September 15th, 2014

Драгунский

Лев Толстой как зеркало

ТРИ ЗАМЕТКИ О ПАТРИОТИЗМЕ

1.
Часто говорят: родина – это как родители. Ни родину, ни родителей не выбирают.
Но это не совсем верное сравнение.
Во-первых, любой человек рано или поздно обзаводится собственной семьей и покидает своих родителей; навещает их, помогает им, но не живет в их доме, под родительской властью. Больше того, если некто живет с родителями уж слишком долго, то считается, что у этого человека какие-то психологические и социальные проблемы.
Но самое главное различие – вот в чём. Родители (за исключением совсем уж романических ситуаций) всегда одни и те же. Даже когда состарятся – это те же самые люди. Постарев, человек не теряет свои аттестаты и ордена, место и дату рождения, не отказывается от своей бабушки и не превращается из Петра Ивановича в Викентия Макаровича.
А вот родина... Представим себе русского человека, родившегося в 1910-м и умершего в 1995 году.
Этот крепкий старик родился и успел пожить в Российской Империи (даже кое-что запомнить успел!), потом вдруг оказался в Республике России, потом - в Советской России, потом в коммунистическом СССР, и уж на закате лет - в демократической Российской Федерации.
Границы всякий раз менялись. Да и политика тоже. Учебники истории переписывались. Города и улицы переименовывались. Литературные классики чередовались. Отменяли букву «ё» и вводили снова. Затопляли водохранилищами родные деревни. Запрещали частную торговлю и свободную прессу, потом разрешали. Уничтожали церковь – возрождали церковь.
Где же инвариант родины? Существует ли он вообще?

2.
Родина – это довольно сложная конструкция. Это одновременно:
Территория с (более или менее) определенными границами и привычными способами передвижения, что дает ощущение «своей страны».
Ландшафт и климат, привычный пейзаж и привычная погода.
Язык – в разной степени богатства и рафинированности
Культура, как вписанная в язык и ландшафт, так и существующая отдельно от них (литература, фольклор, архитектура – но живопись, скульптура, или тексты, в силу обстоятельств созданные на другом языке – например, письма Пушкина на французском).
Житейские обычаи – то есть устройство семьи и круга общения; социальные навыки; пищевое поведение и застольные манеры, более или менее определенный рисунок жизненного пути, и нечто, что мы называем «национальным характером».
Люди – семья, круг друзей, соседей, уважаемых личностей ныне или в истории.
История страны как ценность, ее славные и бесславные страницы.
Политический режим, зачастую воплощенный в отдельных личностях.
Наконец, законы государства.
Все это – родина.
Нельзя путать страну с правительством. Хотя страны без правительства тоже не бывает, это надо честно признать. (Замечу в скобках: если в стране нет вообще никакого правительства, из такой страны надо срочно уносить ноги).
Главное же – можно любить одни компоненты, а другие – просто едва терпеть. Можно терпеть любое правительство ради милого сердцу пейзажа, звуков родного языка и знакомых лиц на улицах города, можно призывать себя «слушать музыку революции», а можно с ужасом бежать из страны, где власть захватила пьяная матросня под руководством подкупленных немцами полуинтеллигентов. Можно знать наизусть всего «Онегина», а можно косноязычно блякать через каждое слово – но при этом любить родину, да, да, да!
Не надо делать культа из своей личной любви к родине. Не надо навязывать свой способ любви – другим.
Кто сильней любил Россию? Набоков-старший или Чичерин? Деникин или Фрунзе? Бунин и Шмелев или Бабель и Фадеев?
Тем более что любовь русских писателей к родине часто совершала удивительные пируэты – взять, к пример, судьбы Блока и Горького…

3.
Пожизненный контракт без права расторжения, заключенный без ведома человека, прямо в момент его рождения – вы бы согласились на такое?
Конечно, нет.
Потому что такой контракт называется «рабство». Раб, сын раба и отец раба – Господи, тоска-то какая смертная!
Вот что имел в виду Лев Толстой, когда написал «патриотизм – это рабство».
Никакой идеологии.
В чистом виде институциональный анализ.
Драгунский

сон на 15 сентября 2014 года

О ГОРДОСТИ И ЛЖИ, ДУШЕПОЛЕЗНАЯ ПОВЕСТЬ

Мне приснилось, что я поступил в монастырь. Но, так как я уже стар, и душа моя изъедена грехом гордости – сказал мне настоятель – то мне назначается особое послушание. Меня посылают работать уборщиком в гостиницу. Суть в том, что меня, человека довольно известного, вполне могут узнать отдельные постояльцы. Мне надлежит смиренно вынести их вопросы и, может быть, злые насмешки или обидную жалость.
- Отвечать следует: «На всё воля Божья», - сказал настоятель.
- А можно сказать, что я теперь в монастыре, и таково мое послушание?
Настоятель подумал, покрутил пальцами четки и сказал:
- Ладно. Можно.

