?

Log in

No account? Create an account

January 30th, 2012

суета и томление духа

ШАГ ВПРАВО, ШАГ ВЛЕВО

Шувалов ждал Лёлю в парке.
Он был начитанный человек, и ему приятно было, что это – первая строка из рассказа Юрия Олеши «Любовь». Правда, у Олеши было «ожидал» - но это, на вкус сегодняшнего Шувалова, звучало старомодно и неловко.
Он ходил сюда гулять с мамой, сто лет назад. Парк тогда казался гораздо больше. Наверное, потому, что сам Шувалов тогда был маленький. Он сдвинулся с лавочки, присел на корточки, огляделся. Деревья сразу стали высокие, и забор исчез за подстриженными кустами акации. Шувалов поднялся во весь свой длинный рост. Парк сразу стал виден, как на ладони: аллейки, пересохший фонтан, три песочницы и забор, за которым ехали машины. Шувалов снова сел. Вот так вроде бы нормально.

- Что ты вытворяешь? – засмеялась Лёля. – Зарядку делаешь?
Она подошла минуту назад, и видела, как он то приседает, то встает.
Они поцеловались. Шувалову хотелось долгого поцелуя. Лёля торопилась.
- Что случилось? – спросила она, садясь и закуривая.
- Ты курить бросать собираешься? – спросил он.
- Ты меня за этим вызванивал? – сказала она. – Я на обед не пошла из-за тебя. Давай, веди меня в кафе.
- Лёля, серьезный разговор, - сказал Шувалов.
- Лучше по ходу питания, - сказала она. – Я проголодалась.
- А зачем ты куришь на голодный желудок? – сказал он.
- Женечка, отвяжись, родненький, - сказала она.
- Что? – возмутился Шувалов.
- Есть идем, нет? – спросила она. – Мне надо назад к без четверти два.
- Ты сказала, чтоб я отвязался? – изумленно повторил Шувалов.
- Женечка, - сказала Лёля, - ты слегка мыла объелся?
- Не груби! – вдруг нахмурился он. – Не надо хамства.
- Совсем с ума сошел, - засмеялась она и погладила его по щеке.
Он отдернулся.
- Хорошо, - со значением сказал он. – Ладно. Пусть. Пожалуйста. Как дай вам бог и все такое вообще, - у него дрогнул голос.
Повернулся и пошел прочь.

- Держи, забыл! – догнала его Лёля у ворот парка и кинула в него сумку.
Сумка упала. Молния лопнула. Наружу полезли свитера, рубашки, джинсы, майки и носки, свернутые шариками. Показался ноутбук и прозрачная папка с дипломом и паспортом.
- Эх, ты! – сказала Лёля. – Разве так уходят к любимой женщине?
- Извини, - сказал Шувалов, сидя на корточках и запихивая все обратно.
Он был образованный человек, и понял, что это значит по Фрейду. Раз он оставил ей сумку – значит, на самом деле он все-таки хочет уйти к ней.
Ну, хорошо. Ну, допустим. А потом она будет ходить по дому в старых рейтузах и с голым верхом, в одном пуховом платке без лифчика – сексапил номер сорок восемь! – гасить окурок в яблочный огрызок, и требовать, и подхамливать, и слишком громко смеяться.
«Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем», - подумал начитанный Шувалов.
- Не злись, - сказала Лёля. – Приходи вечером. Но не раньше девяти.
- Да, да, конечно, - неопределенно сказал он. – Пока, до встречи.
Подхватил сумку и побежал к выходу.

Слава богу, тут же подошел трамвай.
Жена сказала, что сегодня придет домой рано. Самое позднее в три.
Надо было успеть разложить всё по местам до ее прихода.

самые разные книжки

БИБЛИОТЕКА ДЛЯ ЧТЕНИЯ. 5

ДЖЕЙМС ДЖОЙС

На столе горела маленькая лампа с белым фарфоровым абажуром, и свет падал на фотографическую карточку в рамке из морщинистого рога. Это была фотография Энни. Крошка Чендлер посмотрел на нее, остановив взгляд на тонких сжатых губах.
Он холодно смотрел в глаза фотографии, и они холодно отвечали на его взгляд. Несомненно, они были красивы, и самое лицо тоже было красивое. Но оно показалось ему несколько пошлым. Почему оно такое неодухотворенное и дамское? Невозмутимость взгляда раздражала его. Глаза отталкивали его и бросали ему вызов: в них не было страсти, не было самозабвения. Он вспомнил, что говорил Галлахер о богатых еврейках. Темные восточные глаза, думал он, сколько в них неги, сколько страстного вожделения! Почему он связал свою судьбу с глазами на этой фотографии?
Он поймал себя на этой мысли и испуганно оглядел комнату. Красивая мебель, которую он купил в рассрочку, когда обставлял свою квартиру, тоже показалась ему несколько пошлой. Энни сама ее выбирала, и она напомнила ему жену. Мебель тоже была красивая и жеманная. Смутная обида на свою жизнь проснулась в нем. Неужели он не сможет вырваться из своей тесной квартирки? Разве поздно начать новую жизнь, смелую, какой живет Галлахер? Неужели он не сможет уехать в Лондон? За мебель все еще не выплачено.
Ребенок проснулся и заплакал.
Все напрасно! Всю жизнь он будет в плену. Его руки задрожали от злости, и, внезапно наклонившись над личиком ребенка, он крикнул:
- Замолчи!
Ребенок на секунду смолк, потом затрясся от испуга и завизжал. Крошка Чендлер вскочил со стула и с ребенком на руках стал быстро ходить взад и вперед по комнате. Ребенок судорожно плакал, закатываясь на пять-шесть секунд, и потом с новой силой начинал кричать.
Дверь с шумом распахнулась, и молодая женщина, запыхавшись, вбежала в комнату.
- Что такое? Что такое? – закричала она.
Она бросила покупки на пол и выхватила у него ребенка.
- Что ты ему сделал? - крикнула она, впиваясь в него глазами.
Крошка Чендлер с секунду выдержал ее взгляд, и сердце его сжалось, когда он прочел в нем ненависть. Он начал, заикаясь:
- Да ничего... Он... заплакал... Я не мог... Я ничего ему не сделал...Что?
Не обращая на него внимания, она начала ходить взад и вперед по комнате, крепко прижимая к себе ребенка и тихо приговаривая:
- Маленький мой! Родной! Испугали тебя, солнышко?.. Ну, ну, деточка! Ну, ну... А-а, а-а. Мамино золотко любимое! Ну, ну...
Крошка Чендлер почувствовал, что краска стыда заливает его щеки, и ушел подальше от света лампы. Он стоял и слушал, между тем как плач ребенка становился все тише и тише; и слезы раскаяния выступили на его глазах.
(1906)

«Облачко». В кн.: Джемс Джойс. Дублинцы. Перевод под ред. И.А. Кашкина. М., ГИХЛ, 1937. С. 112 – 116.