Драгунский

Денис Драгунский. Как они нас любят!

Как сильно они нас любят!

Один человек сильно разочаровался в своем друге. Решил, что это не друг вовсе, а настоящий негодяй и последняя сволочь. И что с ним надо окончательно порвать. Не общаться и не встречаться. Никогда! Ни разу! Поэтому он сначала долго звонил ему домой, потом на работу, выяснил, что он в командировке довольно далеко и надолго, и поэтому он взял билет на самолет, а потом долго искал гостиницу, где он остановился, потом часов шесть ждал его у дверей номера, а когда тот появился – сухо произнес: «Ты сволочь и негодяй! Понял?»
И гордо вышел прочь.
Что сие означает?
Сие означает, что данный персонаж просто жить не мог без своего друга. Был к нему ужасно привязан.
Хотя, казалось бы: не хочешь общаться – не общайся. Сам не звони, а на звонки отвечай торопливо и сухо. Но нет! Обожаемый объект не отпускает. Хочется все время быть рядом, все время обозначать свое небезразличие.
Такое бывает и в политике.
Взять, например, партию «Союз Правых Сил».
Вряд ли кого-нибудь еще так поливают. Особенно усердствуют в поливе именно те, кто считает себя людьми образованными, социально успешными, демократически настроенными, что особенно важно. Свободолюбцами и искателями истины.
Ну, казалось бы – есть какая-то там партия. Были какие-то мальчики в штанишках. Когда-то, где-то, как-то отметились на пегом политическом горизонте России. Какие-то там реформы. Реформишки. Реформулечки. Ерунда, одним словом. Проехали.
Но нет. Куда там. Ехать еще долго. Конца не видно.
Кто разрушил великую державу? СПС. Кто виноват, что мужики пьют, а бабы не рожают? Кто сдуру попер в Госдуму? СПС. Кто опять осрамился, облажался, спотыкнулся, сглупил, сморозил, сбрендил, шмякнулся, так что брызги в стороны летят? СПС. У кого нет никаких шансов ни на что? У СПС.
И вот так -7х24.
Любят. Жить не могут без.

Драгунский

этнография и антропология

ИЗБИРАТЕЛЬНОЕ СРОДСТВО

Много лет назад у меня были соседи, двумя этажами выше, Валентина и Павел. Она была переводчицей, а он работал в каком-то очень закрытом НИИ, был кандидат технических наук. Валя была маленькая, тоненькая, а Паша наоборот – крупный такой, даже слегка полноватый. Он был не очень высокий, метр восемьдесят самое большое, но рядом с Валечкой-статуэточкой казался просто громадным. И еще у него была привычка носить кепку. Такую вот «пголетагскую кепочку», как у Ленина; с костюмом и галстуком это забавно смотрелось, но в том ли дело? «Какая красивая пара!» – говорили, бывало, соседи, когда Павел распахивал перед молодой женой двери подъезда, тащил тяжелые кошелки, а в дождь и вовсе брал ее на руки и переносил через лужи.
Хотя на самом деле ничего красивого. Валя ненавидела Пашу лютой ненавистью, неизвестно за что – Паша тайком жаловался.
- Что я ей сделал? – тосковал он, сидя на лавочке и вертя на пальце свою ленинскую кепку. – Я ей так, и этак, Валя то, Валя сё, а она хочет развестись! А у нас ребенок! Ты же знаешь!
Конечно, я знал, потому что мы с Пашей вдвоем выгуливали наших дочерей во дворе.
- Деньги-карьера? – спрашивал я. – Или ты ее подружку трахнул? Или у нее кто-то завелся?

Паша клялся, что ничего подобного. На Валечку он надышаться не может, она у него одна навсегда, и никто у нее не завелся, она занимается техническим переводом на дому, к ней курьер, женщина, приезжает привезти-забрать, а что касается карьеры и зарплаты, то Паша показывал свой партбилет, сколько он взносов платит – ого-го! – и говорил, что у него докторская будет через год, и у всей их группы Госпремия, считай, в кармане. На будущий год железно обещали.
- Все ради нее! А она просто видеть меня не может!

- Ты извини, – говорил я. – Ты меня очень извини, друг, но тут, наверное, секс. Наверное, ее что-то в сексе не устраивает. Чудес не бывает.
- Секс? – возмущался Паша. – Это ты меня извини, она три раза кончает за мой один! И потом еще два раза так же. Итого девять.
- А вдруг ты ее как-то слишком донимаешь сексом? Утомляешь?
- Я? Что я, павиан? Только по запросу! Ну ладно. Проехали.
- Проехали, проехали…
***
Короче, развелись они года через два. Несмотря на уговоры друзей и родителей с обеих сторон. Разъехались.
Прошло еще лет пять.
Вдруг иду по улице – и нагоняю знакомую парочку. Валечка-статуэточка, все такая же стройная, каблуками цокает. А рядом с ней, нежно полуобняв за плечи – высокий, плечистый мужчина в костюме и кепке, то есть Паша. «Помирились и сошлись, слава богу!» – думаю я, убыстряю шаг, обгоняю, разворачиваюсь:

- Здрасьте, Валя! Здорово…
И тут вижу, что это не Паша. Совсем другой. Но при этом такой же. Даже лицом смахивает – такой же скуластый и курносый. Правда, пузо потолще.

- Познакомьтесь, это Евгений, мой муж! - говорит Валя.
- Очень приятно!
Поговорили минуты две. Живут все там же. Валя трудится все в том же издательстве «Связь», переводит. А Евгений – кандидат физ-мат наук. Докторская на подходе. «А где работаете, если не секрет?» «На одном, как бы сказать, предприятии…»
***

Павла я потом тоже встретил. С женой под ручку.
- Познакомься, это Маша! Она у меня филолог, работает в Инязе, на переводческом факультете…
Тоненькая, стройная, талия рюмочкой.
***
Господа, что это было?
Драгунский

