?

Log in

No account? Create an account

March 3rd, 2016

КРАСАВИЦЫ

На днях в кафе.
Рядом за столиком – две девушки, очень модно и дорого одетые. Ах, надо ли описывать их чудесные платья и указывать, что сумочки, фуляры и даже маникюр - в тон; красивые новенькие сапожки, изящные кольца, браслеты, кулоны, короткие легчайшие шубки, небрежно брошенные на свободные кресла… – поверьте, что всё было прекрасно и даже слишком прекрасно, слишком подобрано по цвету и форме, слишком дизайнерски – но ведь лучше слишком аккуратная одежда, чем слишком неаккуратная, ведь правда?..
Я обратил на них внимание не только потому, что они сидели за соседним столиком, и не из-за ярких цветов их одежды. Они сидели, чуточку привлекая к себе внимание. Громкими голосами заказывая, громко разговаривая – друг с дружкой и по своим смартфонам, облеченным в чудесные чехлы со стразами; красиво, изящно, но немного слишком размашисто жестикулируя; громко смеясь, вольно откидываясь в креслах, сидя чуть-чуть вбок от стола, чтоб можно было закинуть ногу на ногу.

Но вот что интересно.
Эти изящные, стройные, холеные девушки были с удивительно некрасивыми лицами. Нет, конечно, они не были по-настоящему, по-медицински уродливы, в Средние века их бы не стали показывать на ярмарке за деньги. Они были просто очень-очень некрасивы. Маленькие глубоко посаженные и близко поставленные глазки. Крупные нелепые носы – у одной как у поэта Сирано де Бержерака (согласно пьесе Ростана), у другой – как у полярного исследователя Руаля Амундсена. У одной очень большие – как говорят в народе, «рязанские» щеки. У другой – квадратная челюсть американского копа из комиксов. В общем, рыдание.
Но девушек это не смущало. Кстати, их лица были накрашены, затонированы и подрумянены, и яркая губная помада, и брови как надо, и уверенно-томный взгляд подведенных глаз из-под длинных подкрученных ресниц.
Они вели себя, как красавицы.

Вот и очень хорошо, что они без комплексов.
Однако возникает вопрос:
Они понимают, сознают, про себя произносят, что они – при всех своих нарядах и гаджетах, макияжах и фитнесах – ужасно некрасивы?
Или каждая видит некрасивость своей подруги, думая при этом «а я очень даже хорошенькая»?
Или они обе считают себя красотками?
Или же вопрос о красивых (хотя бы правильных, нормальных, обыкновенных, средней миловидности) чертах лица – для них вообще неважен? Не существует?
Как, например, для меня не существует вопроса о красивой мускулатуре, как у Сильвестра Сталлоне в роли Рембо. Или о состоянии в миллион долларов. Поскольку ничего подобного у меня нет и не будет.
ВСЁ ЗОЛОТО МИРА

Агафонов проглотил свои часы. Хорошие часы. Не слишком дорогие, но все-таки швейцарские. «Лонжин» на стальном браслете.
Это случайно получилось. Все были пьяные, орали хором какую-то песню, и при этом пили под каждый куплет. Агафонов запрокинул голову, разинул рот, приготовил рюмку – и этак с размаху завел надо ртом левую руку, в которой был кусок красной рыбы, он его прямо из тарелки пальцами хватанул –
и в этот самый миг браслет расстегнулся, часы соскользнули, и по масленой от рыбы руке помчались в раскрытый рот – раз! Упали на язык и пошли вглубь. Агафонов от испуга выпил стопку водки залпом, то есть запил часы, а потом растерянно закусил куском красной рыбы, и почувствовал, как «Лонжин» вместе со стальным браслетом туго проходит по пищеводу и падает в желудок.
- Часы съел, - сказал Агафонов и показал пустое запястье.
Все замолчали.
Агафонов потер себе живот.
Все загалдели. Кто-то советовал срочно блевануть, кто-то тянулся пощупать желудок, кто-то грозился вызвать скорую.
- Нет, - сказал Агафонов. – Ничего. Если они там правильно легли, то все нормально. Как вошли, так и выйдут.
- А если неправильно? – сказал Канареев.
Он полгода назад достал Агафонову эти часы, с большой скидкой, как конфискованную контрабанду, и поэтому волновался. Это ведь был как будто подарок, если иметь в виду скидку.
- Нет – значит, нет! – фаталистически сказал Агафонов, выпил еще водки и собрался домой.

