March 4th, 2021

Драгунский

рассказ случайного соседа

ФАМИЛИЯ

- Лет пять назад у меня был забавный разговор со случайным соседом по столику в одном павильоне на водах, – рассказывал Николай Петрович. – После второго стакана теплой сернистой водицы этот сосед поведал мне, что приехал слегка собрать себя в горсть – так он выразился – после одного долгого, сложного, изматывающего, но в итоге всё же успешного судебного дела. По словам его и особенно по тону я понял: он хочет, чтоб я его порасспросил хорошенько, то есть сочувственно и неторопливо. Так вот. Сказавши, что мне тоже случалось проходить через жернова юстиции, я спросил, что это был за процесс и с кем он судился – ежели, конечно, он желает рассказать хотя бы вкратце.
- Ну и что там было, если вкратце? – я понял, что теперь настала моя очередь расспрашивать.
- Вкратце! – засмеялся Николай Петрович. – Рассказ занял едва ли не два часа: он уселся поудобнее и начал, как говорится, «с яиц Леды». Рассказал, что вырос в хорошем русском городе. Губернском, то есть областном. В небогатой, но вполне обеспеченной семье. Любящая мать, добрая бабушка, и дед, который скончался, когда моему визави было всего четыре года, так что в его памяти реальный дедушка до полного неразличения смешался с фотографией, висевшей над комодом, застланным кружевной салфеткой, на которой стояла вазочка с иммортелями.
***
Николай Петрович тоже был моим случайным соседом по столику – но уже совсем в другом курортном городе, на другой санаторской веранде.
***
- С чем, с чем вазочка? – переспросил я.
- С иммортелями. Это цветы, засушенные, желтые, – объяснил Николай Петрович и продолжал: – Вот такие трогательные и отчасти старорежимные подробности сообщил мне этот внезапный собеседник. В санатории люди делаются разговорчивы, почти как в поезде в старое время.
- Кстати, он был стар, этот ваш собеседник?
- Бог с вами! Это я стар. Возможно, это я так вспоминаю. Скорее всего, слово «иммортели» он и не произносил, сказал просто – «с сухими цветами». Про эти цветы была какая-то история. Дедушка их подарил бабушке незадолго до своей смерти, а она их засушила и поставила в высокую синюю вазочку перед его портретом – так он это описывал. Да, он был заметно сентиментален. Но, повторяю, совсем не стар. Даже скорее молод. Уж во всяком случае моложе меня. Слегка за сорок. Совсем один.
С женою он развелся еще в ранней молодости. Рассказал, это был студенческий брак, влечение молодых горячих тел, которые только что выскочили из-под родительских крылышек; детей не было. Второй брак был тоже краток и неудачен – даже не дотащились до регистрации: сошлись, съехались, и через полгода расстались; то есть это был не брак, а попытка брака. После чего он оставил эти, как он выразился, затеи. Братьев и сестер не было тоже – ни родных, ни двоюродных.
Что же касается отца, то о нем в семье вообще не заходила речь. Когда мальчик был совсем маленьким, мама плела ему привычные небылицы про папу, который был военный разведчик, потому и фотографий нет. Военная тайна! И погиб где-то то далеко, то ли в Анголе, то ли в Афганистане – в какой-то горячей точке, как говорят у вас в России.
***
Именно «у вас в России» – так сказал Николай Петрович.
Он был эмигрант в третьем поколении: его дед, дворянин хорошего, старинного, чуть ли не княжеского рода, уехал в Швецию в сентябре семнадцатого, не питая никаких иллюзий насчет «музыки революции», которой упивались многие вроде бы неглупые люди. Уплыл на парусном катере за три николаевских червонца – через маленький, менее пятидесяти верст, пролив, отделявший от Швеции Аландские острова, которые тогда, вместе со всею Финляндией, еще формально принадлежали России. Вместе с ним родину покинула его беременная жена. В феврале восемнадцатого у них родился сын Петя – который, в свою очередь, в конце сороковых стал отцом Николая Петровича.