школа молодого литератора

УПРАЖНЕНИЕ

Он снова вошел в эту комнату. Первый раз за полгода. Она стояла у окна, спиной к двери.
Боже, даже не верится, они не виделись целых полгода, шесть месяцев, двадцать шесть недель, сто восемьдесят дней, какое-то несчетное количество часов, и ему казалось, что он вспоминал ее каждый час.
- А вот и я! – сказал он, стараясь говорить весело и просто.
Как будто не полгода прошло, а полчаса. Как будто он куда-то вышел ненадолго и тут же вернулся.
Она обернулась, улыбнулась, вспыхнула и бросилась к нему.
- Здравствуй!
Они обнялись. Он почувствовал, как сильно она стиснула ему плечи; ее пальцы гладили, нет – жадно ощупывали его спину, шею, затылок
- Здравствуй, моя хорошая, – говорил он, поглаживая ее в ответ, проводя пальцем по ложбинке между ее лопаток, вниз, до самой талии.
- Господи, – шептала она. – Господи, наконец-то. Я так тебя ждала…
- И я, и я, и я… бормотал он.
Он был счастлив. Он очень скучал по ней все эти полгода. Он истосковался по ее поцелуям, по ее объятиям, по всей ее сладости и радости. Он знал, что прямо сейчас они поедут к нему, и им будет хорошо.
- Господи, – говорила она. – Я только сейчас я поняла, как я на самом деле тебя люблю. Как ты мне бесконечно дорог. Как я к тебе привязана, всей собою. Всей душой, всей своей жизнью. Вот теперь, я как будто вдруг узнала самую важную правду про себя…
- Какую? – тихо спросил он, чуточку отстранившись и вглядываясь в нее.
- У меня ничего нет, кроме тебя, вот моя правда… Нет, нет, что ты, конечно, конечно, – шептала она, поднимая к нему лицо, покрасневшее, будто бы смятое счастьем, – у меня много всего, работа, друзья, но ты главнее всего. Главнее тебя нет.
- Ну ладно, ладно, – вдруг сказал он.
Еще минуту назад он жил предвкушением того, как они войдут в его пустую квартиру, обнимутся и повалятся на кровать, которую он утром застелил свежим бельем. Но сейчас все стало по-другому. Его тело еще желало объятий и ласк, тем более что она так жарко к нему прижималась. Смешно и странно. Он продолжал ее обнимать, он все еще продолжал хотеть ее как мужчина, но желание уходило из его сердца – не быстро, но неуклонно, как вода из ванны, когда выдернешь пробку.
- Ладно, не надо так уж прямо вот… - повторил он.
- Что не надо? – изумилась она.
- Не надо говорить глупости! – поморщился он. – Не морочь голову.
- Я не морочу тебе голову, – она резко побледнела. – Я говорю правду.
- Не морочь голову себе! – раздраженно сказал он. – Сама себе не морочь голову, понимаешь?
- Я говорю правду, – повторила она, продолжая его обнимать. – Что случилось? Ты меня разлюбил?
- О, боже правый! – он помотал головой. – Что за словеса! Нет, ничего не случилось. Я очень хорошо к тебе отношусь. Я тоже к тебе привязан. Я дорожу нашими отношениями. И я от души надеюсь и верю, что в наших отношениях ничего не изменится.
- Понятно, – сказала она, разжала объятия и отошла на два шага.
- Вот и прекрасно, – он подошел к ней, поцеловал ей руку.
- Ты зачем пришел? – спросила она.
- Здрасьте! – засмеялся он. – Как я мог не прийти первым делом к тебе? А к кому еще мне приходить? Не чужие, слава богу! Пришел сказать, что вот он я. В твоем полном распоряжении.
- Хорошо, – она пыталась улыбнуться. – Я тебе позвоню.
- Вечером?
- Постараюсь. Как получится.
***
Почему этот текст называется «упражнение»?
А потому что это не просто рассказ, но и – если захотеть – своего рода упражнение для начинающих писателей.
Надо придумать, кто эти люди. В каких отношениях они были. Почему они разлучились на полгода. Отчего «она» только сейчас решилась сказать ему, как он ей дорог, и почему «он» на это так странно среагировал. Ну и конечно, сочинить, чем дело кончится.
Но это еще и упражнение для читателей.
В этом тексте есть две подробности, которые важны для развития сюжета и для понимания характеров.

Вот такие:
1. «Он вошел в эту комнату. Она стояла у окна…» и потом: «Он жил предвкушением того, как они войдут в его пустую квартиру, обнимутся…».
То есть это не ее квартира. Потому что после полугодового отсутствия внезапно войти в чью-то комнату, без того, чтоб сначала не войти в квартиру – невозможно. И потом, если это её квартира, зачем же ее вести к себе, зачем с утра специально готовить свое жилье к любовному свиданию («повалятся на кровать, которую он утром застелил свежим бельем»)?
Это явно что-то офисное. Но что именно? Куда можно вот так запросто войти и где героиня легко может оказаться одна?
Ординаторская или сестринская в больнице?
Комната сотрудников в библиотеке?
Косметический кабинет в парикмахерской?
Корректорская в редакции?
Ну или что-то в этом роде.
2. Почему «он» говорит с «ней» как-то грубовато, даже просто грубо, хамски, пренебрежительно. Героиня признается ему в любви, счастливо шепчет, что он – самый главный человек в ее жизни, а герой отвечает: «Не говори глупости! Не морочь голову сама себе!».
Что это значит? Наверное, это значит, что между ними – некая социальная пропасть (не «на самом деле», а с точки зрения героя, разумеется). Герой считает ее ниже себя, причем настолько ниже– что даже ее попытка сказать «я тебя люблю» вызывает его протест. «А кто ты такая, меня любить?» Что-то глубоко феодальное. Крестьянка не имеет права любить барина. Она может ему отдаваться вполне искренне, может млеть от наслаждения, может принимать от него подарочки и даже этак трогательно принести ему букетик полевых цветов или вышитый рушник – но любить?!?! О. нет! Любить его – то есть претендовать на диалог сердец, на место в его сердце – может только дворянка. Ну в крайнем случае, купеческая дочь.
Или у него просто вот такой ужасный характер? Но – какой именно? Сноб, садист, нарцисс? Неприятный герой, безысходная любовь у героини. Или что-то можно поправить?

Драгунский

этнография и антропология

СЧАСТЛИВАЯ, СЧАСТЛИВАЯ, НЕВОЗВРАТИМАЯ ПОРА!
А у нас тут один очень богатый человек купил себе целый подъезд в хрущевке. С краю подъезд, номер один. Или номер пять, не помню точно. Главное, с краю. Что-то около двадцати квартир общим счетом. Получил все согласования, кое-где укрепил бетон, кое-где снял перекрытия, и вышел у него такой как бы трехэтажный "таунхаус" - на первом и втором этажах потолки аж 5 метров, на третьем (который на самом деле пятый) - 2.5 метра, типа как бы мансарда для размышлений.
Его спрашивают:
- Зачем? Ты же на эти деньги мог купить себе шикарный особняк в арбатских переулках!
А он отвечает:
- Молчите, козлы! Это двор моего детства!
Драгунский

очень нормальное распределение

НЕУМОЛИМАЯ И БЕСПОЩАДНАЯ

Тридцать пять примерно лет тому назад, а именно в конце 1980-х, когда перестройка уже вовсю бушевала, но Советский Союз еще стоял как колосс на хорошо покрашенных ногах, так что не было видно, из чего эти ноги сделаны… - но не бойтесь, дорогие читатели и читательницы, это не о политике!
Итак.

Тридцать пять примерно лет тому назад в аудиторию одного весьма престижного вуза вошел преподаватель, высокий, смуглый и без портфеля. Аудитория была большая, примерно на полтораста человек. «Поточная аудитория», как говорили тогда, и в ней должна была состояться поточная лекция – для половины курса.
Его неохотно, но вежливо приветствовали студенты, встав со своих мест. Тогда не сейчас – тогда требование приходить на лекцию в костюме или хотя бы в пуловере поверх сорочки с галстуком (для студентов) и в платье, или в блузке под пиджаком делового стиля (для студенток) еще не считалось измывательством и травмой. Короче говоря, студенты встали, потом сели, преподаватель подошел к доске, взял кусок мела, написал: «Социальная статистика» и обернулся к аудитории.

