?

Log in

No account? Create an account

October 28th, 2015

И ВЕЧНЫЙ ЗВУК!

24 октября, Калининград.
Ресторан "Хофбург", солидное заведение в атриуме гостиницы "Гелиопарк", в чудесном месте, в т.н. "Рыбной деревне". Кормежка отличная, сервис тоже, официанты носят тарелки, накрытые серебристыми колпаками, и это касается бизнес-ланча тоже, вот что удивительно. В просторном зале, кроме нас с Яной Скурихиной, сотрудницей Областной библиотеки - еще какие-то господа обедают (возможно, как и мы, поедают бизнес-ланч). В дальнем конце зала - банкет. Судя по всему, день рождения. Молодая, красивая и холеная дама в узком красном платье с голой спиной, принимает поздравления, букеты и пакеты; рядом с ней дочь лет пяти, принцесса, кисейная и синеглазая, вся в золотых локонах. Поет настоящий певец, ему тихонько аплодируют.
Платья шуршат. Бокалы звенят. Букеты радуют взор. Официанты скользят по паркету.
И над всем этим шиком и благолепием пронзительно и настырно воет дрель.

Ресторан, как я уже сказал, в атриуме. То есть наверх уходят четыре, кажется, этажа - в виде галерей. С одной из галерей раздается этот звук - кошмарный, тонкий, упорный, наплевательский на всё.
Время, прошу заметить, четыре часа дня. День, прошу заметить, суббота. Выходной то есть.
Зову официантку.
- Что это? - спрашиваю, показывая вверх.
- Где? - спрашивает она в ответ.
То есть она не понимает вопроса.
- Дрель! - говорю я.
- А! - говорит она. - Что-то чинят, наверное...
- И долго они так будут чинить? - спрашиваю сурово.
- Минутку.

Она зовет мэтр-д-отеля, даму тоже молодую, но чуть постарше. Она снова объясняет мне, что "там что-то чинят". Я, со своей стороны, пытаюсь объяснить, что такое безобразие извинительно в одном и только одном случае: если случилась серьезная авария. Например, прорвало трубы. И если сию минуту не починить, то будет большая беда. Но если охота перевесить дверь или высверлить гнездо для новой розетки - то это не надо делать в субботу днем, когда люди обедают, а некоторые и празднуют. Она смотрела на меня, не совсем понимая, о чем я. Наверное, в ней жило какое-то старое убеждение: "чинить" значит работать, то есть дядя наверху занят серьезным делом, а сорок человек внизу "обедают", то есть "развлекаются", то есть бездельничают, а значит, хрен с ними, потерпят.
Я строго сказал:
- Так-так. Значит, дрель входит в стоимость обеда?!
Сам не знаю, что это могло бы значить. Но на нее подействовало. Она сказала, что сейчас пойдет и всё устроит.
И действительно, через полминуты наступила сладчайшая тишина.

Это я к чему?
Это я к тому, что из сорока человек, обедавших в этом ресторане, включая солидных господ, праздновавших день рождения красивой дамы под песни настоящего живого певца - никто-никто, кроме меня, не попытался заткнуть эту наглую беспардонную дрель.
Почему они такие терпеливые?
Или это я такой уникально капризный?
ЗАГРЕБ

Писательница Лера Манович рассказала историю про девушку Женю, которая очень сильно любила одного человека – Максим его звали, он был старше нее. Когда у него обнаружили рак, она продала свою квартиру, чтобы были деньги на лечение. У него таких денег не было, у его родных и друзей тоже. А у нее была дорогая квартира в старом доме в хорошем районе, парк виден из окна, единственное наследство от умерших родителей, и вообще отчий дом, любимое пристанище. Но она хотела его спасти, и вот она продала квартиру, чтобы его лечить. Он был против такой жертвы. У него был рак на четвертой стадии, безнадежное дело, и он не хотел, чтобы Женя осталась бомжом после его смерти. Он даже сочинил историю, что, дескать, его гражданская жена уже всё оплатила. То есть и денег не надо, и, оказывается, у него жена есть – о чем Женя и не подозревала. Он специально так придумал, чтобы она обиделась и его бросила.
Но она не бросила. Она догадалась, что всё это – благородные отговорки, и продала квартиру, и была счастлива.
Но Лера Манович не знала, чем эта история закончилась.
А я узнал через общих знакомых.
Рассказываю.