***
- Ну, а когда мальчик подрос, – продолжал Николай Петрович рассказывать о рассказе своего случайного собеседника, – когда он подрос, то история героически погибшего папы как-то сама собой утонула в молчании. Мальчик понял, что мама его обманывала; мама поняла, что мальчик все понял – и они к этому более не возвращались.
Мама умерла раньше бабушки. Потому что смертельно устала от своей доброты.
- Это он сам так красиво выразился? – спросил я Николая Петровича.
- Представьте себе, да. Вернее, не он, а его бабушка. Бабушка сказала: «Бедная, она устала от своей доброты». Наверное, это было правдой. Мама была добра ко всем: к прохожим, к подругам, к собакам и кошкам. К птичкам на балконе, и к соседям сверху, от которых падали окурки в птичью кормушку. Мама всегда улыбалась, всем улыбалась, кивала, говорила «да, да, ничего, что вы, что вы, мне даже приятно!», никогда не сердилась, не обижалась, всегда всех понимала и оправдывала.
Мама была очень красивая, с тонким нежным лицом, но потом стала будто восковая; ее добрая улыбка застывала и становилась страшной. Мальчик боялся, когда мама так мертво улыбалась. Боялся за маму – и не напрасно: однажды вечером она прилегла на диван у телевизора, а когда он вошел в комнату из кухни, у нее в открытых глазах бессмысленно отражался потолок. Вот тогда-то бабушка и сказала: «Танечка, бедняжка, устала от своей доброты», и непонятно было, восторгается она дочкиной добротой или жалостливо презирает ее.
- Долго ли, коротко ли, – продолжал свой пересказ Николай Петрович, – но, разбирая мамины сумочки, портмоне и шкатулки, мальчик нашел фотографию обаятельного мужчины средних лет. Вальяжный, даже красивый, с веселыми глазами из-под кудрявой пряди, упавшей на лоб, всей своей фигурой очень артистичный – он был сфотографирован сидя на диване, положив ногу на ногу и привольно отставив в сторону руку с папиросой. Но главное – он был поразительно похож на мальчика! Настолько похож, что мальчик даже вздрогнул. Хотя он был к тому времени уже вовсе не мальчик, он был уже выпускник местного инженерно-какого-то института. Тем яснее было видно сходство. Потому что они – тогдашний человек на фото и нынешний юноша – были ровесниками. Вы поняли, что я имею в виду? – уточнил Николай Петрович.
- Понял прекрасно, – сказал я. – Этот ваш собеседник был в том же возрасте, что и тип на фото, так?
- Так, так, – покивал тот. – Итак. Бабушка молчала, хороших подруг у мамы не было, так что спросить было не у кого. Потом бабушка скончалась, но он все продолжал искать. Это было очень трудно, невозможно трудно. Даже в таком сравнительно небольшом городе. Ну что значит в небольшом? В этом городе населения более полумиллиона человек.
- А вы знаете, что это за город? – спросил я.
- Разумеется! Он мне сказал.
- Ну и? – мне стало любопытно.
- Ах, да какая разница! – взмахнул рукою Николай Петрович. – Я о другом! Я о том, как трудно искать человека по фотографии. Все равно что в старое время, в «доцифровую», так сказать, эпоху – искать человека в телефонном справочнике, имея только его номер телефона. Кстати говоря, все попытки забить фото в Гугл ни к чему не привели: очевидно, этот импозантный красавец не был прямо такой уж знаменитостью.
***
Дурацкая история, думал я. – Впрочем, каждый по-своему с ума сходит. И мой сегодняшний визави, и тот человек, о котором он с таким странным интересом рассказывает.
Меж тем Николай Петрович продолжал:
***
- Но в конце концов он его нашел. Выяснил его фамилию. Белорецкий! Ах, Белорецкий! Он повторял это слово, смаковал его, как знаток смакует драгоценное вино, как ребенок медленно ест редкое лакомство, стараясь продлить удовольствие. Сам Белорецкий! Да, это был житель их города. Скончавшийся всего два года назад, ах, какое несчастье, они же могли встретиться, поговорить, вот ведь злая судьба. Кстати говоря, – уточнил Николай Петрович, – он так и не сказал, чем его покойный папаша занимался. Ну, я и не расспрашивал.