- Друзья! – сказал он. – Меня зовут доцент Архангельский. К сожалению, профессор Вера Кузьминична Мальцева немного захворала, и поручила мне провести первую лекцию этого чрезвычайно интересного и полезного курса. Я решил, вместо введения, ознакомить вас с главным, базовым принципом социальной статистики. Но для начала – давайте слегка взбодримся. Слегка, я бы сказал, повеселимся. Вы не против?
- За! Мы – за! Конечно, давайте! – ответили студенты.
Им понравился этот человек. Одна девушка, сидевшая в первом ряду, даже спросила:
- Извините, пожалуйста, а как вас зовут?
- Доцент Архангельский, я же сказал.
- А имя-отчество? – не отставала студентка.
- Гавриил Светозарович, - ответил он, опустив глаза.
- Ой, а вы, наверное, серб? Или болгарин? - спросил кто-то еще. – Такое отчество редкое.
- Нет, - ответил доцент Архангельский. – Вы, наверное, хотите спросить, кто я по национальности? Честно скажу: не знаю. Или еще честнее: никто. Сначала я думал, что я еврей. Потом спросил отца. Он сказал, что это неважно… Но хватит о личном. Давайте к делу?
- К делу! – нестройно ответила аудитория.
- Смотрите, - сказал он. – Вас на потоке, я вижу, примерно сто человек. Староста курса тут? Сколько вас? Ага, сто десять, я не ошибся. Девушек поменьше, чем молодых людей. Вижу, что примерно вдвое меньше, то есть в целом на двух парней одна девушка, что совершенно не соответствует распределению полов в населении страны, в возрастной когорте и так далее – но полностью соответствует специфике данного вуза. Сейчас вам чуть-чуть за двадцать. Пройдет тридцать или немногим более лет – и вам станет около пятидесяти. Плюс-минус. Время подведения итогов. Давайте представим себе, кем вы будете к пятидесяти годам. У вас будут семьи? Дети? Какая у вас будет работа, зарплата, вообще социальный статус? Давайте пока остановимся на этих характеристиках. Ну, диктуйте. Только не все сразу.
Скоро доска заполнилась таблицами желаемого будущего.
У всех были крепкие счастливые семьи, от одного до троих детей, и дети уже успели подрасти и поступить в вуз – причем у многих в этот же самый. Все занимали серьезные начальственные должности (это не было пустыми фантазиями, потому что именно данный вуз традиционно был «кузницей руководящих кадров»); правда, кое-кто собирался пойти в науку, но там дорасти самое малое до профессора в вузе или руководителя подразделения в каком-нибудь НИИ. Несколько девушек, как бы в противовес общей тенденции, собирались стать «просто женой хорошего, надежного человека». Точнее говоря, не собирались – а были согласны на такой поворот событий. Разумеется, под «хорошим, надежным человеком» предполагался мужчина из предыдущего пункта – то есть большой начальник или крупный ученый.
- Отлично! – сказал доцент Архангельский. – А теперь давайте попробуем посмотреть, как будет на самом деле. Согласно законам социальной статистики, которая – такая же беспощадная и неумолимая дама, как физика или, к примеру, физиология. «Отчего люди не летают?» – спрашивала Катерина из «Грозы». Летают, еще как! Но – вниз. Ускорение свободного падения, и привет. Как ни кидай яблоко вверх, оно все равно упадет на землю. Как ни как ни питайся, как ни лечись – ты не молодеешь, а стареешь…
Он обвел глазами аудиторию и продолжал:
- Да, у нас не совсем обычный институт, в него трудно поступить, это кузница кадров, наш диплом открывает многие двери. Поэтому, конечно, хочется надеяться на все самое хорошее. И в самом деле, ваша судьба, без сомнения, будет гораздо благополучнее, чем судьба ваших ровесников из какого-нибудь заштатного вуза. Но все равно… – и он развел руками.
- Что вы имеете в виду? – спросила давешняя девушка из первого ряда; в этом «все равно» она услышала угрозу.
- И все равно, – повторил он, – статистика неумолима. Из ста десяти человек на вашем курсе только десять или пятнадцать достигнут тех или иных высот. Утешайтесь: это очень много! Просто нереально много! Всё это из-за специфики нашего института. В провинциальном вузе таких будет один человек, а может, и полчеловека на выпуск. Большинство будет на хорошем среднем уровне. Примерно четверть – на очень среднем. Голодать-бедовать не придется, но – от аванса до получки. С хлеба на квас. Увы, человек пять, а может, и семь из вас вообще сойдут с круга. Говоря грубо – обнищают и сопьются, превратятся в полные ничтожества не только в социальном, но и в человеческом смысле. Да, и в человеческом тоже, не морщите носы! А что вы хотите от алкашей-бездельников, или от веселых пьющих дамочек, которые постоянно меняют любовников? Деградация личности, извините. Я не имею в виду никого конкретно, особенно сейчас, когда вы все такие светлые, радостные, чистые и бодрые. Но социальную статистику не обманешь. Эта люди сидят вот здесь, в этой аудитории. Только не надо вглядываться в своих друзей! – усмехнулся он. – Все равно не угадаете.
Он прошелся по залу и сказал:
- Но не все так страшно! Теперь посмотрим на правый хвост распределения, где собрались самые лучшие. Только что принят Закон о кооперации. Люди получат возможность зарабатывать очень большие деньги, заниматься бизнесом, не опасаясь уголовных статей. Так вот, один из вас будет богат, причем не по-нашему, по-советски, где 700 рублей в месяц считается заоблачным доходом, а на мировом уровне! Он станет мультимиллионером или даже миллиардером. Старые друзья просто физически не смогут с ним встретиться – он будет жить где-нибудь в Альпах, за многослойными кордонами секретарей и референтов. Так что попросить у него до получки – не получится. И еще среди вас как минимум два миллионера. И это тоже подарок сверх статистики, из-за того, что у нас у нас – повторяю еще раз – не совсем обычный институт, кузница кадров и все такое… Девушки! – засмеялся доцент. – Не вертите головами! Не найдете! А если вдруг вам покажется, что вы угадали– не стремитесь выйти за этих ребят замуж вот прямо сейчас. Потому что они лет в сорок с вами разведутся и найдут себе юных красавиц. Мой совет – ну их к черту.
Я не запрашивал в кадрах ваши личные дела, но я почти уверен – среди вас есть дети или внуки руководящих работников, в том числе и самого высокого уровня. Больше двух? Трое? Отлично. Мне совершенно не важно, кто это. Важно другое – никто из них не достигнет уровня своего папы или дедушки. Один будет так-сяк, самая серединка среднего класса. Второй – вроде богатый, но тоже не очень. Честно говоря, не богатый, а, что называется, обеспеченный. А вот один из них попадет «на левый хвост». То есть сойдет с круга, обнищает, сопьется. Грустно? Мне тоже.
Наверное, среди вас есть влюбленные парочки. Может быть, кто-то уже успел пожениться, а кто-то только собирается. Что ж! Не менее пяти пар счастливо доживут до серебряной свадьбы, и будут жить дальше, в любви и верности, в окружении детей и внуков. Но будут и разводы – и простые, и ужасные.
- Ужасные это как? – спросил кто-то.
- Ужасные в смысле подлости, злобы, обмана и алчности. С дележкой имущества, с требованиями отдать назад свадебные подарки, с внезапным увозом детей, и вообще с использованием детей в ссорах. Как это у Льва Толстого: «Она дралась Лидой, нашей младшей дочкой, а я дрался Васей, старшим сыном». Но беды с детьми тут только начинаются. У кого-то сын свяжется с криминалом и сядет, у кого-то дочь выйдет замуж в очень надменную семью, которая не захочет знаться с её мамой и папой. Сколько горя, сколько слез! Но этим покинутым родителям, или родителям детей-уголовников, будут завидовать другие.
- Кто? Почему?
- Те, у которых родятся дети-инвалиды.
- Такие у нас тоже будут?
- Две семьи, – сказал доцент. – И это будут две разные судьбы. Одна семья посвятит жизнь своему ребенку. А другая – отдаст его, как бы это помягче выразиться, в специализированное учреждение. В обоих семьях родители в итоге разведутся. В первой – кончатся силы. Во второй – замучает совесть и взаимные упреки. Но и это еще не всё. Кому-то будет суждено похоронить своего ребенка подростком. А кому-то – уже почти совсем взрослым человеком, студентом.
- Грустно-то как…
- А еще грустнее, – покивал доцент, – что некоторые из вас не доживут до пятидесяти лет.
- Ну и что нам теперь делать? – зашумели студенты.
- Вообще-то делать тут нечего. Но я смогу вам немного помочь. У нас осталось время до конца лекции. Я уйду, а вы разберете себе эти роли. Кто на что согласен. Возможны компенсации: например, богатство в обмен на измену. Успех в жизни – но потом разочарование в любимом человеке, скандальный грабительский развод. Или горячая верная любовь в обмен на бедность. Ну и так далее. Напишете на листочках и сдадите мне. Имена-фамилии не обязательно. Я разберусь
Он быстро вышел из аудитории.
Студенты заспорили.
Кто-то легкомысленный сказал, что это просто шутка.
Кто-то умный – что сто десять человек – это слишком маленькая группа, чтобы на ней всё отразилось.
А один парень вдруг сказал, что клянется взять себе больных детей и гнусный развод – но при условии, что он станет миллиардером. «Хитренький какой!» – засмеялись все.
***
Миллиардером, кстати говоря, стал именно он; дети у него были здоровые, и жена верная. Но, помня этот разговор и свою клятву, он отдавал огромные суммы на детские больницы и школы-интернаты.
А его однокурсник и на короткое время даже компаньон, внук министра, разорился дотла и помаленьку спивался. Сидел в рюмочной на Пятницкой и рассказывал своему закадычному дружку – тоже бывшему однокурснику – как его обокрала жена при разводе. То ли смеялся, то ли плакал: «А ведь какая любовь была! И главное – девочка-то ведь наша, генеральская внучка!». Вывезла из квартиры всё, включая электрические розетки и карнизы для штор. И сами шторы тоже. И детей. Еще он рассказывал, что недавно обзванивал старых приятелей – и: «Все вышло, как этот Гаврила напророчил. Пашка спился, Санька умер, Лидка тоже тю-тю, у Верки и Вовки сын сидит, Боб без работы, а вот Аверьян – ого! Вице-губер. Но он один такой. Ну и так дальше. Все верно мужик сказал. Статистика!».
- А знаешь, кто был этот доцент Архангельский? – вдруг спросил дружок. Приблизил лицо и прошептал: – Архангел Гавриил!
- Ну? – изумился внук министра. – Вот оно что, значит… – потом подумал и недоверчиво покачал головой. – Не! Не-не-не! Ерунда. Архангелы такие не бывают. Это она, вот эта… непобедимая социальная статистика.
- Неумолимая и беспощадная! – кивнул дружок и пошел к прилавку за следующей рюмкой.
Драгунский

