?

Log in

No account? Create an account

January 21st, 2016

ДЫРОЧКА И ДУДОЧКА

Одну свою знакомую я однажды увидел на Остоженке в новом темно-синем «Мерседесе» какого-то высокого класса, кажется. Я не очень разбираюсь, но это видно. Она выезжала из переулка, сидела сзади, а за рулем был мужчина в костюме, белой рубашке и галстуке. В таком черном костюме, такой белой рубашке и таком узком галстуке, что я сразу понял: это шофер.
Так оно и оказалось, хотя моя знакомая призналась не сразу. Хотя она мне помахала рукой в ответ, когда я ей помахал – она у окошка сидела и глядела на улицу, а я как раз шел по тротуару, ее «Мерседес» остановился у светофора, и мы встретились глазами – и она мне, значит, махнула рукой и улыбнулась.
Но потом – через пару недель, когда мы встретились на одном фуршете – стала отпираться. Что я, в общем, все перепутал. На ней, однако, был ровно тот же легкий летний пиджачок, и фуляр на шее тоже – шелковый, красивый, с мелким желто-коричневым узором. Я запомнил. И напомнил.

- Ладно, - сказала она и засмеялась тихо. – Поскольку ты мой старый друг. Старший друг, - она подняла палец, - и я тебе доверяю.
- Старший друг в роли дырочки? – сказал я. – Как в сказке? Брадобрей нашел в земле дырочку и прошептал туда страшный секрет: что у царя – козьи уши. Потом там выросло дерево, пастушок срезал веточку, сделал дудочку, а дудочка-то все и рассказала. Насвистела.
- Ну, пока оно вырастет! – снова засмеялась она.
- Давай, признавайся. Твой «Мерседес», твой шофер?
- Почти, - сказала она. – То есть отчасти.
Я сразу подумал: одно из двух. То ли она устроилась в какую-то мощную контору, и начальник ей дает свою машину, то ли завела себе богатого дружка – и он делает то же самое.
Оказалось, интереснее.
Оказалось, она сама себе нанимает дорогую машину с шофером, на два дня в неделю. Даже не на два дня, а на два раза по два часа. А еще точнее – привезти-отвезти. Высадить у дверей дорогого, чуть ли не самого дорогого в Москве фитнес-клуба – и забрать оттуда. Со всеми онёрами – чтоб шофер вышел, обошел машину спереди, открыл дверцу, подал руку… Потому что туда приезжают разные ну очень крутые дамы, и господа тоже. На «Бентли», «Майбахах» и «Мазератти». Ну и на «эсках», как она.
- Лопни, но держи фасон? – спросил я.
- Да прямо уж лопни, - сказала она. – Это совсем не так дорого. Вполне подъемно, для меня.
- Кто тебя там видит, на этой «эске»?
- Ну, кто-нибудь видит, наверное, - она пожала плечами, а я, наверное, как-то неправильно усмехнулся, потому что она сказала: - Думаешь, я хочу кого-то подцепить? В фитнес-клубе? Туда ходят в основном тетки. А если дядьки, то у них и так все есть, и жены, и любовницы, и кандидатки в очереди стоят. Думаешь, я совсем еще маленькая и совсем дурочка?
- А зачем тогда?
- Так, - вздохнула она. – Зачем я покупаю дорогое белье? Его же никто не видит. Зачем делаю… Ну, извини, извини. Ты же мой старший друг.
- Прямо уж никто? – усомнился я, но решил эту тему не развивать. – Ты сочинительница, вот что. Поняла? Сочиняешь себе жизнь. Но, к сожалению, не роман, а короткие новеллы. Даже не новеллы, а так – зарисовки. Шикарная женщина выходит из дорогого фитнес-клуба, шофер выскакивает из машины, распахивает дверцу, она садится. Машина трогается, и медленно выезжает из переулка на Остоженку. Все, точка. И куда тебя везет твоя «эска»? В офис? Нет, коллеги увидят, спросят. Домой? Соседи заметят, начнутся разговоры. К ближайшей станции метро, вот куда! Верно? Сочинительница ты, - и я потрепал ее по руке.
- Ну, сочинительница, - она столь же дружески погладила меня по рукаву в районе манжеты. - Ну и что?
- Слушай, - сказал я. – Вот ты все время: «друг, лучший друг, старший друг». А почему ты меня к себе домой не позовешь?
- Не дождешься! – сказала она.
- Боже! – сказал я. – Я не в том смысле. Я же твой друг. Старший друг! – и поднял палец, точь-в-точь как она две минуты назад.
- Я тоже не в том смысле! – обидно сказала она. – И всё равно. Вот будет мне лет сорок пять, а ты будешь уже совсем старенький дедушка, вот тогда приходи, чайку попьем… Прости, - она завертела головой, высматривая кого-то в другом конце зала, - мне тут надо поговорить с людьми, - кивнула мне, шагнула в сторону.

