March 2nd, 2021

Драгунский

как богата наша жизнь!

ПРОДАВЕЦ СЧАСТЬЯ

Эта история случилась лет десять тому назад. Главного ее героя уже давно с нами нет, так что теперь можно рассказывать.
Жил да был в Москве художник Николай Сергеевич Н. Когда мы с ним впервые познакомились – точнее и честнее говоря, когда я ему был представлен – он был уже в летах. Ему было то ли к семидесяти, то ли уже за семьдесят, а я был моложе его лет на двадцать самое маленькое. У него была весьма солидная творческая биография – официальный Суриковский институт и тайное ученичество у Фалька, искания и взлеты, дружба с великими мастерами. Премии, выставки, опалы и фаворы, картины в Третьяковке и в Русском музее, альбомы репродукций, книга его собственных воспоминаний, и даже две монографии о его творчестве, написанные известными искусствоведами.
Всякий мало-мальски тертый человек, если видел Николая Сергеевича хотя бы издали, тут же понимал, что это – художник. Рослый и чуть грузноватый, с густыми, несмотря на годы, седыми волосами, с короткой энергичной бородкой, с ясными и цепкими голубыми глазами под темными бровями. Одевался он всегда в темно-серый длинный пиджак, чуть похожий на сюртук, всегда носил светлые брюки – летом фланелевые, а зимой – из плотного сукна. В довершение образа – яркая клетчатая жилетка, непременно белая сорочка и фуляр на шее вместо галстука. Разумеется, перстень с зеленым камнем. Конечно же, тяжелая гнутая трубка с серебряным кольцом на мундштуке. И в правой руке – толстая узорчатая трость с роговой рукоятью. Он был очень похож на свой автопортрет, который как раз и висел в Третьяковке; правда, там он был гораздо моложе, черноволос и кудряв, но жилетка в клеточку, трубка и яшмовый перстень – на месте.
А рядом с ним – именно в тот раз, когда меня ему представили на каком-то фуршете-банкете-вернисаже (убей бог, не помню точно, где – но время помню, было это в самом начале 2000-х) – так вот, рядом с ним была совсем юная женщина. Чуть было не сказал – девушка, даже девочка. Но какая девочка! У нее на пальце было обручальное кольцо, и у него тоже, и она говорила ему «Коля». «Коля, хочешь, я тебе принесу шашлычок из лосося?» – а он соглашался кивком.
Я даже внутренне вздохнул.
Что ж поделать! Как сказало наше всё – «Не только первый пух ланит да русы кудри молодые, порой и старца строгой вид, рубцы чела, власы седые в воображенье красоты влагают страстные мечты». Ну просто Мария и Мазепа из поэмы «Полтава»! Тем более что Николай Сергеевич был здорово похож на Мазепу из иллюстраций к помянутой поэме, разве только длинных усов не было.
А сама Мария (кстати, звали ее именно Маша!) была очень хороша собой, но чуть скованна какой-то будто бы провинциальной робостью. Она все время опускала голову, тушевалась и, казалось, хотела спрятаться за тяжелой и надменной фигурой ее немолодого – да уж скажем прямо: престарелого мужа. Зато одета она была очень модно и дорого. «Оно и понятно, – подумал я. – Старик наряжает свою куколку». Что же касается ее застенчивости, то Николай Сергеевич, казалось, хочет сделать ее более смелой и раскованной. Со мной он ее знакомил очень тщательно: узнав, кто я и откуда, он тут же пересказал это своей Маше, прибавив: «Рекомендую, рекомендую!». А потом я видел, как он водил ее по залу от одной компании к другой, знакомил со своими приятелями, ей целовали ручку, хохотали, и она начинала смеяться тоже – это я наблюдал уже издалека.