бойтесь вашего вранья - оно может оказаться правдой

ОБМАНЩИКИ

Звонок застал Юлию Николаевну в кухне.
Мобильник лежал на подоконнике, а она пила кофе в компании собственного мужа, Юрия Сергеевича. Было воскресенье, три часа дня.
Обычно Юлия Николаевна держала свой телефон в режиме silent, а потом просматривала пропущенные звонки и перезванивала – даже родной муж должен был ждать, когда любимая жена перезвонит. Иногда по полдня ждал. Они чуточку препирались из-за этого. Юрий Сергеевич мягко объяснял, что мобильные телефоны для того и придуманы, чтобы человек был всегда на связи. Юлия Николаевна тоже мягко, но упрямо говорила, что она – не пожарный, не полицейский и не врач скорой помощи; вот если бы да – тогда другое дело. Муж не соглашался, но они все-таки не ссорились.
Они были очень хорошей, очень романтической парой, особенно в самом начале, когда ей было двадцать два, а ему – сорок три. Друзья звали их «Ю-Ю». Теперь ему было шестьдесят два, а ей – сорок один.
Юрий Сергеевич – это бывало у них по воскресеньям – лирически вспоминал, как почти двадцать лет назад он увидел Юлию Николаевну – совсем еще юную, только что окончившую институт – в пляжном кафе на Рижском взморье, и как, вы уж извините, «все заверте…». Как он потом бросал семью, как ее не пускали родители замуж за человека вдвое старше, но как это было прекрасно, чудесно, нежно и незабываемо. Эти милые мемуары были традиционной прелюдией сами понимаете к чему. Воскресенье, три часа дня, оба отдохнувшие, впереди длинный свободный вечер. Опять же годы: каких-то десять, даже каких-то пять лет назад все получалось внезапно и в любой момент – а теперь для этого нужно было полдня. Особенно Юрию Сергеевичу. Годы, годы, и ничего тут не поделаешь.
Так что она уже пять лет выключала на своем мобильнике звук, объясняя это прежде всего своей работой: заместитель заведующего кафедрой, дергают каждую минуту, а у нее заседания, лекции, семинары, консультации, а еще умри, а три статьи в год напечатай. Но вот в этот раз почему-то не выключила.
И конечно, телефон зазвонил.
***
- Да! – схватила она телефон с подоконника.
Муж покосился на нее.
- Да, Саша. Да, да… – торопливо говорила она. – Что? Ну, ладно. Поняла, поняла. Я тебе завтра позвоню. Хорошо, Сашенька, хорошо.
Нажала отбой и понажимала еще какие-то кнопки.
- Извини, – сказала она мужу.
- Кто это был? – вдруг спросил муж.
Это был давний друг Юлии Николаевны, Александр Никитич его звали. Чуть старше ее, то есть значительно моложе Юрия Сергеевича. Женат, двое детей. Никакой реальной перспективы, и слава богу. Интересно, зачем он позвонил ей в воскресенье? От жены, что ли, досрочно ушел? Смешно.
Она сделала вид, что не услышала вопроса.
- Юля, кто это? – повторил муж.
Юлия Николаевна смутилась.
Да, она изменяла мужу, она это сама себе говорила, произносила в уме: «да, у меня есть любовник, да, я вот такая!» – но еще ни разу любовник не звонил ей при муже, так сказать. Она даже чуть покраснела.
- Это аспирантка, – сказала она.
- Аспирантка? Твоя? – к сожалению, муж знал обо всех ее кафедральных делах.
- Нет. Не моя. Марины Павловны Козловой. Такая Сашенька Никитенко, – тут Юлия Николаевна дерзко переиначила отчество своего любовника в фамилию выдуманной аспирантки. – Очень милая и толковая девочка, написала статью, хочет со мной посоветоваться как с членом редколлегии… – спокойно врала она.
- Сколько ей лет?
- Двадцать пять, не больше. Мне так кажется. Я её личное дело не смотрела.
- А почему ты ей говоришь «ты»? – не отставал Юрий Сергеевич.
- Она еще маленькая.
- Странно! – Юрий Сергеевич посмотрел на жену. – Как-то все это не академично, не современно. Разве можно тыкать аспиранткам? Разве аспирантки могут звонить профессору на мобильный, в воскресенье?
- У нас с ней очень добрые, очень теплые отношения, – сухо сказала Юлия Николаевна.
- А если у вас такие теплые отношения, почему ты не знаешь точно, сколько ей лет?
- О, господи! – всплеснула руками Юлия Николаевна.
- А она с тобой тоже на «ты»? – сощурился Юрий Сергеевич. – Как она тебя зовет, в теплоте отношений? Юлёк?
Юлия Николаевна поняла, что он имеет в виду, и расхохоталась:
- Прекрати! Перестань! Фантазер непристойный! Как тебе не стыдно!
Встала со стула, шагнула к нему, встала сзади, обняла, поцеловала в макушку и прошептала: «я устала сидеть и болтать, я хочу прилечь». Постаралась сделать так, чтоб этот неловкий эпизод забылся.
Любовнику она поздно вечером написала смс: «что-нибудь случилось?» Он ответил: «я хотел услышать твой голос!»
О господи, какой дурак.
***
Назавтра были две лекционные пары, потом семинар, а потом она, как член редколлегии, встречалась с авторами. Двое аспирантов и один доцент с соседней кафедры. Милые и толковые люди. Только мало ссылок на иностранные источники. А доцент вообще ссылался только на самого себя, нельзя же так! Хотя статья вполне пристойная. Юлия Николаевна все это ему объяснила, четко и необидно.
Выключила компьютер, встала из-за стола, потянулась, растерла плечи, покрутила головой, чтобы размять шею. Подошла к окну. Была ранняя осень, половина восьмого, уже слегка начинало темнеть.
В дверь постучали.
- Да? – сказала Юлия Николаевна. – Войдите.
Вошла молодая женщина. Рослая, стройная, с очень короткой стрижкой – почти наголо выбрито с боков, а выше – густой ежик. У нее были темные глаза под широкими бровями и красивые, совсем не накрашенные губы. И еще руки – большие, как будто лепные кисти, и квадратные ногти. Никаких колец. Широкие плечи, маленькая, но рельефная грудь. Тонкая талия, длинные ноги, обтянутые легкими брюками. Сквозь ремешки плетеных босоножек видны были смуглые подъемы и крупные пальцы. Размер, наверное, сорок первый.
Юлия Николаевна увидела и рассмотрела ее всю сразу, за одну секунду. У нее сильно и медленно забилось сердце. Она перевела дыхание и спросила:

