?

Log in

No account? Create an account

July 7th, 2011

ПРАВОСЛАВИЕ – В МАССЫ! 

Вчера в магазине ИКЕА я был свидетелем ужасающего случая. Двое молодых людей, лет восемнадцати, не более – современные такие, в джинсовых шортах – громко и горячо объясняли своей подруге:
- Православие ближе всего к исламу! Крупнейшие богословы так считают! Не к католичеству, не к буддизму, а именно к исламу!
Какая дикая каша в головах. При чем тут буддизм? А ислам при чем? В нем нет Христа и Троицы, нет Церкви и священства. Но ничего. Недавно одна дама объясняла мне, что «католики не верят, что Христос воскрес».

Если церковь, государство и значительная часть общества сказали «А», то надо говорить «Б».
Если считается очевидным, что Россия – православная страна, то уж будьте любезны, расскажите православному народу про Символ Веры. Про Троицу. Про Христа, у которого две природы, но одна сущность.
Объясните, что св. Валентин точно такой же русский святой, как св. Георгий. И что св. Ольга такая же итальянская святая, как и св. Елена. То есть что все они – общехристианские.
Объясните также, что сам термин «православие» обозначает в первую очередь «не арианство, не монофизитство, не несторианство, не яковитсво, и т.д., и т.п.» - то есть противопоставляет правильно верующих христиан многочисленным еретикам первых веков. И в этом смысле римская версия вероучения и церкви – такая же православная, то есть ортодоксальная, как константинопольская. И что только в дальнейшем это слово стало обозначать восточную церковь в противовес западной.
Объясните точно и доступно чем именно восточная, в т.ч. русская, церковь отличается от римской. Догматически и организационно.
Православные должны иметь об этом четкое представление.

В общем, погорячились мы с борьбой против ОПК.
Хотя я бы назвал этот курс ОХВ. Зачем лицемерить. Но не надо пустых слов про духовность и задушевность. Надо проще, по-школьному:
- Иванов, к доске. Почему Троица нераздельна и неслиянна?
- Сергеева, отвечайте, что значит, “сущий прежде всех век, им же вся быша”?
А как же без этого, раз уж мы живем в православной стране? 

«Да ну, зачем! – я много раз слышал в ответ. – Главное, чтобы люди верили, а все остальное неважно! Вера – вот что нужно людям!»
Но это уже чистейшее лютеранство…

СЕРДЕЧНЫЙ ПРИСТУП

Я был в Саратове давно, страшно давно. Это была научная студенческая конференция. Мы приехали туда вдвоем с моим – старшим – товарищем N.
Некрасивый, малорослый, бледный. Безупречный бедняк, сирота. Отличник, полиглот, музыкант. Убийственный успех у женщин. Простодушно говорил: «Давайте я вам по ладони погадаю, я умею, меня бабушка научила». Брал ее руку в свою, белую, мягкую, с плоскими пальцами. И все. Их двоих можно было разве что застрелить. Или проколоть одной иголкой и поместить под стекло.

Жили в общежитии. Постоянно выпивали. Просто целыми днями. Водка саратовская тогда была ужасна. Колом стояла в горле трое суток.
Сидели, пили, мой товарищ кому-то гадал по руке, и тут вбежала девочка и сказала, что ее подруге на третьем этаже плохо с сердцем. «Дайте, я посмотрю», - неизвестно почему сказал я, встал с табурета и двинулся к двери. «А ты что, доктор?» - спросили вслед. «Фельдшер», - огрызнулся я.
Самому было странно – куда это меня вело и несло. Но я шагал через две ступеньки. Я решительно вошел в комнату – обширную и низкую, на шесть железных кроватей. Тумбочки, коврики, большой стол с чашками и книжками. У стола сбились в тревожную стайку несколько девочек. Больная лежала, прикусив сухую губу, прикрыв глаза. По лицу она была татарка. Очень красивая.

Я присел на табурет. Взял ее за запястье. Потом нащупал пульс в горловой впадине. Я, хоть никакой не фельдшер был, понял, что пульс у нее хороший. Полный и сильный, не слишком частый. И не редкий. Какой надо. Также я понял, что ей плохо, без дураков. Но не от сердца, а от чего-то другого. Она открыла глаза и посмотрела на меня.
«Все пройдет, - сказал я. – Ничего страшного. Подыши поглубже». – «Больно», - сказала она. Я погладил ее ладонь. Она ответила слабым пожатием. «А ты попробуй». – «Ладно». – «Ну, давай». Она медленно вдохнула и выдохнула. Девочки ойкнули.
Я шикнул на них. «Что с ней, доктор?» - «Я не доктор, - сказал я. – И не фельдшер. И даже не медбрат. Но ей скоро полегчает. Я уверен».
И я ушел, помахав рукой и сказав что-то ободряющее.
Мне целый год потом было страшновато. Зачем я сказал, что я уверен? Но я же еще дня два жил в этом общежитии. Не дай бог случись чего – я бы узнал, конечно.
Странная история.

Потом мы возвращались домой. У нас оказалась с собой бутылка шампанского. Мы ее пили в гремящем тамбуре общего вагона, среди семечек и холодного папиросного дыма. Мой друг N. был в мятом костюме и белой рубашке, с манжетами, черными от поездной пыли. Он глотал кислое пенистое винцо из горлышка и рассказывал, как любил одну начинающую певицу, и как она его любила, и как потом они расстались. Рассказывал подробно и бесстыдно, называя все, что происходило между ними, ясными нецензурными словами, был несчастен и страстен, и плакал от тоски и любви.
Потом он поступил на работу в МИД и очень скоро сбежал в Америку. Непонятно, почему.