- Хотя это интереснее всего, – сказал я.
- Мне было не до расспросов!  – воскликнул Николай Петрович. – Я проглотил язык, я сделал покерное лицо, когда он воскликнул «Белорецкий». Потому что это моя фамилия! Потому что я тоже Белорецкий, или он тоже, какая разница, хотя ни я, ни мои родные никогда не жили в том городе, откуда он родом.
Однако теперь ему предстояло доказать себе и, главное, родственникам покойного отца, что он настоящий Белорецкий. В конце концов он добился своего. Нашел свидетелей, предоставил анализы, прошел несколько судов, и самое главное – подписал отказ от всех имущественных требований, от всяких посягательств на наследство. Ему нужна была только фамилия. Фамилия и только. Некий парадоксальный статус: «законный незаконный сын». Но с фамилией! Чтоб Белорецкий! Он этого добился.
- Рад за него, – сказал я.
***
Мне, честно говоря, уже слегка наскучил этот рассказ.
Да и вообще была пора идти.
***
- Ну и вот и хорошо, – вздохнул Николай Петрович. – Он распрощался со мною, я крепко пожал ему руку, поздравил с этой, так сказать, победой в жизненной битве.
- Хорошая история, – и я взялся за ручки кресла. – Спасибо!
- Погодите! – он поднял палец. – Дайте досказать. Лет пять назад я приехал в Россию по делам фирмы, в которой я иногда консультирую. Как раз в тот самый город, какое совпадение! И решил разузнать, кто же этот прекрасный господин Белорецкий, незаконный отец моего давнего случайного собеседника.
- Я весь в нетерпении! – улыбнулся я в ответ.
- Но странное дело, – сказал Николай Петрович. – Никто его не знал. Почти никто. Я-то сначала думал, что это какая-то пускай местная, но знаменитость! Или какой-то местный магнат. Так сказать, grand seigneur губернского уровня. Но нет. Но мне стало интересно, и я предпринял усилия… Он оказался всего лишь режиссер детского театра. Причем не главный. Один из режиссеров. Правда, красавец. Но более ничего. Его постановки особого успеха не имели. Но уж зато красавец! Великий бабник городского масштаба, тем и знаменит. Тоже мне, папаша! Но мой собеседник, этот мой новообретенный Белорецкий – был счастлив. Ему казалось, что он выиграл важнейшую ставку.
- Зачем ему это было надо? – спросил я.
- Вы неважный психолог! – парировал Николай Петрович. – Но я вам объясню безо всякого Фройда. Безо всякого «Familienroman der Neurotiker». Каждому человеку нужна родословная. Первоначальная точка опоры. Хотя бы кочка на плоской равнине жизни, куда можно поставить ногу, чтобы оттолкнуться и бежать дальше… Вы понимаете? Он нашел этот уступ, этот упор! – Николай Петрович даже постучал ногой по каменному полу веранды, где мы сидели. – Теперь он счастлив! Нет, вы понимаете?
- Понимаю. Теперь осталось понять, откуда у него эта княжеская фамилия?
- Княжеская? – засмеялся Николай Петрович. – Никаких князей Белорецких в природе нет и не было. Есть город Белорецк, двести верст от Уфы. Мы оттуда. Мой прадедушка Кирилл Макарович Кошкин, служил в полку, где был у него однофамилец. Посему и стали его звать Кошкин-Белорецкий. Двойная фамилия и к деду перешла, а уж в Европе двадцатых годов, особливо в Германии, когда кругом такая инфляция, купить княжеский, так сказать, сертификат – плевое дело!
- Но вы ведь все равно дворянин? – глупо спросил я.
- А вы-с, милостивый государь? – и Николай Петрович поднял брови, изображая нечто вроде сословной спеси.
- Никак нет-с.