- Добрый день, то есть вечер… Чем могу?
- Здравствуйте, Юлия Николаевна, – женщина подошла ближе.
- С кем имею честь?
- Я аспирантка Марины Павловны Козловой, – сказала та. – Александра Никитенко. Вы же вчера сказали своему мужу. Я Сашенька!
- Кто-кто?
- Я, – проговорила Сашенька, протягивая к ней руки, беря ее лицо в свои широкие сильные ладони.
Юлия Николаевна поняла: до этой минуты она не знала, что такое поцелуй.
- Сашенька, чудо мое… – простонала она, прижимаясь к ней, ощущая ее руки на своей спине и талии, обнимая ее за шею, вцепляясь в ее бархатный затылок.
Вдруг раздался сильный и наглый стук в дверь.

- Тсс! – неслышно шепнула Сашенька ей прямо в ухо. – Замри. Молчи. Тсс! Там заперто. Никто не войдет. Тсс!
Они постояли, замерев в объятиях, минуты две. Потом, слышно было, человек подергал дверь, буркнул что-то злобное и ушел, гулко шагая по пустому коридору.
Сашенька разжала объятия, погасила люстру и поманила Юлию Николаевну к окну. Жестом велела стать сбоку, заслонившись портьерой.
Кабинет был на третьем этаже старинного здания. Было видно, как из дверей выходит парень в куртке, с сумкой через плечо. Озирается, обшаривает взглядом фасад.
- Не заметил! – сказала Сашенька. – Тут есть другой выход?
- Есть, – кивнула Юлия Николаевна. – По коридору налево, потом вниз, долго через подвал, и на Старо-Донской переулок. На другом конце квартала. Я покажу.
***
- А кто этот парень? – спросила Юлия Николаевна, когда они сели в Сашину машину и выехали через Донскую и Безымянный на Ленинский проспект. – Муж?
- Ну не смейся! Понимаешь, я сегодня, когда бежала к тебе, сказала жене, что иду на деловую встречу с одним мужиком.
- Кому сказала?
- Моей жене, – объяснила Сашенька. – Она капризная, ревнивая, подняла бы крик. Я ей наплела про какого-то Женьку Фишмана, на ходу придумала имя-фамилию… А он тут как тут, голубчик. Блин! – Сашенька посмотрела в заднее зеркало. – Кажется, за нами едет. Точно. Упорный какой. Почти как я. Два варианта, – бормотала она. – Номер один. Уводим его за город. С Внуковского на Калужское, на сорок пятом на рокаду к Подольску, он не отстает, уже совсем темно, заедем в село Красное и там убьем. Или второй вариант. Возьмем с собой. Найдем ему жену хорошую… Мою бывшую, например. А?
- Давай так и сделаем. Убивать не надо. Только что придумала человека, и сразу убивать? Это нечестно.
- Ты добрая! – улыбнулась Сашенька, наклонилась к Юлии Николаевне и поцеловала ее в щеку. – Я тебя люблю.
Потом включила аварийку, причалила к бровке газона, опустила стекло и рукой показала притормозившему рядом водителю, что надо ехать следом.
Драгунский

где взять Анну Григорьевну?

ДИКТАТУРА ДИКТОВКИ

Один старый писатель рассказывал:
Свой новый роман я решил продиктовать. Как Хемингуэй! Ну ли как Симонов, к примеру – он диктовал свои последние вещи, даже по телевизору показывали.
Договорился с машинисткой в издательстве. Лет тридцати пяти, некрасивая, маленькая, полненькая, скромненькая. Шерстяная кофточка, синенькая юбочка. Стрижечка, бусики, колечко с аметистом. Печатает быстро. Я ей, конечно, предлагаю чаю выпить. В перерыве, например – она через час делала перерыв на десять минут. Ну и в конце, конечно. «Нина Павловна, как насчет чая с пирожками? Или кофе сварить?» А она отказывается.
Отказывается решительно, и даже, показалось мне, обиженно. Или испуганно? Не знаю. Но я все равно предлагал, каждый раз. А она все резче и резче. «Нет! Спасибо! Нет. Не надо, я же сказала!» Как будто она и в самом деле оскорблялась или пугалась.
Ну, нет – так нет. Главное, печатала она отлично.
Потом она позвонила и сказала, что больше не может. А вместо себя прислала свою подругу – то есть сотрудницу.
Пришла. Ой-ой! Младше той лет на десять, а выглядит – прямо из кино. Красавица. Высокая, ногастая, брюки в обтяжку, волосы распущенные – ах! Ресницы два сантиметра. И вся такая дерзкая и раскованная. Печатает и подхмыкивает. То есть как бы критикует на ходу. Я ей, честно говоря, даже побоялся чаю предложить. «Ну его! – думаю. – А то сначала чай, потом кофе, потом кофе с коньяком… Боязно!».
Вот.
Через полгода я по каким-то делам оказался в издательстве. Заглянул в машбюро: «Здравствуйте, Нина Павловна! Добрый день, Ксения!» «Здрасьте, здрасьте!» «Как дела?» «Спасибо, хорошо! А у вас?» «И у меня хорошо! Пока, пока!».
Зашел в дирекцию, поговорил с главредом, еще с кем-то…
Возвращаюсь мимо машбюро. Слышу:
- Вообще-то он противный мужик! – говорит Нина Павловна. – Сальный.
Я, как положено писателю, замедлил шаг. Остановился. Ничего! Лев Толстой тоже под дверью подслушивал.
- Жутко противный! – продолжает она. – Глазки масленые, ручки дрожат, чуть что слюни не капают. Кругами вокруг меня вился. Только что не лапал. «Сюсю-пусю, пойдем в другую комнату, чайку попьем, пирожных поедим». Фу!
- Точно, противный! – соглашается Ксения. – Жлоб стопроцентный. Чашечки кофе ни разу не предложил, это же надо! Но, наверное, голубой. Я уж и так оденусь, и этак сяду… смотрит на меня, как на этажерку. Точно, голубой.
Драгунский

