?

Log in

No account? Create an account

July 1st, 2011

ПЕЙЗАЖ 

Когда долго живешь в деревне, два километра пешком от шоссе, а по шоссе пять километров до ближайшего городка, когда живешь в деревне даже не просто долго, а всегда, вот тогда – когда это всегда снова превращается в долго – начинаешь понимать, что никакой особой прелести жизнь в деревне не дарит. Тем более – мудрости, или каких-нибудь чрезвычайных чувств. Например, чувства близости к природе, или отстраненности от мирской суеты, – кстати, хотелось бы знать, что это такое, если не просто слова?
Жизнь, в общем, та же, что и в большом городе, и в среднем, и в маленьком, и в России, и в Европе, и в Америке. Это я знаю точно. Не знаю, может быть, в Индии или в Африке как-то по-другому, готов поверить, но подтвердить не могу – не бывал, не живал.

Однако выйти вечером за околицу, дойти до крутого спуска к реке и посмотреть – в многотысячный раз – как птицы на закате усаживаются рядком на провода, как клочок прибрежной высокой травы неуловимо отплывает от мокрой кромки и замирает на едва рябой воде и не решается двинуться ни вправо, ни влево – но это уже было описано, я читал и учил это в ранней молодости –
Flumen est Arar incredibili lenitate, ita ut oculis, in utram partem fluat, iudicari non possit (Река Арар невероятно спокойная, так что глазами невозможно определить, в какую сторону она течет. Записки о галльской войне, I, 12).
Нам говорили, что это первое описание пейзажа в европейской литературе – если не считать таковым весьма условный «дым, от родных берегов вдалеке восходящий» (Одиссея, α, 57).
Да. В деревне выйти вечером поглядеть на закат – хорошо.

Впрочем, и в городе, стоя на балконе, локтями опершись на разогретое за день железо ограды, я видел то же солнце, тех же птиц на проводах. Только клочка прибрежной травы, качающегося посреди недвижной протоки – в городе нет. Но есть окно напротив. Там цветы и синяя бутылка с водой на подоконнике. Там кусок шкафа, подвеска люстры и лоскут коврика на стене. Там толстый человек в майке. Он высовывается в окно покурить, сгоняет муху с лысины, и думает – остаться в этой тоске или убежать в деревню? Он нерешителен, как тот плавучий островок. Да и течение его не слишком подгоняет. Он гасит окурок. Он приплевывает на него. Быстро оглядевшись, он кидает окурок вниз. Он закрывает окно. Он остается здесь.
Окурок с неслышным звоном падает на сизый асфальт. Солнце садится.

У нас оно тоже садится, в тот же самый час, несмотря на все особости сельской жизни. Птицы по одной слетают с проводов. Вдали едет мотоциклист. Въезжает в заречную деревню. Видно, как он сворачивает во двор. Мотор замолкает. Еще через минуту в том доме загорается свет. Можно дождаться, пока он погаснет.
А можно идти домой.

ИНТЕРЬЕР

Домой, домой…
Пройти по темнеющей улице к другой стороне деревни – мой дом на конце, противоположном тому, где редеющий лесок спускается к реке, недвижной, как оный галльский Арар – пройти по улице, нехотя замечая светлые окна и стараясь не отмечать их, не занимать голову невольными соображениям, кто приехал, а кто уехал… Пройти по улице, палкой взбивая жесткую листву на обочинах, прикрикивая на знакомых собак, подающих голос на мои шаги, дойти до своей калитки. Отпереть смешной накладной замок, переселившийся сюда с городской квартирной двери. Ногой отодвинуть от калитки завилявшего хвостом ничейного, но раскормленного щенка-переростка. «Отвяжись, слушай», - сказать в ответ на его нахальное подскуливание.
Подняться на крыльцо. Посмотреться в темное зеркало застекленной двери. Да, это я, привет-привет. Подумать только, совсем не изменился… Войти в прихожую, зажечь лампу, бросить трость в угол, а шляпу на сундук. Погасить лампу и шагнуть в знакомый полумрак.

В доме тепло.
Впрочем, и на улице не холодно. Значит, можно не возиться с печкой.
Что еще можно? Можно все. Что нужно? Да ничего не нужно, если честно. Можно приготовить ужин. Не хочется. Да и на ночь вредно, говорят. Можно сесть написать несколько слов. Но почему-то сразу вспоминается, сколько слов уже написано – и желание пропадает. Можно выкурить трубку, сидя на крыльце. Увы, увы, курить я бросил лет пять назад. Телевизор? О, только не это. Фильм на диске? Но какой? В последнее время ничего интересного не советовали, а по пятому разу пересматривать «Касабланку» или «Всё на продажу» сегодня не хочется. В другой раз.
Комната наливается осенней темнотой, сизой и чуточку влажной, как туман, что особенно странно в сухом натопленном доме. Что делать-то? Que faire? Faire-то que, я вас спрашиваю! Щелкнуть пальцем по старому черному телефону. Может, позвонить кому-нибудь, просто поговорить, так, ни о чем? Нет уж. Если кто захочет, пусть сам позвонит. А не хочет, и не надо.

Значит, пора зажигать свет.
Пора придвинуть кресло к книжным полкам, а лампу – поближе к креслу. Пора не глядя протянуть руку и снять с полки книгу в истертом коричневом переплете, открыть ее – даже не открыть, а помочь ей самой раскрыться – и по причинам, о которых не время теперь говорить подробно, я должен был поступить в лакеи к одному петербургскому чиновнику, по фамилии Орлову.

БЛАЖЕННЫ ЧИСТЫЕ СЕРДЦЕМ 

Был у меня 15 мая пост про Беню и Каню:
http://clear-text.livejournal.com/260469.html


В комментариях я доказывал, что это подстава и вообще бред.
Некоторые читатели меня поддержали.
Иные же – напротив.

Вспоминали какую-то хозяйку борделя, у которой devochkeez (© Бёрджесс) якобы жаловались на дурное обращение со стороны обвиняемого. Говорили, что Стросс-Кан известный распутник.
В моем блоге было еще ничего. Какой-то баланс мнений.
Но в прессе в целом этих иных было подавляющее большинство.От юных жриц политкорректности до матерых золотых перьев, которые назвали главного героя то «похотливым боссом», то «разнузданным финансистом». 

И вот, пожалуйста:
http://www.prime-tass.ru/news/articles/-201/%7B80567735-F9D5-4679-8909-89807B9F21E0%7D.uif 

Американская юстиция полагает, что бедная африканка-иммигрантка на самом деле крутая уголовница.
Пять мобильников. Сотня тысяч баксов от подельника.
А как доказывали ее правоту и гадство Стросс-Кана! Приятно вспомнить:
- Ну поймите же, дорогой Денис Викторович, она же нищая чернокожая запуганная женщина, у нее этот жалкий заработок единственное средство к существованию! Кормить себя и ребенка! (глухое рыдание). Как он ее мог вынудить? Да очень просто! Сказал: да я знаешь кто? Да этой гостиницы
хозяин мой друг! Ну! Живо! И она вынуждена была (громкое рыдание) покориться богатому негодяю. И вообще вы ничего не понимаете в американской жизни, там горничная может без спроса зайти в номер к директору МВФ...

Мне бы очень хотелось, чтобы защитники циничной аферистки и обвинители престарелого экономиста чистосердечно сказали:
- Мы ошиблись, к сожалению.