July 2nd, 2020

Драгунский

светит незнакомая звезда

ГОРОД, УЛИЦА, ДОМ И КВАРТИРА

Ему показалось, что она похожа на провинциальную школьную учительницу литературы, которая вдобавок пишет стихи, и тайком, под псевдонимом, посылает в их столичный журнал, и потом, умирая от сердцебиения, открывает почтовый ящик – но увы, увы, увы…
Провинциальная? Смешно. Потому что городок, где он сейчас оказался, был ну просто провинциальней некуда. Однако девушка – ну, скажем так, молодая дама – была еще более провинциальна, периферийна, черт знает, что – но это было видно. Возможно, она была деревенской учительницей.
Она была полновата, с густыми черными чуть вьющимися волосами, в отчасти нарядном, но очень дешевом платье. Из-под ремешков потрепанных босоножек виднелись толстые пальцы с разноцветно покрашенными ногтями. Стопы были широкие. Мизинец свисал с подошвы, едва не касался пола малиновым ноготком.
Она сидела на деревянной скамейке гостиничного кафе, на террасе. Пила кофе из большой кружки, что-то перебирала в сумке.
Потом надела на нос тонкие очки и посмотрела на него. Он был единственным мужчиной в этом кафе – у стойки возилась пожилая барменша, настраивала кофейную машину: машина взвизгивала, взрёвывала, свистела и умолкала. Барменша чертыхалась себе под нос, шла к двери, ведущей в кухню, кого-то безуспешно выкликала, потом возвращалась, и снова будоражила это никелированное чудище.
Да, он был не только единственным мужчиной в кафе, но, кажется, и единственным постояльцем этой крохотной гостиницы.
Ему почему-то показалось, что «училка» - он так назвал эту молодую даму – сразу это поняла. Потому что она долго на него смотрела, а потом вдруг спросила:
- Надолго здесь остановились?
Ничего себе вопросики. Но он усмехнулся и ответил:
- Это зависит от массы обстоятельств.
- Кто предскажет нам судьбу, кто укажет на звезду, путь которой обозначит наш провал или удачу? – спросила она.
- Вы поэт? – улыбнулся он.
- Поэт – это Гораций или Верлен, сказала она. – В крайнем случае Кавафис. А я просто складываю слова в кучки. Так вы здесь надолго? – повторила она
- Это зависит от обстоятельств, тоже повторил он. – Видите ли, я ехал на юг, к морю, отпуск, понимаете, да? И жутко навернул свою тачку. Сдал в ремонт, жду.
- Так и ехали бы на автобусе или на поезде. Или взяли бы в прокат. Тратить отпуск… А на обратном пути заберёте.
- Боюсь оставлять, сказал он. – Тачка у меня жутко крутая. «Ягуар» пятьдесят девятого года. Мелкой серии.
- Круто! – присвистнула она. – «Ягуар»! Старинный! И на ходу?
- В полной заводской неприкосновенности.
- Дико дорогой?
- Страшное дело… вздохнул он. – Вот я как бы типа сторожу и охраняю. Три раза в день проведываю, как он там. Его зовут Шер-Хан! Я его обожаю!
- Красиво! – она пересела к ему. – Вы обожаете своего Шер-Хана, и вам наплевать на женщин?
- Да, серьезно сказал он. – Я активный машиносексуал.
- Страдаете этаким половым извращением? – она словно бы кинула мячик, чтобы он отбил его словами известной репризы.
- Что вы, доктор! – засмеялся он. – Я им наслаждаюсь!
- Раз ваша машина в ремонте, мы можем выпить вина!
- Можем, он и подозвал барменшу.
***
Да, она в самом деле оказалась деревенской учительницей, которая приехала сюда на какие-то курсы. Комнатку она снимала тут неподалеку. От нее странно пахло – как, наверное, пахнет от деревенских теток, сколько бы они ни мылись в речке, в тазу или под краном. Здоровьем, свежестью и чуточку землей, и животными, и фруктами, и бутылью с самодельной яблочной водкой, и соломенной крышей, и горячими каменьями печки.
Они болтали о том, о сем, постепенно спускался вечер, он заказал ужин, они поели, было воскресенье, она никуда не спешила, он тоже, он уже почти забыл, почему он тут застрял, а еще барменша включила музыку.
«Училка» встала, вытерла губы и пригласила его на танец.
Барменша, наверное, смеялась, глядя, как они сначала изображали церемонный вальс, а потом просто топтались посреди террасы.
Стемнело. Часы на старой башне пробили девять раз.
- Ну, нам, кажется, пора разбегаться, сказал он, поклонившись и поцеловав ей руку.
- А навестить своего Шер-Хана? – засмеялась она.
- Воскресенье. Мастерская закрыта.
Вдруг она придвинулась к нему и сказала:
- Не хочу уходить… Не хочу оставлять тебя…
Вся его ирония куда-то делась, испарилась, исчезла. Он почувствовал, что хочет ее. Но он боялся, что эта провинциальная девица вдруг начнет ломаться, ставить условия, или вообще скандал устроит в последний момент или, хуже того, наутро. Поэтому он прошептал ей прямо в ухо:
- Ты хочешь? Меня?
- Да!
- Ты мне дашь? – еще раз спросил на всякий случай.
- Да, да, да! Ну пойдем, пойдем скорее.
***
- Прости меня, сказала она, высунувшись из ванной. – Прости, у тебя не найдется станочка?
- А? – он не сразу понял.
- Бритвенного станочка. Понимаешь, у меня так давно не было секса, я вся заросла…
- Там на полке несессер. Там есть.
И буквально через пять минут:
- Ой! Миленький! Прости! У тебя нет пластыря? Я порезалась!
Господи, твоя воля! Вот ведь беда! Идиотка безрукая! Да и зачем было скоблить себе манду? Ты мне и так нравишься! Фу. Ладно. Она не нарочно. Она хотела, как лучше. А руки дрожат от волнения. Бедняжка.
- Пластырь там же, в несессере! – крикнул он.
Она вышла из ванной, распахнула и сбросила халат. Нелепо недобритый лобок, два пластыря, один на ляжке, другой ниже пупа.
- Иди ко мне… – он, лежа поверх одеяла, выключил лампу.
- Я хочу при свете! – застонала она.
Боже правый. Ну, раз ты так хочешь… Он нащупал кнопку на лампе, снова нажал.
Обнялись. Стали целоваться.
- Почему ты мне смотришь только в лицо, только в глаза? – забормотала она. – Смотри на меня на всю, рассматривай меня всю, везде, иначе я не смогу… Поцелуй меня там!
Он, сдерживая вздох, губами и языком прошел по всему ее телу – шея, грудь, живот -  дошел до самого низа и вздрогнул, и коротко выдохнул.
Под выбритыми волосами шариковой ручкой было бледно, но вполне отчетливо нацарапано: «Nîmes, rue Aubert, 14, ap. 21. ShereKhan».
- Записывать нельзя, сказала она.
- Спасибо, знаю. Пойди смой, там есть жесткая губка.
- А как же секс? – спросила она то ли со смехом, то ли с обидой.
- Давай уж побрей все как следует.
- Я опять порежусь! – сказала она. – Я не умею! Побрей меня сам.
- Да, конечно, пошли в ванную, – сказал он, чувствуя к ней какую-то особую, редчайшую, драгоценную, доселе ни к кому на свете не испытанную нежность.
Как к верному товарищу, с которым он больше не увидится никогда, никогда.