через годы, через расстоянья

ПО ЗНАКОМСТВУ

Глазырин Володя, а лучше Владимир Сергеевич, потому что ему уже было за сорок, сидел в кабинете Олега Никитича Ельченко, проректора по учебной работе МАПП – Московской академии промышленной политики.
Они были знакомы. Глазырин был, так сказать, младшим товарищем Ельченко. Младший – потому что и реально младше на двенадцать лет, и по должности тоже. Но все-таки товарищ! Их отцы когда-то вместе работали, и они пару раз встречались семьями, в том числе совсем уже юноша Олег и детсадовец Вовка. Это раз. А потом – но уже сильно потом! – они оказались вместе на стажировке в Штатах. Это два. Глазырин об этом напомнил с ностальгически-доброй улыбкой, и получил такую же добрую улыбку в ответ.
Но всё это было очень давно. Они не виделись уже лет пятнадцать. Поэтому Глазырин обращался к Ельченко на «ты», но по имени-отчеству.
Он пришел попроситься на работу в МАПП, тем более что он сам именно этот вуз и окончил, в начале двухтысячных. Ельченко его подробно расспрашивал: тема диссертации, публикации, прежние места работы, ну и все такое. Глазырин раскладывал на столе диплом, автореферат, ксероксы статей. Старался говорить по-дружески, но без панибратства; настойчиво, но без напора; почтительно, но без заискивания.
- Олег Никитич! – вдруг раздалось по громкой связи; это была секретарша.
- Да, слушаю.
- Олег Никитич, к вам Белозерская.
- Пусть подождет… Хотя ладно. Пусть заходит.
Дверь открылась, бодро вошла дама лет семидесяти, не меньше. Крупная, но худощавая. Красивая седая укладка. Одета почти официально – костюм английского стиля. Брошка. Лаковые туфли. Сумочка из блеклой кожи.
- Здравствуйте, я Белозерская! – красивым голосом сказала она, не обращая внимания на Глазырина, который сидел за приставным столом.
- Здравствуйте! – Ельченко поднялся с кресла. – Чем могу?
- Олег Никитич! – воскликнула она. – Я Белозерская. Я мать вашего студента, Игоря Белозерского. Олег Никитич, ему совершенно несправедливо занизили оценку по МВКО! Он знает на 98, клянусь вам! Я сама преподавала МВКО в МГИМО! Я не просто мать, я бывший доцент! Я его проверяла! А ему поставили 65. Умоляю вас, дайте ему допуск на пересдачу. В смысле, дайте указание, чтобы дали. А то на кафедре и в деканате со мной разговаривать не хотят.
- Инга Михайловна, это вы? – вдруг воскликнул Глазырин. – Вот так встреча! Вы меня узнаёте?
- После! – резко перебил его Ельченко. – После, после!
Глазырин осекся. Ельченко нажал клавишу на столе.
- Слушаю! – раздался голос секретарши.
- Марина Марковна, господину Глазырину дайте анкету, – и, обернувшись к нему, помахал рукой в направлении двери – уходи, мол.
Вслед ему несся низкий, но звонкий голос этой мадам Белозерской:
- И еще, дорогой Олег Никитич. Пожалуйста, помогите нам! Игорю не зачли спецкурс по грузовым перевозкам! Да, он пропускал семинары, каюсь… То есть он кается, а я каюсь за него. Как мать! Но он был болен, я вам клянусь!
Глазырин сидел в приемной и заполнял бумаги.
Искоса взглянул на промчавшуюся мимо мадам. Обернувшись к двери кабинета, она крикнула: «Спасибо! Спасибо!» – и выскочила из приемной. То ли она в самом деле его не узнала, то ли сделала вид. Ну, неважно. Тем более что по громкой связи раздалось:
- Володя! Иди сюда.
«О! Хорошо-то как! – обрадовался Глазырин. – По имени и на «ты»! А что? Почти что друг детства. Правильно: всё в этом мире делается по знакомству».
***
Вошел в кабинет.
- Ну что, Олег Никитич, берешь меня к себе? – спросил весело.
- Садись. Может, и возьму. Не исключено. В любом разе надо согласовать с кучей народа. Не все так сразу. Кофе выпьешь?
- Спасибо. Нет, не буду. А я знаю эту тетку. Это мамаша Игоря Белозерского.
- Какой наблюдательный! – усмехнулся Ельченко. – Она это сама сказала, вслух, разве нет?
- Ну да. Но я не о том. Мы же с Игорьком на одном курсе были! Выпуск 2003 года! Ему сорок один, как мне! Он сейчас в Берлине живет и прекрасно себя чувствует, что за бред?
- Самый обыкновенный, – сказал Ельченко. – Ну не бред, а так… Непонятно, что. Вернее, очень даже понятно.
- А?
- Лет двадцать назад, когда я был замдекана, она приходила просить за Игорька. Ну, я позвонил профессору, чтоб оценку повысить. Или допуск выписал, уже не помню…
Он вздохнул.
- И что потом?
- А потом у нее умер муж, а Игорек женился на немке и уехал. Одна осталась. Вот она и ходит ко мне каждую сессию. Просит за сына. Как мать! Да ты же слышал…
Глазырин восхищенно развел руками:
- Какой ты добрый, Олег Никитич.
- Да брось ты! – отмахнулся тот. – Понимаешь, тут такая штука. Ее дедушка был начальник КБ-2 в Первом управлении, у Легостаева. Не бери в голову, неважно. Короче, ее дедушка моего дедушку выписал в Москву из Харькова. Дал лабораторию, чин, квартиру, и что-то вроде охранной грамоты, чтоб МГБ не прикапывалось. Понятно?
- Правильно. Всё в этом мире делается по знакомству, – Глазырин вслух повторил свою мысль.
- Правильно, – покивал Ельченко. – Иначе я бы не велел ее пускать. Или психовозку бы вызвал.
- Какой ты злой, Олег Никитич, – осторожно улыбнулся Глазырин.
- Да, да, – рассеянно кивнул тот. – Анкету заполнил? Вот и славно. Документы отдашь Марине Марковне, она все объяснит. Ну, давай. Тебе позвонят.
«Не “я позвоню”, а “тебе позвонят”, – отметил в уме Глазырин. – Это плохо. Но вместе с тем не “вам”, а все-таки “тебе”. Это хорошо».
***
Инга Михайловна, седая и стройная, стояла на крыльце МАПП и громко говорила по мобильному. «Да, да, полнейший порядок!» - у нее был уверенный и красивый голос.
Глазырин испуганно подумал, что она звонит сыну и рассказывает, как договорилась с проректором о пересдаче с повышением балла.
Поэтому он обошел ее стороной.
Драгунский

