?

Log in

No account? Create an account

August 18th, 2015

СПАСТИ ФЮРЕРА!

16 августа прошлого года умерла моя не слишком близкая знакомая, Леночка NN., она была на восемь лет моложе меня, милая, вроде бы образованная, но без твердой специальности и постоянной работы, безалаберная, любившая выпить и попеть под гитару, менявшая мужей, но так и не родившая ребенка.
Последнее особенно важно.
Ее дедушка, старый писатель-чекист NN – тот, который когда-то показал мне дневники Фадеева - рассказал мне одну дьявольски любопытную историю, можно даже сказать – поразительную историю, но поставил странное условие, которое звучало старомодно и несколько напыщенно: «можешь об этом рассказать через год и один день после того, как пресечется мой род». Наш разговор был в 1972 году; дочери единственного сына, единственной внучке Леночке было всего четырнадцать, она была очаровательно веселой девочкой, бросалась ко мне целоваться-обниматься, и вообще была смелая и нон-шалантная. Старик ее обожал, и, конечно, был уверен, что она его без правнуков не оставит. Вот потому, наверное, он поставил такое невыполнимое условие.
И однако.
Леночка умерла, род NN пресекся.
Можно рассказывать.

Летом, а именно восемнадцатого числа июля месяца сорок четвертого года, в тихом, зеленом и уютном берлинском районе Далем, в небольшом особняке – а лучше сказать, в типичном далемском домике, в каких любили жить более или менее успешные юристы и не очень богатые предприниматели – итак, в вот в таком доме, в скромно, но достойно убранной гостиной, сидели двое. Хозяин, адвокат Карл Меллендорф, и его гость, винодел и виноторговец из Фрайбурга с несколько странным именем – Тристан-Дитрих фон Сальвини.
Обоим было немного за сорок, оба были одеты в летние, светло-серые, но абсолютно корректные костюмы. Меллендорф, после доклада горничной, поглядел в окно и увидел этакого денди на своем крыльце, поэтому велел горничной проводить гостя в комнаты, а сам снял домашнюю куртку и просторные брюки и переоделся с некоторым недовольством.
Тем более что он не знал, что от него надобно господину Сальвини. Они не были знакомы; вернее сказать, они знали о существовании и друг друга, и, кажется, раза два встречались на каких-то гран-суаре имперского масштаба. Но чтобы вот так, тет-а-тет – никогда.
Однако он радушно приветствовал гостя, усадил его за стол, предложил сигару, а потом распахнул дверцы буфета, достал бокалы и прибавил, что он, конечно, слегка смущен, угощая вином такого великого знатока, как Тристан Сальвини. Предложил ему самому выбрать вино, но тот, рассмеявшись и выдернув бутылку не глядя, пошутил, что, дескать, все эти тонкие штучки, терпкость, аромат и послевкусие – для доверчивых покупателей, мнящих себя высокими ценителями, «но мы-то с вами знаем, что почем». Он повторил еще раз: «мы-то с вами знаем!».
Налили, пригубили, попыхтели сигарами.
- Чему обязан вашим приятным визитом? – негромко спросил Меллендорф.
- Выйдемте в сад, - сказал Сальвини.
- Да, - кивнул Меллендорф. – Здесь жарковато.

