?

Log in

No account? Create an account

March 31st, 2013

ДРУГОЙ МОЙ ПРИЯТЕЛЬ РАССКАЗЫВАЛ:

«Захожу на наш факультет – то есть где я учился, двадцать пять лет тому назад, страшно подумать… Деловая встреча в деканате.
Иду по коридору и вдруг слышу – громкий такой голос. Притормаживаю у приоткрытой двери.
Там семинар идет. Студентов человек десять, а на столе сидит – с ногами! - обняв правое колено левой рукой, а в правой руке держа пустую – курить-то запретили! – но очень красивую большую трубку, и размахивая, дирижируя этой трубкой – сидит, надо полагать, профессор. Лет шестидесяти с хвостиком.
И что-то гладко изрекает.
Прислушиваюсь. Говорит складно и даже увлекательно, но сущие банальности. Жует зады. Пересказывает французские книжки, которые у нас уж пятнадцать лет назад переведены. Структура, оппозиция, дискурс и даже, представьте себе, диспозитив и ризома. Все в одном флаконе. Хотя флаконов тут как минимум три. Но зато красиво!
Длинные седые волосы. Свитер под горло. Тяжелые роговые очки. Перстень. Желтые прокуренные ногти. Ну и конечно, джинсы и ботинки на рубчатой подошве. То есть замариновался в восьмидесятых. Когда у нас этих книжек еще никто в глаза не видел, а вот он честно выучил французский и доставал их через дядю-дипломата.
Гляжу – о, Боже!
Он!
Как я мечтал поступить к нему в аспирантуру в начале перестройки! Как он был популярен! Свеж, парадоксален, оригинален, эрудирован! Да просто умен, наконец. Ему было тридцать шесть, а мне – двадцать один, только диплом защитил. Но увы! Холодное презрение было ответом на мои просьбы. «Вы читали Делёза? А Бодрийара? Фуко? Ну, вы же неглупый молодой человек, вы сами понимаете…».
О, как я убивался! Натурально хотел сменить специальность.
А сейчас смотрю на него и думаю – какое счастье! Пронесло!»

P.S.
Между этим рассказом и предыдущим нет ровно никакой разницы. Тот и другой рассказ – о том, как чьи-то манеры казались привлекательными и чарующими четверть века назад, а потом – разонравились, стали казаться смешными и нелепыми. И герой подумал – ах, как хорошо, что меня не закрутил этот водоворот.
Вот, собственно, и все.
Интересно, будут ли пылкие и отчасти гневные комментарии?
Или все дело во взаимоотношении полов? В сексе, проще говоря? А когда секса нет, и обсуждать нечего?
ДВАДЦАТЬ ТРИ И ПЯТЬДЕСЯТ ПЯТЬ

- Ты что читаешь? – спросила Лариса Машу.
Они сидели на лодочной пристани в парке, в дальнем районном городке – тридцать километров на автобусе от железной дороги, а пассажирский катер с позапрошлого года не ходил – речка обмелела. Но купаться было хорошо. Лариса и Маша болтали босыми ногами в воде; в руках у Маши была книга в бумажной обертке.
Лодочная станция уже не работала – семь вечера; лодочник ушел, проверив замок на цепи, продернутой сквозь стальные скобы.

Маша была москвичка, а Лариса – местная. Они были родственницы.
Маша задумалась, не слыша Ларисиного вопроса. Лариса чуточку обиделась:
- Что читаешь-то, эй!
- Джека Лондона, - сказала Маша.
- Покажи, - она вытащила книжку из Машиных рук. – Ух ты! Не по-русски!
- По-английски, - сказала Маша. – «Мартин Иден». Читала?
- Я не умею по-английски, – нахмурилась Лариса. – Где это ты выучилась?
- Да это по-русски есть, ты что! Весь Джек Лондон есть по-русски! В институте. Я по-французски тоже умею. Хотя у меня специальность история СССР, но языки нужно знать.
- Ну, ты даешь, - неопределенно сказала Лариса. – А мне еще за девятый класс сдавать. Ничего, двадцать три – не возраст. Успеется. Давай купнемся! Вода – молоко!
Она вскочила на ноги, сбросила платье. У нее была очень красивая фигура. И лицо тоже красивое. И коса вокруг головы.
- Я, пожалуй, не буду, - сказала Маша и со значением погладила себя по животу.
- Залетела?! – ахнула Лариса и присела рядом с ней на корточки. – Какой месяц?
- Четвертый, - сказала Маша. – Я не залетела, я замужем.
- А где кольцо?
- У меня пальцы тонкие, спадает. В кошельке, дома.
- Ну, ты даешь! А муж кто? Вообще-то рановато.
- Двадцать три совсем не рано, - объяснила Маша. – Мы поженились на четвертом курсе, он тоже этой весной получил диплом, и вот решили сразу, не откладывая… Я подала документы в аспирантуру.
- Куда?
- Ну, чтобы написать диссертацию. Чтоб не просто так сидеть с ребенком.

Лариса встала, похлопала себя по бедрам, прошла по качающейся лодке и спрыгнула с кормы. Нырнула, поплавала, вылезла, села рядом, мокрая и гладкая.
- А я тоже замуж собралась, - сказала она. – Через месяц.
- А почему ты нас не познакомила?
- Пока не могу! – засмеялась Лариса. – Он еще не приехал. Да по секрету сказать, я сама еще с ним не знакома. Это соседкин племянник. Николай зовут. Она мне карточку показывала. Мне понравился. Курсант военно-инженерного училища. Двадцатого июля приезжает к тётеньке своей. На яблочное варенье. На недельку.
Лариса распустила мокрую косу, перебросила ее через плечо.
- Там у них в училище одни мужики. Город Чембурак, даже на побывку сходить некуда. Степь да степь кругом… - запела она, улыбаясь. – Одни нацмены и верблюды. Да и мне охота отсюда вырваться. Ничего! – сказала она, отвечая на какую-то свою мысль. – Он у меня в тридцать лет майором будет.
Помолчали.
- Лариса, а ты сейчас что читаешь? – спросила Маша.
- Языков не знаем, извини, - она щелкнула по обложке Машиной книги.
Помолчали еще.
- Лариса, прости, а как можно выйти замуж, верней, хотеть выйти замуж, за человека, которого даже ни разу не видела?
- Ты беременная, тебе вредно волноваться! – резко сказала Лариса, встала, отвернулась и стала стаскивать купальник. – Вот и не волнуйся за меня!
- Не обижайся, - сказала Маша. – У меня полотенце. Вытрешься?
- Ничего, обсохну, - она натянула платье на голое тело. – Пошли домой.

Дома они молча поужинали, а потом лежали на железных кроватях, стоявших по стенам низкой сыроватой комнаты, и смотрели в темный потолок. Разговаривать не хотелось. Лариса поняла, что Маша – заумная, хвастливая и недобрая дамочка. Маша решила, что Лариса – простенькая, необразованная и легкомысленная девица.
В самом деле, о чем они могли разговаривать?

- О чем мы могли разговаривать, даже смешно! – повторила Мария Николаевна, которая рассказала мне эту историю. – И однако потом мы не расставались пятьдесят пять лет, и разговаривали без конца, а когда расстались, это было так страшно, такая тоска и горе…
- Почему? – не понял я.
- Потому что это была моя мама, - сказала Мария Николаевна.