June 29th, 2020

Драгунский

об искусстве новеллы

ОЖЕРЕЛЬЕ И ПРЕДСКАЗУЕМОСТЬ

Поговорим чуть-чуть о новелле. Мне иногда говорят о моих расскаах: «Ну, тут всё предсказуемо!» Вы знаете, очень часто в таких словах есть какая-то правда. Я бы сказал так: в новелле любая, особенно финальная «непредсказуемость» - предсказуема сама по себе.
Так сказать, по определению жанра.
Когда в новелле О.Генри «Пока ждет автомобиль» юная красавица-аристократка исповедуется скромному клерку – то любой читатель с минимальным читательским опытом – да просто жизненным опытом! – понимает, что сейчас будет какое-то «
qui pro quo», он окажется не тем, и она не той. Почему читатель это понимает? Да хотя бы потому, что если бы девушка действительно была аристократкой и богачкой, а молодой человек – в самом деле клерком, то это было бы началом длиннющего слащавого романа. Страниц на 200 самое малое. А тут всего четыре странички. А если все так и есть на четырех страничках, то зачем было огород городить?
Ведь даже в быту мы, слушая рассказ приятеля о субботней поездке на дачу, где он встретил кого-то (странного оборванного мужика; заплутавшего туриста; соседку, которая приехала к себе на дачу без мужа и ребенка) – мы все время подстегиваем рассказчика: «ну и что? а дальше? а что она? а ты? и что потом?» - а если выясняется, что «потом ничего» - мы разочарованы. Зачем все это рассказывать, если не произошло ничего интересного, неожиданного? Но когда что-то неожиданное происходит, мы невольно, совсем не желая обидеть рассказчика или автора новеллы, восклицаем: «Я так и знал!» - или: «Ой, как всё предсказуемо!»
Давайте вспомним знаменитый рассказ Мопассана «Ожерелье».
***
Скромный чиновник Луазель скопил четыреста франков на покупку охотничьего ружья. Но отдал эти деньги на платье Матильде, своей красавице-жене, пойти на бал. Вдобавок она взяла у богатой подруги, госпожи Форестье, бриллиантовое ожерелье. Она блистала на балу – кажется, сам министр заметил ее…
А по дороге домой она потеряла ожерелье.
Нашли почти точно такое же в ювелирном магазине. 36.000 франков! Муж назанимал денег, где только можно было. И где нельзя тоже, у ростовщиков, под ужасные проценты. Супруги Луазель начали упорно и медленно отдавать долг, отказывая себе во всем. Через десять лет они выплатили всё. Матильда подурнела и постарела, стала жёстче, грубее, как бывают хозяйки в бедных семьях.
Однажды она встретила на улице госпожу Форестье и рассказала всю эту историю.
- Вы купили новое ожерелье взамен моего? – изумилась Форестье.
- Да! А ты так ничего и не заметила? Они были очень похожи!
Она улыбнулась торжествующе и простодушно.
Госпожа Форестье схватила ее за руки.

- Бедная моя Матильда! Ведь мои бриллианты были фальшивые! Они стоили самое большое пятьсот франков!
***
Вот так заканчивается эта классическая, очень трогательная новелла о жестокой судьбе, о мелких случайностях, которые правят миром.
У новеллы «Ожерелье» есть два родовых качества этого жанра. Если угодно, два недостатка.
Первый недостаток – это та самая пресловутая предсказуемость, возникающая сама по себе. Что-то должно случиться. Потому что без горького финала о том, что ожерелье фальшивое – получается какой-то бессмысленный рассказ ни о чем. Одолжила, потеряла, раздобыла денег и отдала. Ну в крайнем случае с плоской моралью: нехорошо быть растеряхой; а честно отдавать долги – хорошо. Но уверен, что в любом воспитательном журнальчике его бы забраковали: скучно, неинтересно. Так что читатель ждет резкого финала, и при этом с языка рвется: «Я так и знал!»

Второй недостаток – это некоторое неправдоподобие. В чем оно? В поведении героев этой новеллы. Оно строится на какой-то их нереальной наивности, нереальной гордыне и нереальной скрытности – что странно для молодого нацеленного на карьеру мужчины и его юной, стремящейся к удовольствиям жены. Это какие-то герои сказок! Какие-то средневековые персонажи! Ведь это же реальные почти современные люди (всего-то 1880-е годы), это парижане! Чтоб такие люди не сказали: «Дорогая Форестье! Мы потеряли твое ожерелье! Мы отдадим тебе все до сантима, только скажи сколько оно стоит. И подожди месячишко, пока мы соберем деньги!» И все бы сразу разрешилось. Форестье бы сказала правду, добывать бы пришлось всего 500 франков, а не 36.000. В 72 раза меньше! Долг можно было бы отдать не за 10 лет, а за 2 месяца!
Но тогда не было бы никакой новеллы, вообще ничего. Просто случай из жизни двух подружек.
**
Но вернемся к финалу этой новеллы Мопассана.
«Госпожа Форестье схватила ее за руки.