А насчет дудочки ничего не сказала.
И правильно. За дудочку я не в ответе. Моя знакомая прошептала свой секрет в дырочку, а дудочка – она сама свистит и рассказывает. Когда хочет и что хочет.
КОНФЕТЫ ДОСТОЕВСКОГО

Вот конфеты, которые моей прабабушке, гимназистке, подарил Достоевский.
Конфеты, конечно, съели.
Но вот красивая жестяная коробочка, в которой лежали конфеты.
Коробочки больше нет. Прабабушкин сын взял эту коробочку, чтобы держать в ней табак, когда ушел на войну. На войне его убили и закопали вместе со всеми. Может, вместе с этой коробочкой тоже.
А вот буфет, в нем на полке когда-то стояла красивая жестяная коробочка из-под конфет, которые моей прабабушке подарил Достоевский.
Буфета больше нет, его сожгли в печке зимой, в войну. Но, кажется, не в ту, когда убили прабабушкиного сына, то есть моего дедушку. Кажется, это была другая война.
Но вот комната, где стоял буфет, на полке которого стояла коробочка из-под конфет.
Комнаты тоже нет, ее разгородили на три – на вроде бы гостиную, якобы спальню и маленький закуток, как бы прихожую. Потому что в коридоре держать пальто было опасно: украдут.
Зато осталась квартира, где была комната, в которой стоял буфет, а на полке была красивая жестяная коробочка из-под конфет, которые моей прабабушке подарил Достоевский, когда она была гимназисткой. Ей было двенадцать лет, кажется. Это было в восьмидесятом, вроде бы.
Потом эту квартиру забрали под какую-то контору. «Центр-Снаб-Сбыт-Торг», ах, разве запомнишь!
Но вот дом, в котором во втором этаже была эта квартира. В которой была большая комната, в два окна, с круглым столом, шесть стульев, диван и люстра с шарами, а между окнами стоял буфет, где на полке была коробочка из-под конфет, подаренных Достоевским. Кажется, в ней тоже держали конфеты.
Дом сгорел. На его месте построили летний кинотеатр.
Потом в него попала бомба. Несчастливое место!
Осталась улица, на которой стоял кинотеатр на месте дома, в котором была квартира, где была комната, где стоял буфет, в котором на полке, между фарфоровой сахарницей и серебряным молочником, стояла жестянка из-под конфет. Семейная реликвия. Достоевский подарил прабабушке-гимназистке. Прабабушкина мама почему-то не любила эту историю. Но прабабушкин папа велел, чтоб коробочку сохранили: всё-таки Достоевский.
Бомбежки, однако, продолжались. Выбомбили почти полгорода. Поэтому после войны всё перепланировали. Город стал совершенно не похож на то, что было раньше.
Так что остался город, в котором когда-то была улица, на которой стоял летний кинотеатр на месте дома, в котором была квартира, ну и так далее.
Я устала повторять. Хотя если вспомнить, что по этому городу когда-то ходили гимназистки, и сам Достоевский заезжал сюда в гости к своему дальнему родственнику, и был литературный вечер, и моя прабабушка прочитала наизусть последнее письмо Вареньки Добросклоновой к Макару Девушкину… Если это вспомнить, становится немного легче.
Потом в городе закрыли трикотажную фабрику и завод «Электроагрегат», в их корпусах устроили торгово-развлекательные центры. Но просчитались, наверное – нечем торговать и некого развлекать.
Люди разъехались. В дома перестали подавать тепло и воду. Две зимы – и города больше нет: дома развалились, стоят, поблескивая битыми стеклами окон. Между ними растут лиловые свечи иван-чая.
Это очень красиво – луговое и травяное, совсем лиловое место, где был город, в котором была улица Кирова, на которой стояла летняя киношка «Авангард», на месте которой стоял дом – улица тогда была не Кирова, а Николаевская – или Павловская? – господи, да какая разница! – дом, в котором во втором этаже – поднявшись по лестнице, налево – была квартира, в которой была большая-пребольшая столовая, в которой стоял буфет с витыми колоннами и мраморной доской, и на полке, за застеклённой дверцей, стояла жестяная коробочка из-под конфет Достоевского.
А это я. Мне уже восемьдесят два.
То есть это, конечно, не я.
Это мое мертвое тело, его везут на каталке по длинному больничному коридору, он застелен линолеумом, стыки закрыты плоскими рейками, каталка чуть подскакивает, и болтается моя голова, которая еще сегодня утром помнила лиловые заросли иван-чая на месте города, где когда-то была улица, на которой стоял дом – дом, кстати, был трехэтажный, с одной парадной, на шесть квартир, прабабушкина была во втором этаже, левая, то есть номер три, но уже хватит, вот меня привезли, а вечером будут резать. Потрошить живот и пилить череп. Неужели они хотят там найти красивую жестяную коробочку из-под конфет, которую моей прабабушке Аглае Тимофеевне подарил Достоевский? Или не будут? Зачем нужно вскрывать старуху, которая умерла на восемьдесят третьем году жизни? Нет, и не надо, так даже лучше.
Жаль, что я не попробовала тех конфет.
Дорогой писатель Достоевский! Где моя конфета? Круглая, шоколадная, с марципановой начинкой, обсыпанная вафельной крошкой…
Спасибо. Боже, как вкусно. Простите, но я так и не дочитала ваш роман «Бесы».