В саду сели в тонкие деревянные кресла.
- Сегодня восемнадцатое, - сказал Сальвини. – Замечательное, я бы даже сказал - знаменательное событие произошло вчера…
- Что именно? – живо спросил Меллендорф.
- Красная армия в районе бывшей Польши перешла границу Рейха.
- Красные еще весной вперлись в Румынию… - меланхолически отвечал Меллендорф.
- Румыния – это другое. Дальнее подбрюшье. Силезия – это серьезнее. Но ладно, впрочем. Не будем морочить друг другу головы, господин доктор.
- Не будем, - кивнул Меллендорф.
- Отлично. А послезавтра должно состояться событие еще более замечательное и знаменательное. Вам, надеюсь, это известно?
Меллендорф внимательно посмотрел на Сальвини. Их взгляды встретились.
- Да, - сказал он, понимая, чем рискует. – Мне это известно.
- Тогда позволю себе спросить – ну, и как вы к этому относитесь?
- А как к этому можно относиться иначе? С восторгом.
- Я вас не понимаю, - пожал плечами Сальвини.
- Если Гитлеру конец, то и войне конец! – сказал Меллендорф. – И ведь обратите внимание: об этом знают десятки людей. И никто не донес. Вот что по-настоящему знаменательно. Гитлер допек всю Германию. Армию в первую очередь.
- Год и даже месяц назад я думал точно так же, как и вы… Как вы говорите. Но пару недель назад я кое о чем подумал. Если взглянуть на дело с вашей точки зрения, то всё далеко не так уж радужно…
- С нашей?
- Да, Меллендорф. Мы же с вами условились не морочить друг другу головы. Представьте себе, дорогой господин доктор: фюрер убит. Армия тут же капитулирует, отдельные части СС разоружают или уничтожают, войне конец! Так?
- Так.
- А значит, Красной армии нет никакого смысла наступать. О, да, спасены миллионы человеческих жизней. Красные солдаты, солдаты Вермахта, и бесчисленные мирные жители останутся живы, никто не будет бомбить города и заводы, как прекрасно! Но для вас это означает, что послевоенного раздела Европы больше нет. Раздел подразумевает полный военный разгром Рейха. А если досрочная капитуляция – соглашение о разделе Европы между вами и нами уже не актуально. Никаких «сфер влияния». Восстанавливаются самостоятельные государства. От немецкой оккупации их освободит не Красная армия и не армии союзников, а неожиданно прозревшая и обновленная верхушка Вермахта. Каково? А? Более того, дорогой доктор Меллендорф! Новое руководство новой Германии, даю голову на отсечение – тут же денонсирует пакты сентября тридцать девятого года. Польша будет восстановлена – с немецкой стороны. Увы, Сталину придется сделать то же самое, вывести войска из восточной Польши и даже, боюсь, из Литвы, Латвии и Эстонии. Иначе просто неприлично!
- Что же делать?
- Спасать фюрера, - просто сказал Сальвини и улыбнулся.
- Как это мило! - улыбнулся в ответ Меллендорф; казалось, что слова Сальвини его не особенно поразили. – Особенно же мило, что вы так великодушно заботитесь о европейских интересах Советского Союза. Но сдается мне, дорогой друг, что у вас тут тоже есть свой интерес. Ведь именно сейчас, в Америке, в отеле Бреттон-Вудс, тоже происходит нечто весьма замечательное. Буквально через три-четыре дня должно закончиться совещание по новой мировой валютной системе. Декстер Уайт – гений, снимаю шляпу. Привезти на конференцию эти эфемерные, бесплотные, никого не представляющие «правительства в изгнании» - гениально! Ну, скажите, Сальвини, какое вообще может быть сейчас правительство в Бельгии? В Голландии? В Польше, Чехословакии, Франции, Дании? И, однако, они через четыре дня проголосуют за золотой доллар как фактически единственную мировую валюту. Вот ваша победа в войне, Сальвини! Поздравляю. Но если Штауффенберг послезавтра убьет фюрера – гости тут же разъедутся из Бреттон-Вудса. Конференцию по новому финансовому порядку перенесут на годик-другой. В европейских странах пройдут выборы, а новые министры финансов будут отстаивать национальные интересы… И ваша победа пойдет прахом.
- И ваша тоже, - сказал Сальвини. – Наши обе победы пойдут прахом. Вы не получите Восточную Европу, а мы – вы правы, Меллендорф! – мы не получим всемирный золотой доллар. Надо спасать фюрера.
- Я бы на вашем месте срочно проконсультировался с вашим Центром, - сказал Меллендорф, вставая.
- А я вам советую – с вашим, - сказал Сальвини и тоже встал.
- Уже, - вздохнул Меллендорф. – Сегодня утром.
- И я, - улыбнулся Сальвини. – Примерно в то же время. Полагаю, наши начальники договорились еще вчера.
- Или позавчера, - сказал Меллендорф и взял со стола бокал.
Они чокнулись и выпили.
- За здоровье фюрера! – хором сказали они.
Горничная, вышедшая к ним с тарелкой печенья, пробормотала «хайль».

Послезавтра по неясной причине совещание у Гитлера было перенесено из основного бункера в запасной, в портфеле Штаффенберга один взрыватель не сработал, а подполковник Хайнц Брандт в последний момент задвинул портфель с бомбой за массивную дубовую тумбу – и отдал жизнь за фюрера.

- Вы его знали? – спросил я старика NN. – Подполковника Брандта?
- Нет, - сказал старик. – Это был человек Сальвини.

А за Леночкиной могилой никто не ухаживает. Там до сих пор стоит железная дощечка с криво написанной фамилией, и завернутый в целлофан промокший ее портрет. Какая девочка была! Жалко ее. И вообще всех жалко.