мы не сможем даже подружиться

ПОЭЗИЯ И ПРОЗА

Вечеринка журнала «Las Formas» закончилась, гости и хозяева вышли из маленького ресторана. Так получилось, что прозаик Мануэль Мартинес в гардеробе подал пальто журналистке Кларе Дюран. Поэтому они вместе вышли на улицу.
- Я, пожалуй, вызову такси, – сказал он, тыча пальцем в смартфон. – А может быть, пройдусь пешком, так даже лучше. Мне до дома полчаса, не больше.
- А я к метро, – ответила она и помахала ему рукой.
- Давайте я вас довезу на такси? – он пошел с ней рядом.
- Что вы! Спасибо, но… Но я живу совсем близко от станции. Буквально семь минут пешком. А во-вторых, это «Пинар дель Рей». Это далеко.
- Жизнь соткана из противоречий! – засмеялся он. – «Нет, потому что это близко». «Нет, потому что это далеко». Далеко? Тем лучше. Поболтали бы в дороге.
- Нет, нет, спасибо! – она, продолжая идти, слегка отшагнула в сторону; ему показалось, что она смутилась.
Он хмыкнул и чуть замедлил шаг. Она обогнала его, потом остановилась и дождалась. Он прибавил шаг, теперь она его догоняла. Получилась как будто «кадена», перетанцовка, смешно.
- Я очень ценю ваше хорошее отношение, – сказала Клара. – Не возразите, если я закурю?
- Ради бога. Обожаю тонкий одинокий запах табачного дыма, особенно сейчас, после этих идиотских запретов.
- Возьмите сигарету.
- Бросил. В девяносто девятом году.
- Боже! – засмеялась она. – Как давно!
«Действительно, давно! – подумал Мануэль Мартинес. – Двадцать два года назад. Тебе, девочка, было три годика. Ну или пять. Как это печально, однако. Зачем ты мне об этом напомнила? Да, конечно, ты не нарочно. Но все равно досадно».
Он на секунду остановился, она остановилась тоже. Он сильно вдохнул сизую струйку дыма, которая шла от ее тонкой кофейно-коричневой сигареты.
- Ах, как дивно! – наслаждаясь запахом, он прикрыл глаза. Потом откашлялся. – Раз вы так цените мое хорошее отношение, тогда послушайте меня, высокоуважаемая сеньора Дюран.
- Просто Клара, сеньор Мартинес!
- Клара! Где проза? Я читал ваши наброски рассказов, и могу точно сказать, что вы должны писать прозу.
- Я пробовала, да. Но… – она поморщилась. – Но дальше двух страничек не идет. Даже не знаю, почему. Хорошо. Попробую продолжить, раз уж вы советуете. Или не попробую. Может быть, все дело в возрасте? Проза – удел зрелых. А мне пока лучше даются стихи…
- Да ни черта они вам не даются! – почти возмутился Мануэль Мартинес; его укололо, что она опять как бы случайно намекнула на возраст. – Что это мы встали посреди улицы? Идемте. У вас очень милые стихи, но таких стихов тысячи! Десятки тысяч! Не сердитесь. Нужна проза. Возраст тут ни при чем. Сколько лет было Франсуазе Саган?
- Я очень ценю вашу дружбу, – сказала она. – Поверьте мне.
- Какая дружба? – он по-настоящему разозлился. – Если бы вам было лет этак пятьдесят… Ну ладно, сорок пять. Ну в крайнем случае сорок, но уж ни годом меньше! Вот тогда мы, может быть, могли бы подружиться. А сейчас? Вам двадцать шесть, мне шестьдесят пять. Простите.
«Цифры, не оставляющие надежд – подумал он. – Даже на дружбу».
- Я очень ценю ваше доброе, товарищеское отношение, – повторила она в третий раз. – Какая Франсуаза Саган? Мои рассказы не про изящных французов. Это про мой родной город. Маленький, бедный, заброшенный городок. Про голод и труд, про любовь и зависть. Про рабочий класс в эпоху кризиса! – вдруг звонко засмеялась она и как будто бы переодела маску, и посмотрела на него чуточку игриво. – Да вы и не знаете, как я на самом деле пишу! У меня в столе лежит очень искренний эротический цикл. Десять больших стихотворений. По-моему, они прекрасны. Но никто их не оценит.
- Почему? – спросил сбитый с толку Мартинес.
- Потому что я скорее умру, чем дам их кому-нибудь прочитать.
- Вы же сказали, что цените мою дружбу? Нашу дружбу, так?
- Так, – кивнула она.
- Так дайте же почитать!
- Ни-ког-да! – отчеканила она. – Только после моей смерти.
- Жестоко! – сказал он. – Значит, для меня никогда.
- Кто знает! – она пожала плечами. – Может быть, нынче вечером меня зарежет обкурившийся наркоман, когда я выйду из метро.
- Нет уж, давайте я отвезу вас на такси, раз такие мысли.
- Я шучу, – она подошла к урне и выбросила погасшую сигарету. – Но на всякий случай я все-таки напишу завещание. Чтоб после моей смерти вам отдали конверт со стихами.
- Но поскольку мне, скорее всего, суждено умереть раньше, то прошу вас указать в завещании: «Мануэлю Мартинесу или его законным наследникам», – сказал он.
- Или законным наследникам, – кивнула Клара.
Они уже дошли до метро. До станции «Тирсо де Молина».
***
Она была необычайно красива – наивной и чистой средневековой красотой деревянных статуй из провинциальных церквей. Выпуклый оливковый лоб, нежная складка губ, точеный нос, густые чуть волнистые волосы.
Точно такая восковая маска покрывала ее лицо, когда она лежала в гробу. Казалось, что это на самом деле не журналистка Клара Дюран, а – нетленные благоуханные мощи святой Клары.

Маска – потому что ее лицо было искалечено выстрелом из дробовика в упор.
***
Через четыре месяца писателю Мануэлю Мартинесу позвонил нотариус и вручил ему пакет со стихами.

***
Еще через два года, в день ее ужасной и нелепой гибели, писатель Мануэль Мартинес принимал у себя дома своего старинного друга, тоже писателя, Леона Каррихоса.

