February 18th, 2016

Драгунский

l’écrivain et le lecteur

ИНТЕРВЬЮ

- Ваша книга чрезвычайно объемиста, в ней огромное множество персонажей, событий, размышлений. Скажите – таков был ваш замысел? Или герои романа в один прекрасный миг зажили своей жизнью?
- Ни то, ни другое. Все совершенно иначе. Рукопись отвергли во всех журналах и издательствах, хотя роман был весьма складно написан, при том – со счастливым концом, как того требует литературный бонтон.
- Что же было причиной отказа?
- Причины тут политические.
- Там были нападки на правительство?
- Не более, чем во всех русских сочинениях. Дело в другом. Мой роман был принципиально аристократичным. Речь в нем шла только о министрах, сенаторах, генералах, князьях и графах. Я аристократ и богач, я заявляю об этом прямо, и не нахожу смысла в описаниях будочников, семинаристов и солдат. Я не знаю и не понимаю, что думает мужик, которого гонят на войну – как не понимаю, о чем думает лошадь, которая тянет воз… Надеюсь, я не оскорбил этим ваших демократических чувств. Но я, как аристократ, честен и даже отчасти простодушен – потому и изложил эти свои мысли в предисловии к роману. Чтоб читатель заранее знал, чего ему ждать от книги, и чтоб он не тратил на нее денег и времени, если он демократ по убеждениям.
- Ваша искренность сыграла против вас?
- И да, и нет. Редакторы объяснили мне, что, пока я, сидя безвылазно в своем поместье, писал роман, совершилось освобождение крестьян, и настроение читающей публики следом переменилось. А еще ранее господа Григорович и особенно Тургенев учредили моду на изображение ces malodorants moujiks. Михаил Никифорович сказал прямо: «pas de moujiks – pas de roman». И я взялся его переписывать. Первую версию романа отвергли – зато вторая снискала успех.
- Но в этом не было чего-то, как бы это выразиться, quelque chose du conformisme?
- В Севастополе мне не раз приходилось пригибаться во время обстрела, и я не видел в этом ничего подлого. Приспосабливаться к обстоятельствам иной раз необходимо. Итак, я взялся переписывать роман, и решил дать в нем слово мужику и солдату, если публика этого требует. Отсюда такое изобилие действующих лиц – а далее, как вы верно заметили, они пытаются вести себя по-своему. Такое, кажется, было у Пушкина, с замужеством Татьяны. Но со мной эти штуки не проходят! Поэтому мне пришлось убить Андрея Болконского и Анатоля Курагина, а также его сестру Элен, жену Пьера Безухова. Согласитесь, оставить их в живых – при том, что Пьер женится на Наташе – это означает вступить в состязание с господином Достоевским, а это никак не входило в мои планы.
- Заключительная часть вашего романа весьма сложна и…
- И неудобочитаема? Да, да, да. Мне хотелось высказать свои мысли об истории и некоторых философских парадоксах ее понимания. Меня утешает одно – мало кто из публики доберется до эпилога и начнет ругать меня за многословные рассуждения.
- Почему вы дали своему роману такое название?
- Дайте лучшее, я заменю мое на ваше.
- Вы можете одною фразой сообщить главную мысль вашего романа?
- S'il vous plaît! «Баранам стоит перестать думать, что все, что делается с ними, происходит только для достижения их бараньих целей; стоит допустить, что происходящие с ними события могут иметь и непонятные для них цели». Но я сильно сомневаюсь, что публика это поймет. Честнее же сказать: не сомневаюсь, что не поймет.
- Вас это огорчает?
- Ничуть. Если бы меня могло огорчить мнение публики, я бы не стал писателем.
- Спасибо, Лев Николаевич.
- Благодарю вас, господин Страхов.
Драгунский

страна советов

О СТРАТЕГИЧЕСКОМ ПЛАНИРОВАНИИ

Был у меня друг, Григорий Авдеевич Меликишвили, ныне покойный, к сожалению.
Был он меня старше лет на шесть, но всячески ко мне благоволил, учил жизни и даже приглашал участвовать в разных совместных бесчинствах - почти на равных, что мне в мои 20 лет страшно льстило. Старший товарищ и учитель жизни.

Вот я вспомнил одно его поучение.
- Драгунский! - говорил он. - Запомни: безобразничать надо с красивыми девчонками, а вот если всерьез затеешь, с прицелом на годы - не бери красивую. Особенно не бери, если она такая, что ли, выразительная, необычная, живописная. Чтоб все на нее оборачивались, когда ты с ней по улице идешь. Это будет ошибка. Бери простенькую. Точнее говоря, ровненькую. Такую, что ли, нормальненькую. Гладенькую. С правильными, пускай даже скучноватыми и пресными, чертами лица.
- Почему?! - изумлялся я.
- Потому что ровненькие-гладенькие долго остаются красивыми. Они даже хорошеют с годами, я тебе точно говорю. А вот эти, у которых, - смеялся он, - "черные, как смоль, бездонные глаза и резко очерченные страстные губы"... Эх! Они довольно скоро превращаются в старух Изергилей.
Я долго-долго-долго думал.
Но так ничего и не решил.
Драгунский

манипулятору на заметку

ПРОСТЫЕ ДОБРЫЕ СЛОВА

Один начальник сильно меня невзлюбил и вредил мне ну просто на каждом шагу. Я устал от его козней, и решил обратиться к своему приятелю, который занимал достаточно высокий пост у нас на работе и вполне мог бы на этого человека воздействовать. Сказать, чтоб он отвязался от меня, не ставил бы мне постоянных подножек.
Вот.
Посидели мы с этим моим приятелем за бутылкой, я ему все рассказал, а он мне в ответ:
- Кошмар какой! Какая сука! Какой пидор гнойный! Мы знаешь что сделаем? Мы ему яйца вырвем! Буквально! Я, ты, еще пару ребят позовем, подстережем в парадном, набросимся, штаны с него снимем, и прямо вот яйца ему оборвем! Джжик! - он скорчил зверскую рожу, сжал кулак и изобразил, как отрывает гениталии моему врагу.
Я засмеялся.
- Вот так, - сказал мой приятель и похлопал меня по плечу. - Ты узнай его точный адрес, мы его поймаем и яйца вырвем. Джик - и все! Ну, или для начала одно, окей? Давай еще по стопарю. Будь-будь!
Самое смешное, что примерно два часа я радовался.
Я не ожидал такой бурной поддержки и такой простоты в общении.
Но, возвратившись от него домой, я понял, как ловко он меня обманул. Морально поддержал, изобразив при этом некую панибратскую близость, но при этом отказался что-либо сделать.

Это я в копилку манипулятора: "Как отказаться помогать, сохранив видимость близкой дружбы и горячей поддержки".