?

Log in

No account? Create an account

April 13th, 2011

не беспокоит?

ВРЕМЯ И ЕГО СКОРОСТЬ

В пятницу получилась смешная история.
Пошел стричься. Парикмахерская у нас в доме. Я все время хожу к одному и тому же мастеру, по имени Вадим. Он меня стрижет под насадку. И ничего не спрашивает. Усаживает и стрижет, и получается очень хорошо. Но в этот раз он был свободен только в восемь вечера. Поэтому я пошел к другой мастерице. Зовут Оля Сомова. Вроде бы простые имя и фамилия, но что-то из Серебряного века, вместе с тем. Ну, неважно. Я не о том.
Сажусь в кресло, и Оля Сомова говорит:
- Как стричься будем?
- Совсем коротко, - говорю.
- Под насадку?
- Да.
- Троечку?
- Ну, да...
И получился из меня настоящий скинхед.
Потому что Вадим стриг меня под шестерочку.
Ну, ничего. Скоро отрастет.

Все стало очень скоро.
Мой друг детства и дачный сосед Вася Кулаков говорил, что восприятие времени зависит от того, как воспринимаемый отрезок относится к длине уже прожитой жизни. Поэтому для ребенка месяц – как для старика год. Не знаю, сам ли Вася это придумал, или где-то прочитал; не знаю, так ли это, та ли причина – но время стало течь быстрее, правда.

Доктор сказал: принимать по таблетке в день.
Принимаю, как велено. Сегодня утром вижу – всего одна осталась. А было в пачке тридцать таблеток.
Господи, думаю, неужели месяц прошел?
Выходит, уже прошел.

технология факта

НЕ ПРОБУЖДАЙ ВОСПОМИНАНИЙ

Недавно я подумал:
Умер мой папа, потом моя мама. Умерли многие наши
друзья, знакомые из литературной компании, я имею в виду, да и не только. И поэтому в некоторых случаях я могу вспоминать совершенно свободно.
В смысле - никто не проверит.
Я просто оторопел, когда это понял. 

Вот, помню, папа мне говорил, что он когда-то меня показывал Юрию Олеше. Я ничего не помню, кроме вот этого рассказа папиного, этих его слов.
Но никто мне не мешает рассказывать, что я помню, как мне было лет семь или восемь, и вот, мы с папой шли по Моховой
, благо жили рядом, на улице Грановского –  

прошли мимо желтого университета, потом мимо бежевого дома с огромными колоннами. На углу, у дома с большими окнами, папа вдруг остановился, помахал кому-то в окне рукой. Сказал: «Зайдем на минутку». Мы свернули за угол, вошли в стеклянные двери, которые нам открыл человек в черном костюме с серебряными полосками, прошли мимо витрины с пирожными, к которым я на ходу повернул голову и даже успел заметить зелено-розовые корзиночки, бархатистые с тремя точками крема картошки и припорошеные слоистой крошкой наполеоны – 

– м
ы вошли в зал, и там, за столиком у окна сидел человек, он повернулся к нам, страшный старик, с большим, острым, уплощенным, как будто придавленным книзу носом, с сизыми космами на блестящем выпуклом лбу. Перед ним стоял графинчик с желтым вином и тарелка с обкусанным бутербродом.
- Вот,
 - сказал папа. – Сынище. Зовут Денис.
Старик положил мне руку на плечо, притянул к себе. У него были маленькие голубые глаза.
Он потрепал меня по плечу и сказал, что вот нас уже трое. И поэтому чтобы папа распорядился. От него чем-то пахло, как будто валерьянкой, но не совсем.
Я сказал:
«Здрасте». Он улыбнулся своим вмятым ртом и отпустил меня.
Папа позвал официанта. Официант принес еще графинчик и хлеб с колбасой. Они с папой о чем-то поговорили.

Потом
папа с ним попрощался, и я тоже.
На улице я
спросил:
-
Чем от этого старика пахнет? Как будто валерьянкой?
- Перегаром, - сказал папа.
- А это что?
- Неважно, - сказал папа. - Ты читал
«Три толстяка»?
- Нет
еще, - сказал я. – Но у нас есть эта книжка, я видел.
-
Да, да, конечно, - сказал папа.
И мы пошли дальше, вверх по улице Горького.

В
от так примерно.
Было бы просто замечательно. И не подковыряешься.
Но этого же не было!
Не было!
А если что-то было, то совсем не так, наверное.
Поэтому я стал с такой осторожностью вспоминать.