Мартинес подробно пересказал ему этот разговор с Кларой Дюран, а потом добавил:
- Я прочитал ее тайные стихи, и понял, что зря я это всё.
- Что «это всё»? – не понял Каррихос.
- Дай я сначала расскажу тебе одну историю, – сказал Мартинес. – Жил-был в Германии коллекционер фарфора. Он собирал изделия какой-то маленькой, уже давно закрывшейся английской фабрики. За тридцать лет собрал всё. То есть у него дома было всё, что за полтораста лет выпустила эта фабрика. Сервизы и отдельные блюда и вазы, статуэтки, шкатулки… Слушай меня, не спи! Это очень важно!
- Я не сплю! – обиженно встряхнулся Каррихос. – Я слушаю со всем вниманием. Блюда и вазы, статуэтки и шкатулки, что там дальше?
- В общем, он собрал всё. Но всё-таки не всё. В каком-то провинциальном английском городке, в местном музее, было блюдо, которое сохранилось в единственном экземпляре. Он поехал туда, подкупил сторожей и выкрал его. Но не успел вывезти из Англии. Его выследили. Когда полиция постучала в его гостиничный номер, он разбил это блюдо на мелкие кусочки. И сказал, что счастлив. Потому что теперь у него самая полная коллекция этого фарфора, прости, забыл название.
- Ну и при чем тут?
- Через несколько дней после того разговора я снова встретил Клару Дюран. Я умолял ее дать мне эти тайные стихи. Хорошо, не все. Половину. Треть. Одно стихотворение на ее выбор. Одну строфу! Одну строку! Я был готов встать перед ней на колени. Я чувствовал, что не могу жить без этих стихов.
- То есть на самом деле без неё? – уточнил Каррихос.
- Зачем ты произносишь вслух то, что и так ясно! Старый дурак! – то ли заорал, то ли захохотал Мануэль Мартинес. Перевел дыхание, помолчал. – Кажется я на самом деле встал перед ней на колени. Она сказала: «послезавтра».
- И что?
- А послезавтра она принесла мне завещание в прозрачной папке.
- А потом?
- А потом, через пару недель, в прекрасный летний вечер, она вышла на балкон своей квартиры. Вышла потому, что соседи – это были какие-то иммигранты – устроили во дворе большое веселье с петардами и пальбой из охотничьих ружей. Холостыми, разумеется. Но один пьяный идиот все-таки загнал в свою двустволку пару патронов с крупной дробью. Спьяну, по глупости, по фатальной случайности.
Мартинес замолчал, пожевал губами и развел руками.
- Ты хочешь сказать… – тихо спросил Каррихос.
- Еще раз повторяю: не надо говорить вслух то, что и так ясно. Как честный человек, ты можешь донести на меня. Но вы ничего не докажете. Следствие закончено. Несчастный случай. Эти иммигранты уже уехали на свою родину. А я просто фантазирую.
- Вот именно! – сказал Каррихос. – Фантазии! Я тебе не верю.
- И правильно, – кивнул Мартинес. – Так гораздо спокойнее. Однако, да. Зря я все это.
- Что, стишки оказались так себе? – вдруг цинично спросил Каррихос. – Не стоило ради них брать грех на душу?
- Наоборот – прошептал Мартинес. – Великолепные. Пусть бы девочка жила и дальше сочиняла… Зря я это всё. Эх, зря.
***
Мартинес закрыл за гостем дверь, вернулся в комнату, налил себе еще вина.
Вдруг раздался звонок.
Он взял смартфон и похолодел. Там высветилось: «Клара Дюран», и ее лицо. Да, он не удалял ее из списка. Он вообще никогда не удалял покойников.
- Алло!
- Здравствуйте, сеньор Мартинес. Это Клара. Помните меня?
- Ты?
- Я, я. Позвольте тоже на «ты». Мой дорогой, я хочу тебя успокоить. Я жива. Я просто вышла замуж и уехала во Францию. Мой муж – очень богатый человек, но у него проблемы с налогами и с полицией. Мне надо было скрыться. Поэтому весь этот маскарад. Уверена, что ты не проболтаешься. Но главное, я навсегда бросила эти штучки: стихи, проза, какие глупости!
- У тебя гениальные стихи! – закричал Мануэль Мартинес. – Почему ты мне их сразу не показала? Ты была бы знаменитой! Ты еще будешь знаменитой!
- Только не вздумай их публиковать, – сказала Клара Дюран. – Не позорься. Это Лотреамон в вольном переводе молодого Борхеса. Было напечатано в каком-то зачуханном тамошнем журнальчике. Вот и всё. Пока, мой дорогой.
«Она сказала: мой дорогой! – очнулся Мартинес. – О, моя любимая!»
Тут же перезвонил ей.
Но смартфон ответил: «набранный вами номер не существует».
Драгунский

этнография и антропология

СТАРИННЫЙ ДИАЛОГ

Лет пятьдесят назад был у меня интересный приятель. Хороший парень. Веселый.
Бывало – субботний вечер. Даже не совсем вечер. Половина шестого примерно, и вот он мне звонит по телефону
:
- Денис, приходи к нам! Весело! Пьем! Классные девчонки! Все тебя ждут!
- Спасибо! – отвечаю. – Хорошо! Конечно!
- Только бутылку водки возьми, и чего-ни-то ну типа шпроты. И хлеба батон.
- Ладно! Еду!
- Да, и еще! Если хочешь, можешь свою девушку с собой взять. Так даже лучше будет. А то девушек мало, если честно.
- Хорошо. Сейчас я ей позвоню, заеду за ней, и через час у тебя.
- Ура! Ну раз так, тогда две бутылки. Не обязательно две водки. Одну водку, одно вино. Для девушки твоей. А к шпротам еще какую-нибудь кильку, или колбасу.
- И два батона? – смеюсь я.
- Да брось ты! – он говорит обиженно. – Разве я жлоб?

- Что ты, что ты! – успокоительно отвечаю. – Шучу.
- Чуть не забыл! Если ты будешь с девушкой, вполне спокойно можешь с ней остаться у меня ночевать! Предки на даче!
- Отлично! Спасибо!
- Только тогда возьми пару простынок и полотенце.
- А мыло брать?
- Что я, для друга кусок мыла не найду? Обижаешь!
- Шутка, шутка! – повторяю я; что-то он нервный сегодня. – Едем!
- Постой! А девушку как зовут?
- Галя.
- Ой! – он вдруг пугается. – А не Торопыгина? И не Смерженко?
- Нет. Ласточкина-Хвостова.
- Все шутишь? А я серьезно. Потому что у меня будет Надька Глянц, а Торопыга у нее в прошлом году Кирилла Маслова увела. Ей будет неприятно. Может вообще скандал устроить. Вплоть до драки, ты ж ее знаешь. А Галка Смерш лучшая подруга моей невесты Ларочки, ты сам же знаешь! Она может стукнуть.
- Стукнуть? Кому?
- Да Ларочке же! Потому что сегодня я не с Ларочкой, а как раз с Наташей Максимовой. Так что вот. В общем, давай.
- Значит, две водки, шпроты-кильки и колбаса, хлеб, две простынки, полотенце и чтоб не девушка не Торопыга и не Галка Смерш?
- Отлэ! Ждем! – радостно кричит он в трубку.
- А вот теперь, – говорю я. – А вот теперь пошел бы ты… Пока!
- Ты что, дурак? Ты не понял!
Но я вешал трубку.
А он почему-то обижался. Перезванивал наутро. Выяснял отношения. Никак не мог понять, что было не так. Убеждал меня, что я неправ. Я был тверд, он злился и сам бросал трубку.
Но через неделю снова звонил, и все начиналось по той же схеме:
«Приходи, тут у меня сидят шикарные девчонки, давно хотят с тобой познакомиться, а одна принесла настоящий шотландский виски и швейцарские конфеты! Придешь? Отлично, бери свою Галку, и захвати бутылку и чего-ни-то пожевать».
Сказка про белого бычка. Но парень неплохой.