к ней он зашел в аптеку и купил таблетку виагры. Одну. В отдельной упаковке. Не российский аналог, а американский подлинник. Задорого. Выдавил красивую таблетку на ладонь и прямо во дворе ее дома проглотил, запив водой из пластиковой бутылочки. Потом выбросил упаковку и пустую бутылочку в железную урну у подъезда, и позвонил в домофон.
Они обнялись. Поговорили. На кухне она покормила его салатом и рыбным филе. Предложила коньяку, но он отказался. Выпил чаю. Зашел в туалет и в ванную, прополоскал рот от рыбного привкуса, и даже взял на палец немного пасты и помазал себе зубы, и выполоскал рот еще раз, чтоб был приятный мятный запах.
Вышел.
В комнате они еще раз обнялись. Кажется, виагра начинала действовать. Обнял ее сильнее, поцеловал совсем уж откровенно. Да, да. Сорок пять минут уже прошло. Замечательно.
Он шепнул ей, чтоб она расстелила постель. Смотрел сзади на ее ноги, и ему уже по-настоящему, совсем по-молодому хотелось. Фармацевты, черт!

Она поддернула пододеяльник за кончики, чтоб одеяло не бугрилось. Пошла в ванную.
Он вытащил из кармана мобильник. У него был не смартфон, а большой удобный кнопочник. Он выключил в мобильнике звук и положил его на стол экраном книзу. Стал раздеваться, весело слушал, как за стенкой в ванной шипит и журчит вода. Краем глаза увидел, что в мобильнике что-то засветилось ненадолго. Смс, наверное.
Зачем было брать? Мог бы подождать часок-другой. Болван.
Там было: «Вася умер».
Вася был сын. Ему было всего семнадцать. Поздний их с Наташей ребенок. Поздний – поэтому, наверное, родился больной. Они его тащили, надрываясь. Менялись, дежурили по очереди. Уставали страшно. Родители уже поумирали, на сиделок он зарабатывал из последних сил. Вот сейчас он собрал деньги и отправил Васю с Наташей в Германию. Вылечить не обещали. Только выровнять. Ну вот и пожалуйста. Сегодня утром Наташа звонила, что в три часа ночи был приступ, очень сильный, с судорогами и остановкой дыхания, но его удачно купировали, и теперь Вася спит, и обещают улучшение.
Вот и пожалуйста.
Бедный Вася. Бедная Наташа. Бедный он. Бедные все.
Он подумал, что всё. Какое тут, к черту. Но нет! Эта сучья виагра работала, тем более что в глазах его крутился не Вася, не Наташа, а скульптурные ноги, нежные руки и горячие скользкие губы его подруги.
Ну а что он должен был делать? Когда она войдет? Вот уже вода в душе перестала литься, вот звенят колечки душевой занавески…
Крикнуть: «У меня сын умер?»

Броситься звонить по телефону и рыдать в трубку?
Одеться и убежать? Куда? В пустую квартиру? Пить водку? Нет, водку с виагрой нельзя, можно вовсе ласты склеить.
В голове снова зазвучал Тургенев.
Деревенская баба, у которой умер сын.
***
«Стоя посреди избы, перед столом, она, не спеша, ровным движеньем правой руки черпала пустые щи со дна закоптелого горшка и глотала ложку за ложкой. Лицо бабы осунулось и потемнело; глаза покраснели и опухли… но она держалась истово и прямо, как в церкви».
***
Щелкнула дверь, и в комнату вошла, легкими шагами почти вбежала его подруга. На ходу она снимала халатик.
Он шагнул к ней, остановился в полуметре и стал снимать с себя рубашку, брюки, майку, трусы, бросать на пол. Обнял ее чуть влажное тело.
Подумал: Господи, Твоя воля. Как же так? У меня полчаса назад в немецкой клинике умер сын, мое горе и мое счастье, моя неисполненная надежда. Моя любимая жена сейчас рядом с ним, то есть с его мертвым телом. А я мало того, что не ответил ей на смс и не позвонил, я обнимаю сейчас живое красивое теплое тело любовницы.
Как это вообще можно?
Как?
***
«Господи! – подумала барыня. – Она может есть в такую минуту… Какие, однако, у них у всех грубые чувства!»
А баба продолжала хлебать щи.
Барыня не вытерпела наконец.
- Татьяна! – промолвила она. – Помилуй! Я удивляюсь! Неужели ты своего сына не любила? Как у тебя не пропал аппетит? Как можешь ты есть эти щи!
- Вася мой помер, – тихо проговорила баба, и наболевшие слезы снова побежали по ее впалым щекам. – Значит, и мой пришел конец: с живой с меня сняли голову. А щам не пропадать же: ведь они посолённые».
***
«Щи ведь посолённые, – думал он, валясь на кровать рядом со своей подругой, обнимая ее, вжимаясь в нее, смыкаясь с ней, чувствуя радостную дрожь ее бедер. – Щи посолённые, виагра закуплённая и проглочённая, не пропадать же… Какие, однако, у нас у всех грубые чувства».
Но потом, опрокинувшись на спину и полежав минуты две молча, все-таки спросил:
- Наташа! – она тоже была Наташа. – Прости, Наташа, ты когда-то говорила, как-то вроде мельком… Если я правильно помню. Не сердись. Ты говорила, что у тебя был ребенок, когда-то давно.
- Неважно! – резко сказала она.
Тоже помолчала минуты две.
Встала, попила воды и снова легла к нему обниматься.
Драгунский

долго меня не было, но вот я снова здесь

«ТРЕТЬЕ ЛИЦО ДЕНИСА ДРАГУНСКОГО»


...на сотню негодяев, циников, трусов и безумцев в этой книге от силы наберется человек пять честных, добрых, нормальных людей – Лигнер (рассказ «Наследство»), продюсер Сергей Аполлонович («Хороших сценариев нет»), Марина («Свадьба на восемь персон»), Лариса («Вдовы и сироты» - к слову сказать, выписанных так же выпукло, как герои «отрицательные»...

Диляра Тасбулатова о моей книге рассказов «Третье лицо».
https://story.ru/recomendacii/knizhnaya-polka/trete-litso-denisa-dragunskogo/