- Вот и славно. А вот и самое забавное: настоящая, то есть прежняя фамилия моего знакомца, была, как ни смешно, тоже Кошкин.
- Вы родственники?
- Не думаю, – сказал Николай Петрович, вставая и озираясь, глядя на променад над узкой мелкой рекой и ряды разноцветных отелей на том берегу. – Нет, не думаю. Велика Россия, и много Кошкиных гуляет по ее задворкам.
Драгунский

заметки и выписки

КО ДНЮ ПИСАТЕЛЯ

Вчера, 3 марта, оказывается, был Всемирный День Писателя. В честь этого события хочу поделиться некоторыми заметками и выписками.
***
Один писатель сказал:
«Мне бы, например, было обидно, если бы меня читали только девушки».
А мне бы – ни капельки.
Наоборот, я был бы очень рад. Девушек больше. Девушки чувствуют тоньше. И потом, девушки заставят парней прочитать своего любимого автора. Ну, или парень сам поинтересуется – в кого это так впилась его девушка?
***
Писатель – это не старик, который пишет завещание!
Говорят, что Катаев своим рассказом «Уже написан Вертер» поставил крест на своей советскости. Ага. То есть небольшой текст о «плохих чекистах», написанный в возрасте 82-х лет, как бы денонсирует все советско-коммунистическое, написанное ранее?
Ну уж нет. Литература - не завещание, где последний вариант отменяет все предыдущие. Писатель отвечает за всё написанное им за всю его жизнь.
Или ни за что не отвечает! Мне так гораздо больше нравится.
***
Говорят: «Писатель должен писать, а не делать заявления».
В общем-то, верно. Лудильщик должен лудить, военный должен стрелять, и уж всякому ясно, чем должен заниматься юстировщик гироскопов.
Писатель – такая же профессия, как и все остальные. Сочинение романов или стихов не требует высказываться по любому поводу, а тем более – играть роль народного трибуна.
Но писательство (как и слесарное дело, как и военная служба) не дает никакого особого оправдания для тех, кто жмурится, затыкает себе уши и прикусывает язык.
Вдруг может наступить момент, когда горделивое «я занимаюсь литературой» будет слишком похоже на простонародное «а мы чо, а мы ничо» и даже на ледяное «я выполнял приказ».
***
«Должен ли писатель быть добрым?
Толстой и Достоевский были злые, Чехов натаскивал себя на доброту, Гоголь – бессердечнейший эгоцентрист. Один добрый человек – Короленко. Но зато он и прогадал как писатель».
(с) К.И. Чуковский, 1927
***
Если в России есть главный писатель, то должен быть и его заместитель. Я его нашел, нашего замглавписа. Это Чехов!
«Однажды он сказал:
- Поднимаюсь я как-то по главной лестнице московского Благородного собрания, а у зеркала, спиной ко мне, стоит Южин-Сумбатов, держит за пуговицу Потапенко и настойчиво, даже сквозь зубы, говорит ему: «Да пойми же ты, что ты теперь первый писатель в России!»... И вдруг видит в зеркале меня, краснеет и скороговоркой прибавляет, указывая на меня через плечо: “И он...”»
Еще:
«Однажды, читая газеты, он поднял лицо и, не спеша, без интонации, сказал:
- Все время так: Короленко и Чехов, Потапенко и Чехов, Горький и Чехов».
(с) И.А. Бунин, О Чехове.
Да и сейчас так: Достоевский и Чехов, Толстой и Чехов, даже Бунин и Чехов...
***
В 1980-е годы один писатель, написавший роман о заводской жизни, рассказывал, что ему позвонили из Союза писателей и сообщили:
- Поздравляем, вы теперь флагман рабочей темы!
- Кто-кто?
- Флагман рабочей темы в современной советской литературе, вас утвердили в ЦК КПСС, нам была телефонограмма.
- И что мне за это? Как насчет гонораров, переизданий?
- Не знаю… – растерялся человек на том конце провода.
- Что же, выходит, мой фрегат даром будет зарываться бушпритом в пенистые волны мещанства?
