?

Log in

No account? Create an account

October 16th, 2007

 Рассказ моего приятеля

 

Меня господин Зубкофф просил не вспоминать про старое. Дескать, это глупо и не электорабельно. Наверное, он прав.


Но мне, как назло, вспомнилась поучительная история из ранешних времен. Ее мне рассказал человек, который прямо после путча 1991 года был назначен главой районной комиссии, которая разбиралась, кто из чиновников поддержал путчистов, а кто остался верен законной власти. Это была формальная кадровая процедура. Кстати, итоги работы этих комиссий не имели вообще никаких последствий – даже чисто кадровых.

Итак, мой приятель вызывал к себе на беседу начальника районного управления КГБ. Этот человек, старший офицер, был мертвенно бледен, стоял навытяжку, во всем признался, и умолял только об одном – чтобы сохранили жизнь его жене и ребенку. Именно так – жизнь. Он не просил ничего для себя, потому что точно знал, что с ним будет через полчаса, на заднем дворе райисполкома, у глухого кирпичного забора. Он даже не просил, чтобы жену и ребенка не трогали – он понимал, что это нереалистично. Он просил, чтобы им всего лишь сохранили жизнь, где-нибудь там, Сибири или в республике Коми.

Тут мой друг понял, какую судьбу готовили эти люди для него, для его сотрудников, для их семей.

Почему застрелился, прежде выстрелив в свою жену, министр внутренних дел СССР тов. Пуго В.К.? Почему повесился честный старик маршал Ахромеев? Неужели их так подкосил провал путча и грядущий распад СССР? Они сделали над собой то, что собирались сделать над побежденными сторонниками перестройки, гласности и демократизации. Поскольку точно знали, что в случае провала им светит ровно то же самое.

Но они поторопились.

В августе 1991 сильно повезло России, всем бывшим союзным республикам, а также бывшим братским социалистическим странам. Не только потому, что мы теперь живем в мире свободы. Еще и потому, что победившие демократы никого не стреляли и не вешали, ничьих жен и детей не отправляли по этапу. Даже не ввели запреты на профессии. А также позволили временно запрещенным коммунистам обратиться с иском в Конституционный суд. Можно спорить, были ли последние два решения мудрыми и дальновидными, или наоборот, это было непростительное легкомыслие.

Но в любом случае это было гуманно. А гуманность все-таки лучше жестокости.

Тюрьма и воля
Опять говорят, что в СССР было неплохо. Ну, пусть даже плохо. А вот после его распада стало совсем невмоготу. Хуже худшего. Особенно в бывших союзных республиках на юге и востоке нашей бывшей империи.
Что тут скажешь?
Я не раз общался с людьми, отсидевшими в тюрьмах. Это были и узники ГУЛАГа, и диссиденты 60-70-х годов, и так называемые «фарцовщики», и просто, как говорится, уголовники. Они рассказывали разное. И про кошмар тюремного быта, и про всякие интересные случаи, и даже, представьте себе, про нечто светлое. Про взаимовыручку, дружбу, про внезапную стойкость духа, про неожиданное милосердие, про людей поразительных биографий. Кто-то благодарно вспоминал товарищей, кто-то, представьте себе, отдавал должное незлому начальнику. Но никто, ни один человек не хвалил тюрьму как таковую, не тосковал по лагерю как по утраченному раю.
Это – самое главное. 
В тюрьме можно встретить хороших людей. Можно набраться горького, но драгоценного опыта. В тюрьме можно обрести смысл жизни и поверить в свободу.
Но сама тюрьма – безоговорочно плоха. 
Самая опасная и трудная воля лучше самой благоустроенной тюрьмы.

 

Господа, вы… вы… вы… (плачет)

 

Странная статья Валерия Панюшкина в «Ежедневном Журнале», 15 октября, про нашистов, которые жгли книги Немцова.

Все верно, нравственно и страстно. Нельзя! Жечь! Книги!

Тот, кто этого не понимает… в общем, сами понимаете.

Правильная статья. Волнует и вздымает.

Особенно в конце.

Цитата:

«Я даже допускаю, что вы не путинюгенд, а провокаторы, нарочно подосланные эспээсовской пиар-командой. Это не важно! Кем бы вы ни были, будьте вы прокляты!»

Вот тут запятая.

Нельзя поджигать Рейхстаг! Я даже допускаю, что это был не Геринг, а Димитров! Чума на оба ваши дома!

Забавно звучит, правда?

Выходит, нет в мире виноватых.