Максим вылечился. Чудо, один шанс на десять тысяч – и этот шанс выпал ему. Он не просто выздоровел, но совершенно преобразился. Он был художником, но тогда, до болезни и выздоровления – совсем никчемным, то есть не особо талантливым и вдобавок ленивым. Разве что был способен обаять, очаровать, оковать собою двадцатилетнюю девочку – в свои почти сорок бездарно прожитых лет.
Но тут всё переменилось. Он стал строг и сосредоточен, слегка пополнел и красиво поседел. Первая же серия его новых картин была успешно выставлена и хорошо продана; он получил стипендию от фонда Граупнера и уехал на год в Мюнхен; потом переехал в Загреб и женился на галеристке Любе Циглар. Но в Москве появлялся часто.
Однажды ему позвонил старый приятель и попросил о встрече.

Максим позвал его в свою московскую квартиру. Сели на кухне. Максим сварил кофе, достал коньяк, открыл коробку конфет.
- Почему ты на ней не женился? – вдруг спросил приятель.
- Тебе это обязательно знать?
- Нет, не обязательно.
- Тогда ладно… - вздохнул Максим. – Тогда попробую объяснить. Ты мог бы жениться на святой? На настоящей святой, в прямом смысле слова? – вдруг горячо воскликнул он. – Ее можно обожать, боготворить, молиться на нее, но нельзя же ей сказать «погладь мне рубашку, а на обед свари борщ».
- Ну, погладил бы сам, - пожал плечами приятель. – Или нанял бы прислугу.
- Она бы не позволила! – засмеялся Максим. – Я же говорю: святая. Ты бы мог лечь в постель со святой? Я – нет. То есть просто лечь, – он засмеялся, – рядышком полежать на спине, знаешь, бывают такие надгробия в католических соборах… А вот насчет… - и он замолчал, подбирая слова.
Он, конечно, хотел сказать «трахать» или еще крепче, но вспомнил одну существенную для дружеских отношений подробность.

Приятель был влюблен в Женю и не скрывал этого. Это он когда-то познакомил ее с Максимом, позвал свою девушку в гости в мастерскую к знакомому художнику, и простить себе этого не мог. Он даже обрадовался, когда Максим заболел. Погорюет и забудет, и моею будет. Он поглядел на Максима, вспомнил эти злые фантазии и поморщился. Тем более что Максим не умер. Ну и хорошо.

- Да, так вот, - осторожно сказал Максим. - После больницы у нас ничего не было. Я не мог. Какой-то, – он приложил кулак к груди и подвигал его вправо-влево, - какой-то железный запрет. Я ей бесконечно благодарен. Настолько благодарен, что она для меня вроде ангела. Святая, я же сказал. А кстати, - Максим наивно округлил глаза, - а почему ты сам на ней не женился? Восемь лет прошло, сколько можно?
- Угадай! – осклабился приятель.
- Прости, - сказал Максим.
- Ничего.
- Ты вообще зачем завел этот разговор? – спросил Максим.
- Она заболела.
- Тоже рак? – Максим схватился за сердце.
- Рак. Слава богу, не четвертая стадия, как у тебя было. Вторая. Шансы есть. Но денег нет. Совсем. Она не работает. Живет у тетки. Тетка старая, живет на пенсию.
- Я ей бесконечно благодарен. Я бы продал всё! – у Максима задрожал голос. – Вот эту квартиру, дом в Загребе, дачу в Черногории, квартиру в Берлине, всё! Бомжом бы остался, ради нее… Но понимаешь, старик, вся моя недвижимость записана на жену.