- Каким бушпритом?
- Ну, раз вы простых метафор не понимаете, то идите на...
И бросил трубку.
***
Один советский писатель написал повесть про молодого фотографа. Вот этот фотограф сидит на бульваре и ждет девушку. Свидание у них.
Итак:
«По аллее шла Зина. Издалека увидев ее, Сергей тут же вытащил свой аппарат».
***
У советских писателей в некрологах бывали вот какие определения:
член Литфонда; член Союза писателей; известный; выдающийся; крупнейший; великий. «Великими» были названы Горький и Шолохов. Еще «великими» были композитор Шостакович и скульптор Вучетич. Титул «крупнейший» перестал употребляться еще в 1930-е.
Бывали прибавки: известный писатель и общественный деятель. Выдающийся писатель и борец за мир. «Членом Литфонда» умер Пастернак. «Выдающимся советским писателем и борцом за мир» – Корнейчук.
Важно еще было, где публиковался некролог. Кто-то сказал Михаилу Светлову:
- Смотри, такой-то был в полном порядке, а умер как-то незаметно, в «Вечерке».
Светлов ответил:
- Ну, ты-то, старик, умрешь как минимум в «Известиях».
Пушкин, кстати, умер всего лишь в «Русском Инвалиде». Зато там было написано «Солнце нашей поэзии закатилось». За это цензор и издатель получили по шапке.
***
У одного писателя умерла жена.
Тоже писательница, кстати, но это не так важно. Писатель страшно горевал. Просто, можно сказать, впал в самую настоящую депрессию. Почти ничего не ел, лежал на диване лицом к стенке, на все уговоры отвечал рыданиями. В общем, таял на глазах, время от времени поговаривая о самоубийстве. Дело происходило на глазах его родных и близких, и они очень боялись за него, поскольку жили с ним в одной квартире: жизнь тогда такая была
вроде отдельная трехкомнатная квартира, а живут там человек пять самое маленькое. Месяц прошел. Родные и близкие очень измучились. Тем более что писатель перестал бриться и стричься, и с каждым днем выглядел все страшнее.
Наконец, к нему позвали парикмахера. Это был знаменитый Моисей Маргулис, работавший в Доме Литераторов, герой многочисленных баек и анекдотов.
Маргулис пришел и стал уговаривать безутешного вдовца побриться и подстричься, приводя разные примеры, в том числе из военной жизни. Бойцы, дескать, в окопах, под обстрелом, и то брились! Короче, уговорил. Окутал простынкой, взбил пену. И вот, когда процедура закончилась, Маргулис поднес ему зеркало. Тот скорбно взглянул на свое отражение и сказал слабым стонущим голосом:
- Моисей Михайлович... Вы забыли... Подбрить левый висок... Вот здесь...
Маргулис подбрил ему левый висок, собрал свои инструменты, вышел из комнаты и шепнул родным и близким:
- Жить будет!
***
«Это ужас, сколько развелось теперь писателей, это просто ужас! – сказал граф Лев Николаевич Толстой. – И как мало имеющих право писать! Я не говорю о вас, я не читал ваших вещей, но я не понимаю, зачем так много пишут!
- Что меня касается, – ответил я, – то, может быть, я и очень плохо пишу, но если, несмотря на то, мои вещи принимаются и печатаются, значит, они хоть куда-нибудь, хоть для чего-то пригодны.
- Да как же не принимать и не печатать, – возражал граф, – когда теперь даже о всяких пустяках удивительно хорошо пишут! Как ловко теперь барыни пишут! Множество барынь пишет теперь. До чего развита в наше время техника – уму непостижимо! У Достоевского никогда такой техники не было, какая теперь у барынь. И до чего длинно пишут… Ужас! Как начнут писать какую-нибудь вещь, так могут ее до бесконечности писать».
(с) Алексей Мошин* (1901)
___
*страшно подумать, но я был знаком с его сыном, знаменитым (сербским) палеографом Владимиром Алексеевичем Мошиным.