?

Log in

No account? Create an account

September 2nd, 2015

СЛЕПАЯ ПОЭТЕССА

Приснилась дача – такая, какую я видел, может быть, в свои пять или семь лет, когда мы с мамой-папой-бабушкой снимали «комнату и веранду» где-то по Казанской дороге, в старых поселках, в старинных сыроватых домах с сортиром на улице, с душем в виде черной бочки, поднятой на высоту двух метров на деревянных столбах, к которым прибита клеенка в виде занавески.
Вот такая дача: большой до ужаса захламленный дом – продавленные диваны, шаткие столы, застеленные линялыми скатертями и заставленные посудой: щербатыми чашками с недопитым чаем, тарелками с недоеденной картошкой, прикрытой блюдцем, а сверху наброшена серая от многократной стирки марля – чтоб мухи не садились; баночки с молоком, полупустые бутылки то ли с вином, то ли с морсом, неясного лиловатого цвета; и конечно, привязанный к ручке приоткрытой форточки марлевый мешочек с самодельным творогом, из него стекает сыворотка в миску, стоящую на подоконнике: в миске вяло шевелит лапками еще живая муха.
Участок большой, окруженный редким штакетником, весь засаженный крыжовником и смородиной – кусты в рамках из тонких реек; хилые вишни и яблони, беленые внизу и подпертые палками, которые вкопаны в землю – в чистую от травы землю с прокопанной вокруг канавкой для полива – и прикручены мочалом к стволам. Грядки с клубникой. Желтеют зонтики перестоявшего укропа. У края веранды, под водосточным желобом – большая бочка для дождевой воды, огурцы поливать. Огурцы любят отстоявшуюся дождевую воду.
Ведрышки, лопатки, цапки, грабли, лейки.
Клумба с ирисами. Гамак, привязанный к двум березам. Рядом раскладушка на маленьком островке дикой травы.
Вот на этой даче мы живем в такой компании: я, жена, взрослая дочь и мой папа, который, как ни странно, жив – ведь все происходит в наше время – жив, но очень дряхл. Но все-таки ему не сто два года, как должно было быть, если бы все было прямо сейчас. Что-то странное со временем: дача точно такая, как в те времена, когда мне было пять, а папе сорок два – но папа старенький, я большой, у меня жена, дочь тоже совсем большая – и, самое главное – мамы нет.
Мама умерла – я это знаю во сне – а папа жив.

Хотя на самом деле всё было наоборот – папа умер, а мама прожила потом еще целую жизнь, тридцать пять лет после его смерти.

Мне снится, что на нашу дачу, в неизвестно почему распахнутые ворота – вдруг въезжает серая, старая, разбитая, забрызганная пригородной грязью машина «Волга», старая модель, ГАЗ-24, но не совсем старая, не ГАЗ-21.
Машина въезжает по колее, присыпанной мелким гравием, и останавливается перед верандой, где мы все сидим, и кто чем занимаемся – жена читает, я ем варенье из банки, накладывая его ложечкой на кусочки хлеба, дочка что-то делает в компьютере, а папа смотрит телевизор, который стоит тут же.
Из машины выходит женщина лет сорока-пятидесяти, крашеная блондинка, со старомодной прической – пышно уложенные косы. В народе называлось «хала». Но эта хала у нее немытая и слегка скособоченная, поддержанная парой небрежно воткнутых шпилек. У нее в руках большая сумка на молнии.
Она входит на веранду и сразу начинает говорить:
- Я хочу рассказать вам о Светлане Петровне Савиной. Она поэтесса. Она очень талантливая поэтесса. Но она слепая. Поэтому она диктует свои стихи. Она написала, то есть надиктовала, то есть создала несколько книг стихов, вот, я могу вам показать!
Она вынимает из сумки тонкие брошюрки в загибающихся глянцевых обложках; такие обычно издаются за счет автора, если автор совсем небогат.
- Светлана Петровна Савина может написать стихи, посвященные вам, вашей семье! – быстро и напористо говорит эта женщина. – Стихи к празднику, поздравления, просто лирические строки, можно также поэму, которая описывает историю вашей семьи в поколениях…
- То есть вы ищете работу для слепой поэтессы? – спрашивает папа.
- Вы ничего не поняли! – отвечает женщина.
- Ага! - говорит он. – Я всё понял: вы просто собираете для нее деньги.
- Идите сюда! – кричит она, хватает папу за руку, тащит его к столу
Она вытряхивает из своей сумки на стол кучу всего: книжки, носовые платки, кошельки, ключи, записные книжки, завернутые в салфетку бутерброды, туфельки-балетки в прозрачном пакете, ключи, какой-то мелкий бумажный мусор – и наконец находит смятый почтовый конверт.
Достает оттуда деньги. Тысячную купюру и три сотенных.
- Вот, - говорит она папе. – Это вам. Светлана Петровна Савина решила вам помочь материально. Это вам. На лекарства. На фрукты. На что хотите.
Папа безвольно берет эти деньги.
- Вот! – говорит она. – Вы думали, Светлана Петровна послала меня просить? У вас? О, боже! Светлана Петровна знает, что вы старый больной человек. Она послала меня вам помочь!

Я доедаю кусок хлеба с вареньем, встаю, вырываю деньги из папиных рук, хватаю со стола конверт, сую туда деньги, а конверт вместе со всем барахлом запихиваю обратно в сумку и кричу:
- А ну вон отсюда!
Женщина вдруг начинает плакать. Говорит:
- У меня нет дома. Уже давно. Я живу в этой старой машине, - она кивает на разбитую серую «Волгу». – Я езжу по знакомым. Я никому не нужна. Но хоть вы, вы-то хоть, позвольте мне хоть на денек остаться!
Я оглядываюсь вокруг. Никто – ни жена, ни дочь, ни папа – не поднимают головы. То есть мне самому решать. Мне ее жалко. Усталая несчастная женщина. Но мне страшно – какая-то аферистка, не пойми чего…
Тут дверь открывается, и на веранду входит моя старая знакомая и наша – в этом сне – дачная соседка Катя Алексеева.
- Катя, - говорю я. – Помоги мне выгнать эту аферистку.
- Неужели никто меня не узнал? – несколько театрально восклицает женщина.
- А кто вы? Скажите, кто вы? – спрашиваю я.
- Ха-ха-ха! – еще театральнее смеется она.
Садится и снимает разношенные туфли. У нее некрасивые ноги, сильно скошенные наружу пальцы и выпирающие покрасневшие косточки. Она растирает их руками.
- Катя, - говорю я. – Помоги мне!
Катя Алексеева, заложив за уши свои роскошные черные волосы, нагибается к этой женщине, что-то ей шепчет. Женщина снова надевает туфли, встает и уходит, сопровождаемая Катей, не глядя на нас. Усаживается в машину. Вой стартера, стук и тарахтенье старого мотора, лязг коробки передач. Машина задним ходом выезжает с нашего участка. Катя Алексеева закрывает ворота, возвращается.
- Она сказала, что она твоя мама, - говорит Катя.
- Папа! – кричу я. – Папа! Это правда мама была?

Но папа только посвистывает в ответ, глядя в телевизор, в старый-престарый «КВН» с большой водяной линзой перед крошечным экраном. Там поет хор Пятницкого.