Короче говоря, я составил твердое представление о семейной жизни Николая Сергеевича, тем более что мне тут же рассказали, что его жена, известный художественный критик, скончалась лет пять назад, а их единственный сын почти что в отцы годится новой жене своего папаши.
«О, как богата, как разнообразна наша русская жизнь!» – думал я словами химика Ярцева; был такой персонаж в повести Чехова «Три года».
***
Прошло несколько лет, в течение которых я несколько раз встречал Николая Сергеевича и его Машу, всё сильнее расцветавшую и хорошевшую – как вдруг увидел на очередном фуршете-вернисаже, что он обнимает за плечо уже совсем другую женщину. Тоже очень молодую и прекрасную, тоже дорого и модно одетую – но не ту, что прежде. Впрочем, сначала, глядя издалека, я подумал, что его Маша покрасила волосы и сменила прическу – но Николай Сергеевич рассеял мои заблуждения. Узнав меня, он по-стариковски просто поманил меня рукой и представил своей спутнице: «Знакомься, Лиза…» – рассказал ей, кто я и что я, и, обратившись ко мне, пояснил: «Елизавета, моя жена, искусствовед». И посмотрел мне в глаза добрым и выразительным взглядом; я всё понял.
Через некоторое время в разговоре со своим приятелем я вспомнил эту встречу и сказал:
- Во дает Николай Сергеевич! Особенно в его возрасте. Сколько ему?
- Тридцать первого года.
- Ого! – я щелкнул пальцами. – Престарелый Казанова! Синяя Борода!
Тогда был 2008-й, кажется год. Вот и считайте.
- Старый альфонс! – вдруг сказал мой приятель.
- Что? – я ничего не понял.
- Неважно! – сказал он и поспешно перевел разговор на другую тему. Я не стал его расспрашивать.
Но разговор этот я запомнил.
***
Примерно через полгода, ожидая одну свою знакомую на набережной около Дома Художников, гуляя вдоль бесконечных рядов вроде бы приличных, но на самом деле ужасных картинок, я вдруг увидел высокого седого красавца-старика с резной тростью, дымящейся трубкой и в длинном темно-сером пиджаке.
Я подошел к нему, он меня узнал, пожал руку, и с ходу стал вещать что-то очень умное и про искусство. Точнее, про картинки, выставленные на продажу.

- Вот гляньте, – говорил он, своей тростью указывая на пейзаж с рекой и соснами. – Мастерство есть? Безусловно. Лиризм? Авторский взгляд? Все на месте. А мазок? Какой хороший мазок… Светотень вполне достойная… Колористическое единство соблюдено, это самое главное… Вроде все на месте. А что не так? Что не так, я вас спрашиваю? – и сам ответил на свой вопрос: – Дата создания! – и расхохотался. – Вот если бы эта картинка была написана лет этак полтораста, или даже сто двадцать лет тому назад, она бы украсила любой музей! Уж какой-нибудь областной художественный – точно! А будучи созданной в 2010 году, это не более чем ремесленная поделка…
- Не обижайте автора! – я взял старика за рукав и отвел в сторону.

