?

Log in

No account? Create an account

February 8th, 2012

ПОЧТИ ПАДЧЕРИЦА

Да, ему стало досадно, что эта красивая женщина – которую угораздило стать матерью его ребенка… или лучше так: отцом ребенка которой угораздило стать Николая Петровича… – он искал в уме наиболее уютную формулировку – итак, досадно было, что она старше его лет на десять. А может, и на пятнадцать. Он вспомнил ее руки, пальцы – да, разумеется, ей хорошо за сорок.
Даже чуточку жаль, что так вышло.
Но при этом стало спокойно.

Роман не получится. Роман между тридцатилетним мужчиной и женщиной сорока пяти лет – это несерьезно. Или уж очень мимолетно и цинично. Но какой уж тут цинизм, когда у них общий ребенок! Или наоборот – очень жертвенно и самоотверженно. Но этого тоже никому не надо. Ни ему, ни ей.
Ему казалось, что он понимает ее. Наверное, женщина до умопомрачения хочет увидеть генетического отца. Должна хотеть. Потому что у нее в сознании, там, где должен быть образ отца ее ребенка – пустое место. Потому что даже если она родит от незнакомого студента из общаги, да хоть от прохожего на лавочке – все равно образ есть. Она его видела, чувствовала. Он настоящий, реальный. А тут – номер на пробирке.
«Ну, хорошо, – подумал Николай Петрович. – Ну вот, увидела. Ну, всё?»
И сам себе ответил: «Всё!»
Всё, всё, всё…

Поэтому он допил воду, потыкал соломинкой в лимон, шумно втянул в себя кислый сок со дна стакана – ужасно неприлично! – и встал из-за стола.
Зазвонил мобильник. Рабочий; у него было два мобильника.
Номер был незнакомый.
- Кошкин, - сказал он.
- Здравствуйте, Николай Петрович, - услышал он совсем юный голос. – Это дочь Екатерины Дмитриевны.
- Простите, напомните мне… - сказал он. – Чья дочь?
- Да вы с ней только что говорили! – засмеялась трубка. – У вас есть минута?
- Нет! – сказал Николай Петрович и быстро пошел к двери.
В дверь вошла девушка лет двадцати. Она прижимала к уху мобильник.
- Да вот же я! – услышал Николай Петрович, одновременно и в трубке, и в полумраке ресторана.
- Вы следили за нами? – сухо спросил он.
- Здравствуйте, меня Люба зовут, - сказала она, протягивая руку. – За мамой нужен глаз да глаз. Присядем? – и она помахала рукой, подзывая официанта.
- Мне некогда, - сказал Николай Петрович. – Хотя, впрочем, ладно.
Он посмотрел на часы и поймал себя на стыдной мысли. Ему хотелось, чтоб эта Люба увидела, какой у него роскошный золотой хронограф.

Она смотрела в меню, а он – на нее. Во все глаза.
- Что вы меня так рассматриваете? – засмеялась она.
Николай Петрович смутился.
- Господи! – сказала Люба. – Вы что себе навыдумывали? Вы считать умеете? Когда я родилась, вам было одиннадцать лет, самое большее.
Николай Петрович постарался равнодушно пожать плечами.
- Я возьму чай, - сказала она и захлопнула меню. – Но я у мамы не родная.

самые разные книжки

БИБЛИОТЕКА ДЛЯ ЧТЕНИЯ. 14

ЗИНАИДА ГИППИУС

В 1793 году, в Париже, пятого мая, выбросилась из окошка девица Жанна Ферро, двадцати лет от роду. Она была единственною дочерью суконщика, семья которого никогда не терпела нужды. Никто из близких семейству не погиб еще в революционной буре. Жанна не имела никаких особых тревог, характером обладала веселым и открытым. Ее самоубийство было необъяснимо.
Когда ее внесли, умирающую, в дом, и мать умоляла ее сказать, зачем она это сделала, - Жанна проговорила только: «я не знаю». А через несколько времени прошептала: «я счастлива». С тем и умерла.
Я думаю, она была искренна. Многие из толпы непонятных, неизвестных самоубийц того времени могли бы ответить только этими же словами: «я не знаю» и «я счастлив». Их было много; может быть, столько же за время Французской революции, сколько убитых чужой рукой.
А у нас, за последние страшные месяцы и дни России? Убивают себя дети, молодые девушки, офицеры.

Эта любовь к смерти, так явно всплывающая во времена крупных общественных переворотов, кажется странной. Мы привыкли думать, что в те эпохи, когда выступает вперед сила человеческой общности – жизнь делается яркой, события бегут, действия совершаются, ощущение жизни, именно жизни, ее реальности, удваивается, удесятеряется. Вечная правда, но страшная, потому что она тотчас же переходит в роковую ошибку.
Для того, чтобы была жизнь – необходимо, чтобы был человек. Человек сначала – человечество потом.

Чрезмерно длящийся перевес общественных интересов над жизнью личности – затирает личность, медленно убивает ее, а с нею и жизнь, ее реальное ощущение. Душа человечества, разрастаясь, становясь на первое место, съедает душу человека. И всё готово не только остановиться, но даже пойти назад – полететь к чёрту.
Современники затянувшихся общественных переворотов и даже создатели их – переставая расти в личности – перестают жить.
Умереть можно «самому, одному», смерть – несомненно мое, личное проявление.
И ослабев, иссякнув для жизни, личность тянется к последнему своему здешнему проявлению – к смерти.
(1906)

«Тоска по смерти». В кн.: Зинаида Гиппиус, Собрание сочинений, т. 7 («Мы и они»). М., «Русская книга», 2003. С. 244 – 248.