И правых, получается, тоже нет.

А что же есть-то?

Пиар! Всемогущий, вездесущий, неотвратимый и необъятный.

Что же остается-то?

Хныкнуть, как та героиня фильма «Раба любви»:

 

- Господа! Вы звери, господа…

ПРО ПИАР И ПИАРОМАНИЮ.  ПЕРЕСТАВЛЕНО ИЗ КОММЕНТА К ПРЕДЫДУЩЕМУ.

Мания разоблачения пиар-технологий – это какое-то стремительное путешествие назад в прошлое. Скачок туда, где так увлекательно было читать между строк. Поскольку чтение между строк было главным развлечением мыслящего человека. Разгадывать текст как ребус.

Беда в том, что нынешние сторонник разнообразных «теорий заговоров» - люди малограмотные и шумные (это, кстати, отлично сочетается). «Ну, это конечно, же пиар!» с хитрым прищуром объясняет любое событие такой деятель, которого на мякине не проведешь. Предлагаю выдавать им еще семечки в нагрузку. Чтоб они их лузгали. И, сплевывая лузгу, важно говорили: «Кругом один пиар! Честному человеку уж и податься некуда!»
Певица похудела? – все для пиара!
Актриса заболела? – пиарится.
Книги сожгли – совсем пиарщики распоясались!
Избили несогласных? – пиарщики не рассчитали…
Кто-то умер? – интересно, зачем ему это понадобилось?!

А кто ейный* хахель-то? – Пиарщик! – О, вона как, устроилась!

Пиар заменил и масонов, и евреев, и даже гомосексуалистов. Теперь любое непонятное явление трактуется как пиар, а любой неприятный человек зовется хлестко: пиарщик!
А ведь не так давно (совсем недавно!) про эти две буквы PR туманно мычали: Ну, это… Связи с общественностью …
_________________
*Чей угодно хахель

  Панюшкин и мразь

 Вчера сидим с моим бывшим главным редактором в кафе. Пьем какао, едим вишневый пирог. За окном – снег с дождем. Редактор ведет речь о новых проектах. Идей у него много. А у меня все не выходит из ума статья «Юная невежественная мразь» и ее автор – Валерий Панюшкин.

 

Валерий Панюшкин сегодня работает в газете «Ведомости». Раньше работал в «Коммерсанте». В «Коммерсанте»  он, помимо прочего, писал тексты про больных детей (может, и сейчас пишет). Я читала некоторые и всегда раздражалась – на себя и на Панюшкина. На себя я раздражалась потому, что, читая статьи Панюшкина про жизнь детей-инвалидов, была невнимательна к этой особой жизни. Я отвлекалась.

 

Ябедничаю: меня отвлекал Панюшкин. Чем? Местоимением «я», которое всегда передвигалось в тексте, держа за ручку больного ребенка. «Я» все время излучало нежность, этой нежностью заслоняя главного персонажа – этого ребенка. Чувствуя себя лишней, я злилась на Панюшкина. Текст, вроде, про трудное нездоровье жизни, а главная тема  - выходит – нежность автора к детству.

 

Иногда сострадания в тексте – через край. Тогда оно, такое бескрайнее в печатных знаках, в жизни вдруг скукоживается как несвежая карамелька. Становится слишком сладким.

Вот и получается: текст, вроде, хороший и тема – благая, а раздражение все равно охватывает. От какой-то  декоративной хрупкости проявляемого сострадания.

Так получилось и с «Юной невежественной мразью». Конечно, тут дело ясное: кто  публично сжигает книги - достоин всяческого порицания. Но зачем тебе самому, читающему и пишущему, уподобляться водевильному персонажу, который, гневаясь на мразь и  подонков, вспоминает про «священный запах читальных залов» и вскрикивает: «Кем бы вы ни были, будьте прокляты!» Этот пафос - для мрази? Или - для самоощущения? Если для него, тогда зачем  водевильный стиль?

Про страну, «в которой собираешься жить и умереть», хамам петь – зряшное дело. Их страна – совсем другая.  В ней можно жечь книги.  Любые. Какие скажут.

 

 

P.S. Валерий Панюшкин говорит о своих скромных дарованиях. Вряд ли стоит разубеждать человека пишущего в том, во что он не верит сам. Раз он не верит, то и я – не верю.

Как хорошо,ребята. Опять никто ничего не заслужил. Опять. И планки нет. Кашин, Машин и т.д. - не планка. Давай-давай, Кашин.