- А что худого быть крепким ремесленником? – Николай Сергеевич пожал плечами. – Купят! И на стенку повесят. Не защищайте этого парня, он в защите не нуждается, он сознательно делает то, что делает.
- А вот я, – соврал я, – не так давно защищал вас, дорогой Николай Сергеевич. От одного весьма странного обвинения скорее морального толка.
- Любопытно-с!
- Некий наш общий знакомый, уж позвольте мне не называть его имени, сказал мне, что вы…
- Что я что? Срисовал у Тышлера своих «Комедиантов»? Настучал в шестьдесят третьем году на Юру Малютина, что он ведет подпольную студию? Жену свел в могилу? Еще! Еще!
- Нет, – сказал я. – Еще смешнее.
- Давайте, я слушаю!
- Полнейший абсурд. Он сказал, что вы – альфонс.
Старик захохотал. Потом посерьезнел:
- Любопытно узнать контекст.
- Пожалуйста. Я сказал, что вы Казанова или Синяя Борода. Вы ведь часто меняете молодых жен. А в ответ я услышал: «Он никакой не Казанова, он альфонс». Я чуть со стула не упал. Едва в драку не полез, так за вас обиделся! – снова приврал я.
Потому что уж очень сильно мне хотелось узнать, в чем там дело.
- Но ведь не полезли, в драку-то? – улыбнулся старик. – Вот и хорошо. Оно того не стоит. Тем более что я, в сущности, никакой не альфонс. Хотя внешняя схожесть, быть может…
Он задумался.
- Кто же вы? – настаивал я.
- Продавец счастья.
***
Мы отошли от прилавков с картинами и стояли у парапета набережной.
- Представляете себе, – говорил Николай Сергеевич, – живет где-то в провинции девушка. Молодая, способная, и, что немаловажно, из весьма и весьма обеспеченной семьи. Из богатой семьи, скажем уж прямо. Художница, как моя Маша. Или, как моя Лиза, искусствовед. Хочет завоевать столицу. А в столице у нее нет ничего – в наших кругах, я имею в виду. Ни знакомств, ни связей. И вот тут появляюсь я. Продавец счастья, то есть счастья в нынешнем понимании. Продавец удачи и успеха. То есть – связей и знакомств. Продавец вхожести в лучшие дома и гостиные. В тесные кружки единомышленников! Продавец интимной дружбы с журналистами, критиками, галеристами и музейщиками. Не просто продавец, а проводник, спутник, рекомендатель, больше того – муж! Такой знаменитый муж, как я! Да будь она просто дочка хоть какого олигарха или губернатора – она здесь все равно чужая. Не будет же она ходить, доставая из сумочки пачки долларов и распихивая нужным людям? Она ведь не знает, кто ей нужен. Да и не возьмут невесть от кого. Или хуже – возьмут и обманут. А ежели она со мной – другое дело.
- И все это вы им даете, так сказать, за красоту и молодость?
- Бог мой! – он посмотрел на меня с некоторой жалостью. – Немолодой человек, а такие глупости несёте, извините.
- А за что тогда? Что они вам взамен?
- С тех пор, как древние финикийцы изобрели деньги, ваш вопрос лишен смысла.
- Деньги?
- Да. Много денег. Побыть моей женой два-три года, получить этакий, что ли, бессрочный паспорт соответствия, этакий пропуск во все круги и кружочки – это дорого. Очень дорого! Но надежно. А деньги мне нужны. На жизнь, на уборщицу, на сына. Сын у меня полный обалдуй, к сожалению.
Он замолчал, добродушно глядя на меня сверху вниз; он был хорошего роста, я же говорил.
- Послушайте – мне вдруг захотелось проломить эту броню циничного самодовольства. – Послушайте, Николай Сергеевич… У вас их много?
- Не очень. Лиза третья, но мы скоро разводимся. Думаю, еще двух введу, так сказать, в круги… А потом, на прощанье, женюсь на самой богатой. И с нее сдеру вообще сумасшедшие деньги, чтоб сына обеспечить. Потому что она останется моей вдовой! Вы понимаете, сколько это стоит? – он подмигнул.
- Погодите, – настаивал я. – Вы никогда ни в одну из них не влюблялись? Вот так, вдруг, неожиданно? Молодая, красивая, тонкая, умная, нежная – а?
- Какой вы забавный!
- Кстати, а вы с ними…
- Бог с вами. Мне уже скоро восемьдесят! Хотя спим мы в одной кровати. Иногда даже чуточку… Самую-самую чуточку… Впрочем, стоп! Что-то я говорю много лишнего. Это старческое! – усмехнулся он. – А насчет влюбляться… У меня была всего одна настоящая любовь. Мне хватило. Это было очень давно. Страшно вспомнить.
***
У него вдруг потемнело лицо, и он, глядя не на меня, а на воду Москвы-реки, с усилием проговорил:

- Сорок пятый год. Маленький немецкий городок. Я прибыл туда на три дня раньше наших. Разведзадание. Я в немецкой форме. Красавец-офицер. И девушка, одна в брошенном доме. Красивая, как Лорелея. «Ihr goldnes Geschmeide blitzet, sie kämmt ihr goldenes Haar» - негромко продекламировал он пару строк из Гейне. – Мы были вместе три дня. Всего три дня. Целых три дня божественной, потрясающей, убийственной любви. На четвертое утро просыпаюсь от грохота и шума: наши ночью пришли. Наши ворвались в дом и уже ее лапают. А я на втором этаже, со шмайссером.
- И что? – спросил я.
- Закричал по-русски: «Отставить! Разведгруппа энской дивизии!», и из шмайссера пристрелил свою Лорелею… С тех пор, знаете ли, у меня насчет влюбляться как-то не получается, извините…
Он отвернулся и пошел вдаль по набережной, опираясь на резную трость, овеваемый дымом из большой гнутой трубки. Высокий, седой, трагически одинокий.
***
Я чуть не прослезился. Но тут же вспомнил, что он – тридцать первого года рождения. Значит, в сорок пятом ему было четырнадать лет. Тьфу! Старый врун.
А вдруг насчет «продавца счастья» он тоже наврал? Нет, это вряд ли. Хотя черт его знает. И вообще, что всё это значит?
Что это доказывает и показывает?
Как говорил химик Ярцев из чеховской повести: «Это только показывает лишний раз, как богата, как разнообразна наша русская жизнь!»
Оно и верно.