- Бедная моя Матильда! Ведь мои бриллианты были фальшивые! Они стоили самое большое пятьсот франков!»
Ну, а дальше-то что? Так они и остались стоять посреди Парижа?

Нет, конечно!
У этой новеллы вполне может быть новеллистическое продолжение.
Вот такое:
***

Форестье схватила Матильду за руку и повела к себе. Она усадила Матильду в кресло и вытащила из комода черный атласный футляр. Тот самый! Матильда огрубевшими пальцами раскрыла его, и зажмурилась, ослепленная радугой бриллиантов, и заплакала, вспомнив тот бал и эти десять лет.
- Теперь это ожерелье стоит самое малое сорок, а может, и пятьдесят тысяч франков, - говорила Форестье, обнимая Матильду. – Это твои деньги, моя бедняжка, твои!
Подруги побежали к ювелиру.
Ювелир пожевал губами и отложил увеличительное стекло.
- Пятьсот франков, мадам, - сказал он.
- Как? – вскрикнули Форестье и Матильда.
- Неплохая подделка. Где и когда вы это купили? В марте 1874 года? В Пале-Рояле, у Флавиани? О, мадам! Вы разве не читали газеты? Это была афера десятилетия! Этот Флавиани продавал подделки. Осрамил наше сословие! Сейчас он на каторге, слава создателю… Будете продавать?
Они вышли из ювелирного магазина.
- Пятьсот франков все равно твои, - сказала Форестье.
- Спасибо, - Матильда взяла деньги и быстро пошла по улице.
Вечером, когда ее муж пришел со службы, его ждал роскошный ужин - половина зайца, грушевый пирог и бутылка хорошего вина.
- В чем дело, Матильда? – удивился он.
- Мне отдали старый долг, - сказала она и протянула ему пачку ассигнаций. – Вот, ты давно хотел купить себе ружье.
***
Вывод: хорошая новелла может быть продолжена именно как новелла. То есть сюжет может – даже должен! – преподнести нам новую «ожидаемую неожиданность».

Ибо будет скучно, если все получится так, как расположила в уме добрая Форестье: ну, получила Матильда назад свои тридцать шесть, или даже сорок, даже пятьдесят тысяч. Приоделись они с мужем. Сменили квартиру. Наняли служанку. Отложили на старость. Получается нравоучительная повесть для девиц, под названием «Матильда, или вознагражденная добродетель».
Фу, как скучно! А вот если брильянтовое ожерелье, ради которого Матильда с мужем горбатились целых десять лет, истратили свою молодость, вдруг оказалось фальшивым – ого! Вот это финал. Но тоже как будто бы «предсказуемый».
А что дальше?
Да что угодно! Вот, например:
***
Через месяц господин Луазель купил за четыреста франков не просто легкую двустволку для утиной охоты, а тяжелое ружье с длинным стволом и массивным прикладом.

- Что это за артиллерия? – удивилась Матильда.
- Хочу поехать в Алжир, поохотиться на львов!
На самом деле он узнал, что в Алжире, в старой арабской крепости, находится каторжная тюрьма, где влачит свои дни мошенник-ювелир Флавиани. Уже скоро его срок окончится, он выйдет на волю. Он вряд ли возвратится в Париж, а поселится где-то там же, в Алжире, у моря. Нищий, но уже как будто бы честный обыватель. Бывший преступник, который искупил свою вину.
От таких мыслей у Луазеля кровь приливала к голове. Он не мог простить этого человека, который украл их последнюю надежду на обеспеченную жизнь. Луазель все разузнал у знакомого репортера. Каждое утро каторжники выходят на работы в каменоломню. Они идут, сопровождаемые ленивым охранником, по пересохшему дну реки; вокруг громоздятся скалы. Там спрячется Луазель и подстрелит его.

В роковой миг у Луазеля не хватило духа спустить курок, но в каменоломне он подошел к изможденному старику и рассказал ему всю свою историю.
- А теперь выслушай меня, - сказал Флавиани, - Я виноват не только перед тобой, продав тебе фальшивые бриллианты. Два десятка человек было обмануто мною, включая тебя. Колье, серьги, подвески, ожерелья, перстни… Зачем я это сделал? Наверное, ты уже догадался. Женщина! Женщина, молодая и прекрасная, которую я любил больше жизни, а она любила мои подарки. Моих честных заработков не хватало – она хотела все больше и больше. Я купил ей дом, обставил его модной мебелью, я давал ей деньги на платья и украшения, присылал ей корзины деликатесов, нанимал ей слуг и экипаж. Но когда меня арестовали, она не пришла посетить меня в тюрьме. И не ответила ни на одно из моих писем с каторги. Я истратил на нее ровным счетом полмиллиона франков. Из этого полумиллиона тридцать шесть тысяч – твои. Дай лист бумаги, я напишу ей записку.
С трудом сжимая карандаш в грубых, со сбитыми ногтями пальцах каменотеса – Луазель вспомнил, что когда-то это были тонкие ловкие пальцы ювелира – старик написал:

«Жанна! Если в тебе осталась хоть капля совести и страха Божьего, продай что-нибудь и возврати подателю сего 36.000 франков, ибо я обокрал его ради тебя. Когда-то любимый, а теперь забытый тобою, но до сих пор обожающий тебя Пьер Флавиани».
Сложил записку вчетверо и надписал сверху:
«Париж, Шоссе д'Антен, Рю Монтескье, 14. Мадам Форестье».
***
Но если Луазель все-таки постарается вытрясти из Жанны Форестье эти деньги – то получится уже роман.
Драгунский

все прочее - тоже литература!

ПАРАДОКС ОБ УСПЕХЕ

С одним прекрасным писателем мы говорили о некоей популярной, но - на мой взгляд - не особо качественной в литературном смысле книге.
- Успех не бывает незаслуженным, - сказал мой собеседник.
Через некоторое время я понял, что он прав. Успех - это всегда итог усилий. Но заслужить успех можно по-разному.
***
Представляю себе этакий диалог из XVIII, скажем, века. Беседуют два пожилых военачальника:
- Минхерц! – сурово говорит один. – Я свой чин фельдмаршала и звезду Святого Яго заслужил в боях, осаждая крепости и захватывая города. А вы получили это, не вылезая из постели Императрицы. Вы не воин, вы всего лишь фаворит-любовник! Мои эполеты и ордена пахнут порохом, а ваши - духами и пудрой!
- О, минхерц! – вздыхает другой. – Я преклоняюсь перед вашей отвагой и талантом стратега. Но поймите, что еженощно штурмовать пожухшие прелести Ее Величества, изображая искреннюю страсть - это была задача не из легких. Иногда я завидовал вашим боевым трудам, хотя вы ежечасно рисковали жизнью! Впрочем, я тоже рисковал ею. Если бы я, вдруг забывшись, шепнул имя своей юной возлюбленной, одной милой фрейлины - мне пришел бы конец!
***
Возможно, в литературном деле все обстоит примерно так же.
Как вы, конечно, поняли, речь идет не о том, чтобы спать с главным редактором!
В данном случае пожилая императрица – это невзыскательный вкус непритязательного читателя.
Надо щекотать вялые прелести массового спроса. Чтоб в романе все кончилось хорошо. Чтоб злая брюнетка-разлучница получила по шапке от судьбы, а верная голубоглазая блондинка дождалась своего принца-миллиардера. Чтоб нелюбимый пасынок внезапно оказался родным сыном и тут же получил океаны любви. В общем, «Люсьен и Жаннетта,  или Наказанный Порок и Вознагражденная Добродетель».
Барбара Картленд сияет Монбланом успеха. Ну или в наше время - что-то политкорректное, про абьюз и харассмент, что-то чуточку этническое, чуточку левое, и т.п.
***
Только не надо говорить, что массовый успех бывает только у «беллетристики» или, паче того, у «паралитературы». Что, дескать, бывает «массовая литература» (она же «паралитература»), бывает крепкая «беллетристика» и, наконец, настоящая «проза».
Во-первых, это неправда. Некоторые весьма сложные произведения литературной классики пользуются массовым успехом. Та же «Анна Каренина». Те же романы Фолкнера.
Во-вторых, такое деление хорошо для учебных курсов. Вот, дескать, есть классика, есть средняя беллетристика эпохи, а есть вообще черт-те что.
Но такое деление не годится для читателя. Для читателя «художественная литература» это все, что продается в магазинах на полках «художественная литература» (или «российская проза»); на Западе – «fiction». Вот и всё.
Мне рассказали, что в некоторых американских книжных магазинах разделили полки с книгами на «Literature» и «Fiction». Ничего хорошего, кроме растерянности и покупателей, и продавцов (кого куда ставить?).
Если мы будем делить литературу на «настоящую» и как бы «недолитературу» - то мы будем вынуждены решать одновременно две нерешаемые задачи. Будем размышлять – вот Себастьян Жапризо или Лев Овалов – это уже «нет, не настоящая литература» или всё-таки еще «да, настоящая литература»? А на другом конце – где грань, отделяющая Немировича от Боборыкина, Боборыкина от Шмелева, Шмелева от Осоргина, Осоргина от Бунина?
Это, на мой взгляд, бессмысленное занятие. Хотя увлекательное.