?

Log in

No account? Create an account

March 30th, 2013

СЛИШКОМ РАНО СТАЛО ПОЗДНО

- Что вам мешало раньше? – спросил лейтенант госбезопасности Хлюмин у подследственного Мешкова-Громова.
- Что-что? – вздрогнул Мешков-Громов и выпрямился на табурете. Он все время пожевывал, приноравливал губы и челюсти: еще не привык без зубов.

У Хлюмина было хорошее зрение. На врачебных осмотрах он свободно читал далекие мелкие буквы. И вблизи не щурился. Но в верхнем ящике стола у него лежали круглые очки с золотыми дужками. Подарил профессор Туров: возьмите на память! Профессор был дряхлый философ. Совершенно ни при чем. Но шел по первому разряду. Очки Хлюмин взял. Профессор сказал, что это очки его покойного учителя из Фрайбургского университета. Эх. Сто верст до Тутлингена, родные места.
Очки заметно приближали. На лице подследственного начинали виднеться грязные поры, нарывы, шелуха и седая щетина. Подследственному становилось еще страшнее.
Вот и сейчас Хлюмин громко вытянул ящик стола, достал очки, нацепил на нос, подпер голову кулаками. Посмотрел пристально и сурово.

Мешков-Громов был пролетарский поэт. Отдельная квартира на улице Фурманова. «Станки поют, ряды идут, флаги рдеют, ветры веют». Хлюмин его помнил по школе имени Белинского, тот был на три года старше. Не узнал. Тем более что у Хлюмина теперь были небольшие квадратные усы, как у наркома Ягоды и германского канцлера Гитлера.
Мешков-Громов признался, что входил в террористическую группу с целью убийства товарища Сталина.
И вот Хлюмин его спросил – он никогда не спрашивал об этом, хотя вопрос сам собой напрашивался:
- Что вам мешало раньше?
- Что-что? – честно не понял Мешков-Громов.
Хлюмин снял очки, положил их в кожаный футлярчик с линялой золотой надписью Franz Sommerberg Optik, Freiburg im Breisgau, снова задвинул ящик стола.
- Вы сколотили преступную банду в тридцатом году. Написано собственноручно. Так? – спросил Хлюмин.
- Так, - сказал Мешков-Громов.
- Почему вы откладывали покушение?
- То есть его надо было убить раньше? – засмеялся Мешков-Громов, показывая пустые незажившие десны.
Хлюмин выскочил из-за стола, пинком сшиб Мешкова-Громова с табурета. Добавил пару раз ногой по спине.
- Встать, - приказал через минуту.

Мешкову-Громову было трудно подниматься в наручниках. Но он справился. Стоял, пошатываясь и глядя вниз. Хлюмин увидел, что у него длинный нос. Похож на скворца. У них дома жил скворец со сломанной лапкой. Папаша сделал ему из легкой латунной проволоки вроде протеза. Скворец ковылял по скатерти, когда его выпускали из клетки.
- Создав бандитскую группу, имея оружие, явки, связи! - сказал Хлюмин. - Имея квартиру на Можайском шоссе! Из окна можно было произвести выстрел! Но вы ничего не делали! Почему?
Мешков-Громов молчал.
- Потому что ты лжешь, – Хлюмин перешел на «ты». – Путаешь следы, – он достал из шкафа просторную кожаную куртку и перчатки с крагами, стал медленно одеваться. – Назови истинную цель вашей преступной группы!
- Мы хотели убить товарища Сталина, - вздохнул Мешков-Громов.
- Врешь, сволочь, - Хлюмин правой рукой схватил его за ворот, а левой ударил в нос. Брызнула кровь. – Правду говори! – он бил все сильнее. – Мозги выбью, сука! Правду! Правду!
- Оружия не было, - залепетал, застонал, зарыдал Мешков-Громов. – Насчет оружия я соврал! Но я хотел его убить. Все равно хотел. Я сам лично хотел перегрызть ему горло…
- И выпить кровь? – тихо, но отчетливо спросил Хлюмин.
- Да! – закричал Мешков-Громов и сложил губы трубочкой.
У Хлюмина спина похолодела, мурашки побежали.
Он прошептал:
- Волька Мешков, я тебя знаю. Ты кровосос. Ты любил, чтоб у девок месячные были, я помню, ты хвалился. Сталина надо было еще в двадцатом зажарить и съесть. Но тебе это приснилось, людоед, враг народа, шпион, предатель, террорист, падаль!
Хлюмин сбил его с ног, пнул в живот, заорал: «Людоед!» - громко, чтоб в коридоре слышно было. Пару раз плюнул в него.
Позвал конвоиров. Мешкова-Громова уволокли.

Хлюмин снял запачканную куртку и перчатки, кинул в угол.
Сел за стол. Снова вытащил очки, полюбовался надписью на футляре. Наверное, внук этого Франца Зоммерберга сейчас живет во Фрайбурге, владеет той же мастерской. Везет же людям. Даже завидно.
Но за что ненавидит Сталина пролетарский поэт Мешков, псевдоним Громов?.. Ведь соввласть ему дала буквально все! Интересно.
Да ладно! Ничего интересного. Главное – не размышлять. А то можно незаметно стать интеллигентом.
МОЙ ПРИЯТЕЛЬ ВЧЕРА РАССКАЗЫВАЛ:

«Сижу в кафе, деловая встреча.
Входит крупная дама лет сорока пяти. Не заметить невозможно – мощно так входит, брутально. Громко отодвигая стулья, с размаху садясь, плюхая сумку на один стул, швыряя куртку на другой. Долго сматывает с шеи шарф, кидает его сверху куртки, которая лежит горой; шарф падает; она, сквозь зубы матерясь, подбирает его с пола, он падает снова, и так пять раз. Не дама, а цирковой номер.
Громко зовет официанта, при этом размахивая рукой с салфеткой, машет салфеткой, как флажком.
Заказывает без меню и, так сказать, вне меню. Требует приготовить ей омлет из «завтрака» (Завтрак кончился? Ну, что, вам трудно? Жалко? Лень? Я приплачу! Я вдвое заплачу! Втрое!), из эклера чтобы вынули клубнику (У меня аллергия, вы понимаете?), просит принести стакан воды из кулера (Да во всем мире это бесплатно! А сколько она стоит? Рубль? Извольте, вот вам рубль).
Голова как в перьях – немытые мелированные волосы, пласмассовый обруч. Толстые серебряные кольца с кривыми лиловыми камнями. Якобы восточные побрякушки на свитере – в количестве, достаточном для кольчуги кочевника. И вообще весь облик – из восьмидесятых. Нагла и нелепа.
Гляжу – о, Боже!
Она!
Как я был в нее влюблен в начале перестройки! Как она была прекрасна! Умна, оригинальна, необычна, свежа, юна. Да просто красива, наконец.
Но ей было двадцать, а мне тридцать шесть. Я на коленях перед ней ползал. На все был готов. Но увы! Холодный смех был ответом на мои страстные мольбы, и слышал я жестокие слова: «Дедушка, опомнись! Сколько тебе лет, в паспорт посмотри!»
О, как я убивался! Натурально в петлю лез.
А сегодня сижу и думаю – какое счастье! Пронесло!»

UPD:
Прошу комментирующих обратить внимание: в этом рассказе герой ни разу не говорит, что эта женщина постарела, подурнела, располнела и пр. и пр. касающееся ее лица или тела. Все его впечатления связаны только и исключительно с ее манерами, с ее поведением.