Дома он почти забыл про эту историю, потому что был хорошо выпивши.
Но утром, пошарив рукой по тумбочке и не обнаружив часов, все вспомнил и побежал в сортир, тем более что прихватывало.
Там он все оборудовал для ловли часов – и уселся. Было совсем не больно, вот что главное! И часы целы. Он достал их заранее приготовленной проволочкой и, стараясь не дышать носом, донес до раковины. Смело пустил воду, потому что часы были водонепроницаемые до пяти атмосфер.
Протер их салфеткой.
И побежал звонить Канарееву.

- Сенька, - сказал Агафонов, - вот ты мне часы устроил какие? Стальные, да? И на стальном браслете, да?
- Да, - ответил Канареев. – Но я не виноват! Ты их сам сожрал, свидетели есть!
То есть Канареев испугался, что стальной браслет распорол Агафонову кишки, а ему теперь отвечать.
- Да при чем тут! – захохотал Агафонов. – Вышли часики! Как миленькие! Но золотые! Понял? Золотые, на золотом браслете! Во дела! Класс!
- Это они у тебя в пузе пожелтели. От желудочного сока, - сказал Канареев.
- Что я, золота не знаю? – обиделся Агафонов.
- Тогда я после пяти подъеду, - сказал Канареев.

Было воскресенье. Агафонов, ожидая Канареева, пошел в «Магнолию» за закуской. На обратном пути вскрыл нарезку колбасы и кинул кусочек коту, который жил на лестнице. Они с Агафоновым дружили. Агафонов даже подумывал, не взять ли кота к себе, но пока еще колебался. Кот стал тереться об его ноги. «Ну, ну, еще чего…» - ласково промурлыкал Агафонов и зашел в лифт.

Канареев долго рассматривал часы и браслет в лупу и ковырял какой-то палочкой, кхекал и мекал, а потом раскрыл портфель, достал бутылку и лоток с красной рыбой, а также фирменную коробку с дорогими тяжелыми часами «Брейтлинг». Стальными. На стальном браслете.
- Наливай. Готовь закуску. Глотай, - скомандовал он.

«Брейтлинг» тоже вышел золотой. Вдобавок более дорогой модели. А потом два «Брейтлинга» в один заход. И три «Омеги» (Канареев уговаривал глотануть четыре, но Агафонов не согласился), и еще какие-то, с длиннющим названием, Агафонов не запомнил.
У них с Канареевым был уговор – Агафонов получает пятьдесят процентов от приварка, то есть от повышения цены - за золото и более престижную модель.

Работа шла ежедневно.
Агафонов приоделся, купил макбук и шестой айфон, стал пить только «Белугу» и поставил себе в квартире стальную дверь с обивкой натуральной кожей изнутри, дорогим дерматином снаружи. Канареев стал доверять Агафонову и оставлял ему семнадцать штук часов на неделю. По три в будние дни и по штуке в субботу и воскресенье – выходные всё-таки.
Агафонов призадумался о женитьбе. А также о том, чтоб поменять квартиру. Утром, вынося ведро с остатками вчерашнего ужина – а на ужин, как всегда, была красная рыба под водку – он огляделся и ужаснулся: облупленные стены, щербатые ступеньки, и кошками воняет. Кот бежал навстречу, ожидая гостинца, мяукая то ли бодро, то ли жалобно, и держа трубой клочковатый хвост. «Вот она, вся моя тоскливая холостая бесприютная жизнь!» - горько подумал Агафонов и цыкнул на кота, и топнул на него ногой, и бегом вернулся домой, потому что уже прихватывало.
Вчера вечером он съел «Патек Филип». На стальном браслете, разумеется.
Вышел маленький пластмассовый «Свотч».

Агафонов подтянул штаны, бросился на кухню, в холодильник, схватил кусок буженины, распахнул дверь и отчаянно позвал:
- Кис-кис-кис!
Но молчание было ему ответом.
Зато в квартире зазвонил телефон: наверняка это был Канареев.