?

Log in

No account? Create an account

February 22nd, 2012

ПОСЛЕДНЯЯ ВОЛЯ

Это был не роскошный «Суп, второе и компот», и даже не обычное сетевое кафе. Это была какая-то непотребная рюмочная. Но Люба захотела именно туда.

- Маму не ищите, - сразу сказала она. – Я ее увезла в Австрию. Там у нас родные. В полиции в том числе. Они следили за вашим Мишей Кошкиным. Мама очень хотела вам отомстить. Мама совсем безумная. Жаль, что так получилось. Но ваша жена могла отказаться ехать на мотоцикле убивать вас. То есть это был и ее выбор…
Люба замолчала.
- А где Анечка? – спросил Николай Петрович.
- А? – словно бы очнулась Люба.
- Анечка. Моя дочь. Она показывала фото.…
- Господи! У вас есть альбом в Фейсбуке, да? Пять минут фотошопа, и готов ребенок, вылитый папа.
- А, простите, где моя сперма?
- В морозилке, где пельмени! Я ее возьму себе! – захохотала Люба. – Знаете, мне вас жалко. Вы такой наивный, милый, такой одинокий… - она медленно подняла на него глаза, приоткрыла губы, придвинулась к нему через столик.

Николаю Петровичу вдруг захотелось, чтобы всё, что произошло с ним за эти два месяца – чтобы всё это был сон.
Внезапный сон за секунду до возгласа «Новобрачные, поздравьте друг друга!». Чтобы они с Любой стояли перед сияющей тетенькой с трехцветной лентой, и менялись бы кольцами, и целовались бы, и пили шампанское, и впереди была бы прекрасная, новая, свежая жизнь.
«Я подлец, предатель, - подумал Николай Петрович. – Никогда. Клянусь».

- Я шучу! – отпрянула Люба.
Перевела дыхание и продолжала:
- Мама – психически больна. Месяцами в дурдоме. В Москве есть очень гуманные, современные психушки. Можно выходить погулять в город…
- Вот прямо так?
- Ага, - сказала Люба. – А потом снова возвращаться… Я всю жизнь жила, и сейчас живу, и буду жить – в мамином бреду. Я не знаю, кто я. Кто на самом деле мой папа.
- Данила Кошкин, поэт. Я запомнил, - сказал Николай Петрович.
- Или профессор, который трахнул бедняжку Леночку, - сказала она. - Но мне наплевать. Я не буду разрывать могилу, делать анализ ДНК. А вдруг там… - у нее сверкнули глаза, она облизнулась, - в большом гробу маленький, а в нем – скелет кошки! А?.. Не надо докапываться до правды. За каждой новой правдой вылезает еще одна, еще хуже и гаже. Не надо! Зачем знать, что Гитлер писал Сталину? Как хорошо, что сгорела эта тетрадка. Кусочек, правда, остался. Записка Михаэля Кошкина, сзади, на обложке.
Люба протянула ему обрывок тонкого выцветшего картона.
Там было написано маразматическим почерком:
«Детки! Пусть наш мальчик женится на их девочке, и мы помиримся».
Николай Петрович пожал плечами.
- Наплюйте, - сказала Люба. – Вы тоже на время оказались внутри маминого бреда. Вы были не сами по себе, а ее больная фантазия.
Выдернула у него бумажку, бросила к себе в сумку.
- Пока! До дому доберетесь?
И, не дождавшись ответа, пошла к выходу.

- Точно, - сказал Вася Малинин; они встретились через год. – Бредовые фантазии. Помнишь, ты говорил, что она тебе хвасталась: кого-то топили в Эгейском море, вместе с яхтой и любовницей… А кто-то утонул во время ночных купаний…
- Хватит! – закричал Николай Петрович.
- Всё, всё, всё, - сказал Вася. – Больше не буду. Катя выбросилась из окна в Вене, в больнице. Обманула санитаров. Она была на самом деле сумасшедшая. Если бы я тогда знал, что там внизу Алина - я бы ее остановил.

самые разные книжки

БИБЛИОТЕКА ДЛЯ ЧТЕНИЯ. 28

ГАЙ СВЕТОНИЙ ТРАНКВИЛЛ

Доскакав до поворота, они отпустили коней, и сквозь кусты и терновник, по тропинке, проложенной через тростник, подстилая под ноги одежду, Нерон с трудом выбрался к задней стене виллы. Плащ его был изорван о терновник, он обобрал с него торчавшие колючки, а потом на четвереньках через узкий выкопанный проход добрался до первой каморки и там бросился на постель, на тощую подстилку, прикрытую старым плащом.

Все со всех сторон умоляли его скорее уйти от грозящего позора. Он велел снять с него мерку и по ней вырыть у него на глазах могилу, собрать куски мрамора, какие найдутся, принести воды и дров, чтобы управиться с трупом. При каждом приказании он всхлипывал и все время повторял: «Какой великий артист погибает!»
Пока он медлил, скороход принес письмо; он прочитал, что сенат объявил его врагом и разыскивает, чтобы казнить по обычаю предков. В ужасе он схватил два кинжала, взятые с собою, попробовал острие каждого, потом опять спрятал, оправдываясь, что роковой час еще не наступил.

Уже приближались всадники, которым было поручено захватить его живым. Заслышав их, он с помощью своего советника по прошениям вонзил себе в горло меч. Он еще дышал, когда ворвался центурион, и, зажав плащом его рану, сделал вид, будто хочет ему помочь. Он только и мог ответить: «Поздно!» Глаза его остановились и выкатились, на них ужасно было смотреть.

Скончался он на тридцать втором году жизни, в тот самый день, в который убил когда-то Октавию. Ликование в народе было таково, что чернь бегала по всему городу в фригийских колпаках.
Однако были и такие, которые еще долго украшали его гробницу цветами. И даже двадцать лет спустя, когда я был подростком, явился человек неведомого звания, выдававший себя за Нерона, и имя его имело такой успех у парфян, что они деятельно его поддерживали и лишь с трудом согласились выдать.
(120)

Гай Светоний Транквилл. Жизнь двенадцати цезарей. Перевод М.Л. Гаспарова. М., «Наука», 1966. С. 169 – 170.