?

Log in

No account? Create an account

January 21st, 2008

К ПРЕДЫДУЩЕМУ.
ХРОНИКА УТРАЧЕННЫХ ВОЗМОЖНОСТЕЙ

 

Лет семнадцати я жил в доме отдыха под Ригой.

Один знакомый латыш учил меня разным словам и выражениям.

Например, так:

Es milu resnas un rudmatainas sievietas.

Что означает: "Я люблю толстых и рыжих женщин".

Даже написал мне это на сигаретной пачке.

Я случайно оставил эту пачку на столе.

Вдруг вижу – на пачке написано неизвестной рукой:

Vai ta ir taisniba?

Я побежал к приятелю, показал. Он перевел: "Это правда?"

Путаясь в предположениях и фантазиях, я написал:

Ja!

И оставил сигаретную пачку лежать, где была.

На следующий день прихожу в номер после завтрака, а навстречу мне с ведром и шваброй из двери выходит уборщица Ильза, чернявая и вся такая жилистая, как хворостина.

А на пачке написано:

Loti žel!

Что в переводе значит "Очень жаль!"

De ortu et progressu litterarum

НЕ НАДО ЗАВОДИТЬ АРХИВА

 

Когда-то я занимался греческой палеографией и ходил в отдел рукописей Исторического музея. Слов не хватит описать это древлехранилище, с длинными столами для читателей, с закрытыми краснодеревными шкафами, где стояли манускрипты. О, истертые деревянные пюпитры с деревянными же шпильками, с помощью которых пергаменный кодекс удерживался в раскрытом положении Читателей было немного, и почти всех постоянных я знал.

 

Но вот однажды там стала появляться незнакомая женщина. Она была молода и прекрасна. Она сидела всегда напротив меня за огромным столом. Иногда мы встречались глазами. Она улыбалась мне. Я улыбался ей. Потом мы снова опускали глаза в рукописи - я в греческую, она - в славянскую. Я подглядел, как она расписывается в книге посетителей. Там было написано - Auerbach. Скорее всего, она была немка. Хотя кто знает. У нее были голубые глаза, чуть весноватые скулы и рыжие волосы, свернутые и заколотые в быстрый пучок на макушке. И руки у нее тоже были чуть весноватые. Я влюбился в нее без памяти. Я написал (а потом изорвал в клочья и сжег на дачном костерке) роман о том, как мы с ней сходимся и какие приключения претерпеваем в это жаркое московское лето. В романе ее звали Анна-Лиза. Как было ее имя на самом деле, я не знал. В зале, где мы сидели, были окна с потолка до пола, до прохладного мозаичного пола. В окна светило солнце. Она проходила между мной и солнцем, и сияли золотые волоски на ее голых икрах - она была в сандалиях на босу ногу. Я умирал от восторга, от счастья видеть ее.

 

Я мечтал, чтобы она задала мне вопрос  - ну, например, у нее не читается какой-то фрагмент скорописи, чтобы я ей помог. Но она не задала мне вопроса. Она время от времени поднимала на меня свой затуманенный древнерусской рукописью взор, светлая голубизна темнела, она улыбалась мне, и я улыбался ей.

 

Потом она не пришла. Потом опять не пришла. И третий, и пятый, и девятый раз. Девять неприходов - как девять дней - подсказали мне простой ответ: у нее кончилась научная командировка, она уехала к себе домой. Я не знал, куда, в какой город и даже в какую страну.

 

Изорванный и сожженный роман я иногда вспоминаю и даже отчасти жалею - там было несколько прилично написанных страниц.