?

Log in

No account? Create an account

June 26th, 2011

СПАСИТЕЛЬНИЦА 

Вот какую историю мне рассказал один человек в Праге:
Будто бы где-то в сельской местности нашли старый колодец, заваленный листвой и мелким хворостом. Хворост и листву раскопали и увидели, что на дне этого сухого колодца лежит куча каких-то бумажек. Достали.
Оказалось, что это письма. Рядом лежали разорванные конверты. То есть письма были вытащены из конвертов, прочитаны и выкинуты.


Писем было очень много. Несколько сотен.
Судя по датам, они были написаны в начале сороковых годов.
Это были доносы, посланные в гестапо из нескольких деревень, расположенных по соседству.
Доносили на соседей, приятелей, родственников. Батраки на хозяев, хозяева на батраков. Пьяницы на трактирщика, трактирщик на пьяниц. В общем, все на каждого и каждый на всех. Почти по Гоббсу – война всех против всех в масштабах глухой сельской местности. 

Но там была еще и почтальонша. Самая обыкновенная тетка. Крепконогая и коренастая.
Она выгребала письма из деревенских почтовых ящиков, складывала в свой мешок, садилась на тяжеленный велосипед и ехала в большое село, где была почта, а также располагалось отделение гестапо.
Но по дороге она заезжала в лесок и присаживалась у старого высохшего колодца. Доставала письма, вскрывала их – кто знает, может быть, у нее давно была такая нехорошая привычка? – вскрывала их, прочитывала, и доносы выкидывала.
И вот так – все годы оккупации.
Может быть, это сказка.
Но все равно – хорошая какая тетка.

два генерала

ОДИН, ПОНИМАЕШЬ, И ДРУГОЙ ТАКОЙ ЖЕ 

Шкловский о Чуковском:
«Всю жизнь сладкоголосый гад зарабатывал на литературе. Он талантливый человек, пусть он живет, но не надо, чтобы он жил со славой. Я устал, я не сумел тогда съесть старика, но его, сукиного деда, я презираю».
(29 апр. 1939, письмо к М.П.Левину

Чуковский о Шкловском:
«О Шкловском скажу: неожиданный мерзавец. Читая его доносы, я испытывал жалось к нему. Бедный, завистливый, самовлюбленный мерзавец. Но талантлив, порою умен, вообще какие-то большие возможности в этом человеке есть несомненно».
(июнь 1940, письмо к Л.К.Чуковской

Впрочем, на самом деле это стандартная формула:
Подлец, но талантливый.
Или:
Хороший человек, но бездарен. 

Даже и не поймешь, что лучше. В смысле – что хуже. 

r.i.p.

ТАГАНКА, ТАГАНКА… 

Вот она в который раз кончилась.
Жалко, конечно.
Хотя она и так жила уж слишком долго. Нормальный срок для театра – это пока Джульетта вырастет в Аркадину. То есть не более тридцати лет. Или даже меньше, потому что четырнадцатилетних Джульетт мы на сцене не встречаем.
Потом нужно не просто обновлять труппу, а менять весь театр.
Всю его, так сказать, консепсию.
Если не менять, то получится то, что получилось: от «Доброго человека» к «Фаусту» - от мощного авангардистского действа, напитанного «гением, жалостью, страстью» (с) – к холодным притопам-прихлопам, которые никого не обманут, не завлекут.
Впрочем, я не профессионал, я просто зритель. И не такой уж пристальный, наверное. На Таганке я видел всего-ничего: «Добрый человек», «Антимиры», «Товарищ, верь!», «10 дней», «Дознание», «Гамлет», «Вишневый сад» (Эфросовский спектакль), «Дом на набережной». Всё – гениально.
А также в последние годы «Марат-Сад» (посредственно), «Суффле» (плохо) и «Фауст» (просто ужасно). 

На «Фаусте» со мной приключилась такая история.
У меня оказался лишний билет. Я, как хороший мальчик, пошел его возвращать в кассу. Там его, ясное дело, не приняли. Но посоветовали продать у входа. У входа его у меня не купили. Тогда я, как ну просто совсем паинька, еще раз обратился в кассу. Там мне поцокали ногтем по стеклу, где было что-то вроде «билеты не возвращаются».
Ну, нет, так нет.
Прихожу в зал, сажусь на свое место в первом ряду, а рядом, на пустое кресло, кладу бейсболку. Сидим мы с ней, никого не трогаем. Свет начинает потихонечку гаснуть. Подходит капельдинерша и ведет какую-то иностранную тетку.
- Место свободно? – спрашивает у меня.
- Занято, - говорю. – Здесь моя шапочка сидит, - и показываю два билета.
- Вы шутите? Кто-то сейчас придет?
- Не шучу. Никто не придет, - говорю. – И вообще не мешайте мне получать эстетическое удовольствие.
- Пустите зрителя! – говорит капельдинерша и толкает иностранку к моему честно оплаченному второму креслу.
- Не пущу, - говорю, и руку кладу на сиденье.
- Вы с ума сошли! – шепчет она (свет меж тем уже почти погас). – Нельзя же чтобы в первом ряду была дырка!
- А билеты не брать назад можно? – говорю. – Ну, в крайнем случае, так и быть, пусть эта дама купит у меня билет. По номиналу. Мне лишнего не надо.
-
He is crasy! – говорит капельдинерша иностранке. И вертит пальцем у виска.
-
Certainly, I am! – отвечаю. 

Они уходят, а из динамиков звучит ласковый бархатный голос Юрия Любимова, который призывает зрителей выключить мобильники и не влеплять жвачку в обивку кресел.
Больше, значит, не услышим мы этого голоса на Таганке.

Жалко.