Вот я останавливаю тележку перед номером. Беру ведро, швабру и корзинку разных бутылок, щеток, губок и прочих уборочных принадлежностей. Отпираю дверь, вхожу в номер.
Это обычный номер с большой двойной кроватью. Сбоку – дверь в санузел.
На помятой кровати сидит женщина. Довольно молодая – самое большее тридцати лет – и вполне красивая, стандартной блондинистой красотой. Длинные ноги, ухоженные ногти, скромные часики, аккуратная стрижка.
- Извините, - говорю я, делая шаг назад.
- Что вы, что вы, - поспешно говорит она. – Это я пришла чуть раньше. Мне сказали, что номер еще не готов, я думала, что у вас чек-ин в два часа, как везде, а оказалось – в три! Но я не хочу торчать целый час в холле или в баре… Так что давайте, давайте.
- Позвольте перестелить постель, - говорю я.
- Сначала туалет! – говорит она. – Там грязно.
Мне кажется, что я где-то ее видел. Но нет, мне только кажется. Я выбрасываю эту мысль из головы.
В туалете очень грязно. Хлопья засохшей грязной мыльной пены на раковине. На полу нассано, унитаз в потеках, за унитазом клочья волос и бумажки сами понимаете с какими следами. Я, смиряя отвращение, зная, что это работа над своей душой, начинаю уборку. «Господи, - повторяю я, - милостив буди мне грешному, милостив буди мне грешному», и так много раз…

Вдруг слышу мужской голос:
- Здесь кто-то есть?
- Убираются, - говорит женщина. О, это плебейское «убираться» вместо «делать уборку»! Но я смиряю гордыню и повторяю «Господи, милостив буди мне грешному…»
- Вот черти, - говорит мужчина, распахивает дверь туалета и этак небрежно, барственно: - Девушка, нельзя ли слегка поторопиться…
Я, стоя на коленях около унитаза, оборачиваюсь.
Он глотает язык. Он на самом деле издает какой-то булькающий звук. Потому что я – не девушка, а почти совсем лысый старик. Я тоже чуть не икаю. Потому что он – мой старинный приятель.
А эта женщина – жена его сына. Я с ней знаком, но мельком.

- Привет, - говорит он. – Понимаешь, нам предстоит очень сложный и долгий разговор. Семейные финансово-имущественные проблемы, понимаешь? Поэтому мы с Дашей решили здесь, так сказать, в тишине и покое, все разобрать. Посмотреть бумаги… Ты понимаешь?
Он показывает на портфель, который стоит на кресле.
- Да, да, конечно, - смиренно говорю я, встаю, подбираю свои веники и ершики, прохожу мимо него в комнату, подхожу к кровати, стаскиваю одеяло, простыню, наволочку.
- Ты что? – спрашивает он.
- Постель перестелить, - говорю я.
- С ума сошел? – вдруг орет он. – Ты что, мне не веришь?
- Положено, - говорю я.
- Что с тобой? – он продолжает орать. – Ты почему в лакеи записался?
- На всё воля Божья, - говорю я, как велел настоятель.
- Лучше бы ты у меня попросил денег! – кричит он. – Если совсем уж денег нет! Я бы тебе дал! А ты нанялся за мной следить!
- Че-го? – теперь я ору в ответ. – Ты в своем уме? Ты кем себя считаешь? Да ведь он, – я обращаюсь к Даше, которая стоит, отвернувшись к окну, и по спине ее видно, что она душу черту бы продала, только бы не было этой позорной сцены, – да ведь он очень средний бизнесмен. Небольшой такой бизнючок! И чтобы я – вы знаете, кто я?! – стал за деньги за ним следить? Даша! Он просто псих! У него бред величия!
- Ладно, - вдруг соглашается он. – Но тогда скажи, что ты здесь делаешь?
- Я поступил в монастырь, - объясняю я. – Но душа моя изъедена грехом гордости, и мне назначено такое послушание. Меня могут узнать постояльцы. Мне надлежит смиренно вынести их вопросы, насмешки или обидную жалость.
- Врешь! – говорит он. – Даша, ты ему веришь? Ты ведь знаешь, кто он? Ты веришь, что этот богемный понтярщик может уйти в монастырь?
- И ты врешь, - отвечаю я. – Даша, откройте портфель вашего свекра и покажите эти семейные финансовые бумаги. Завещания, дарственные, выписки со счетов. Хотя бы издали.
Даша безвольно поворачивается и идет к портфелю.
- Стоп! – говорит мой приятель. – Не надо. Я тебе верю.
- Честно?
- Честно, честно, - он прижимает руку к сердцу. – А ты мне?
- И я тебе верю, - вздыхаю я. – Спаси Христос.
- Ну, мы с Дашей пойдем, - говорит он.
- Погодите, - говорю я. – Помогите перестелить постель. И зачем уходить, вы же собрались поговорить о делах, и я вам верю. Я сейчас уйду.
- Вы врёте! – вдруг в слезах кричит Даша. – Вы все всё врёте!

Она убегает.
Мой приятель открывает портфель, достает бутылку очень хорошего вина и начинает перочинным ножиком расковыривать пробку, приговаривая: «его же и монаси приемлют».