?

Log in

No account? Create an account

October 13th, 2012

КРИТИКА СПОСОБНОСТИ СУЖДЕНИЯ

Сегодня приснилось, что я сижу в кафе с незнакомым человеком.
Мой собеседник – небольшого роста, но довольно плечистый; смуглый, с тонкими чертам лица; чуть вздернутый нос; черные густые слегка вьющиеся короткие волосы, высокий лоб, залысины. Крупные руки.
Подают в этом кафе странную хлебную еду – тонкие хрустящие блины, а под ними спрятаны маленькие булочки. Но очень вкусно.
За соседним столиком сидит старик, пьет чай с калачами, и время от времени вмешивается в наш разговор. То хмыкнет, то поддакнет, то засмеется.

Мы говорим о книгах, об иллюстрациях. И я вдруг вспоминаю своего старого друга, замечательного художника Колю Мастеропуло, умершего почти десять лет назад. Хотя он почти не делал иллюстраций. Так, несколько обложек в 1970-е.
Я говорю про какую-то книгу:
- Эх, вот Коля Мастер (мы его так звали) сделал бы правильные картинки, по-старинному, на вклейках.
Мой собеседник усмехается:
- Да ладно вам. Что вы в нем нашли? Очень средний художник.
- Почему? – я пытаюсь возразить. – Необычный, да. Но…
- Да никаких «но»! – перебивает меня этот человек. – Видел, знаю. Такие вот круглые толстые люди на картинках у него (смешно показывает руками). Ну и что?
- А его большие эмали? Это уникально!
- Была у него большая печь, вот и эмали большие… Подумаешь! Все те же толстые люди. А мозаика его – это слишком традиционно. И самое главное. Мы пытались продавать его картины и эмали. Никакого впечатления.
Он очень убедительно объясняет. Имена, термины, названия журналов.
Мне совсем не хочется спорить. Я говорю:
- Ну, не знаю. Возможно, я пристрастен. Видите ли, он был моим очень близким другом. Были годы, когда мы встречались чуть ли не каждый день. Ну, через день. Говорили часами, слушали музыку, выпивали. Я его очень любил. Возможно, все дело в этом. Я пристрастен, повторяю…
- Ага! – вдруг говорит он, переходя на «ты». – Ах ты, гад такой! Значит, ты меня хвалил просто по дружбе? Ты мне врал! Лицемер какой!

Я смотрю на него и вижу – это и есть Коля Мастеропуло.
Как же я его сразу не узнал? Это же он, он!
Старик за соседним столиком жует калач и хихикает. Мука с калача сыплется на его пиджак, синий, в едва заметный тонкий красный рубчик.
Я чувствую, что этого старика я тоже знаю. Но никак не могу узнать.
ПАПИНА ДОЧКА

Приснилось, что я захожу в какой-то служебный кабинет (будто бы в редакции дело происходит) и вижу – на стене висит календарь.
Подхожу, разглядываю. Приятная картинка: балтийский пейзаж. Море, сосны, низкое небо. Банально, но мастеровито. Искусный мазок, хороший серебристый цвет. Поднимаю лист, смотрю, какие дальше картинки. Тот же художник. И еще на оборотах маленькие репродукции. То есть весь календарь посвящен ему. Фамилия какая-то простая немецкая – Мюллер? Райнер? Не запомнил.

Рядом на стуле сидит женщина лет пятидесяти. Я вижу ее краем глаза. Тощая, темноволосая, со старомодной прической – кудряшки до ушей. Она говорит:
- Этот художник – мой папа.
Рассказывает про него. Что он – известный эстонский пейзажист. Что она сама из Эстонии приехала. Потому что в Москве папина выставка. Он умер сравнительно недавно. И она занимается его творческим наследием. Книги, выставки, каталоги, вот календарь издали. Она рассказывает, рассказывает, и все время повторяет:
«Папа, папа, папа. Папа говорил, папа любил, папина выставка, папина мастерская, папина первая жена, папино раннее творчество...»
Мне страшно на нее взглянуть.
Несчастная – наверное, одинокая – женщина, посвятившая жизнь сначала папе, потом папиному творчеству.

Проснувшись, я вспомнил, как в 1998 году в Ростове-на-Дону зашел по делу в одно учреждение. Ждал нужного мне человека в приемной.
Его секретарша – дама лет тридцати пяти, самое маленькое! – меж тем болтала по телефону. Очевидно, с какой-то родственницей. И все время повторяла про папу и маму:
«Папа велел, позвони папе, купи для папы, папа обидится, папа еще не знает; мама сказала, мама просила, а то мама подумает».
Я начал ставить в записной книжке крестики и нолики.
За пять минут разговора (а я не с самого начала считал!) она двадцать шесть раз сказала «папа» и восемнадцать – «мама».
Несчастные дети до старости лет.