?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

ПОД СЕНЬЮ ДЕВУШЕК В ЦВЕТУ

Чуть больше ста лет тому назад, в 19** году, один не очень известный художник написал знаменитую картину – «Девушка в шляпке с цветами»: на солнечной веранде в плетеном кресле сидит его двоюродная сестра семнадцати лет. Нога на ногу, голые коленки, шелковое платье, римские сандалии по тогдашней моде, каштановые волосы падают на плечи, чуть запрокинутая голова, улыбка или даже смех, а большие темные глаза прячутся в тени от шляпки, к которой приколот букетик. От этого их взгляд становился загадочным, тревожным, задающим какой-то опасный вопрос. Эти пристальные глаза, светящиеся в тени соломенной шляпки, составляли странный, но притягательный контраст со светлым, молодым, чистым и беззаботным обликом девушки. Наверное, поэтому картина и стала знаменитой.
О ней писали критики, на выставках перед ней толпились зрители, она сразу разошлась в тысячах фототипий и копий – и настенных, и уменьшенных до квадратика почтовой марки, и увеличенных до размера огромной витрины в каком-нибудь парикмахерском салоне.
Девушка вдруг тоже стала знаменитой. Ее узнавали на улицах, говорили комплименты, целовали ручки, дарили букетики – в точности такие, как на той картинке, на шляпке. Слегка опьянев от такой популярности, она почему-то решила стать художницей. Как её кузен, в которого она, возможно, была чуточку влюблена. А может быть, вовсе даже и не чуточку.
Да, кажется, так оно и было. Она, как тогда говорили, была своенравная и взбалмошная особа. Художник этого побаивался. Ему, человеку хоть и молодому, но семейному и трудолюбивому, не нужен был роман с юной легкомысленной кузиной. Поэтому он отказался преподавать ей живопись, как она ни просила. Но дал ей денег, чтобы она поехала в столицу союзной страны, заниматься у знаменитого мэтра, своего старшего друга и отчасти учителя.
Он послал мэтру письмо, мэтр ответил согласием и поручил одному из своих новых учеников встретить девушку на вокзале.
Она была счастлива столь удачному стечению обстоятельств, и уезжала с искренней мыслью посвятить три-четыре года живописным студиям.
***
Но, как мы уже знаем, она была девицей своенравной и взбалмошной.
Прямо на перроне она влюбилась в того юношу, который ее встречал. Посмотрела ему в глаза своим таинственным взором, и они поехали не в ателье к мэтру, а в меблированные комнаты недалеко от вокзала. А наутро – в ратушу, потому что она была социалисткой и противницей церковного брака.
С занятиями живописью как-то не задалось – уж больно молоды и счастливы они были. Довольно скоро они прожили деньги, которые ей дал кузен, месяц поголодали, но потом ее молодой муж устроился счетоводом в банк, тут же стал серьезным и положительным господином, и потребовал, чтобы она изменила прическу и не носила широкополых шляпок с цветами. Потому что снимки с этой картины торчали буквально повсюду – и ему не хотелось, чтобы люди узнавали в его жене вот эту девчонку в платье выше колен, которая улыбается со всех обложек и упаковок. Кстати говоря, эти копии часто опошляли оригинал – в ту или в иную сторону. Получалась либо чистая беззаботная девочка, либо порочная юная кокотка. Ей не нравилось ни одно из этих обличий, а большая, дорогая цветная фототипия, подаренная кузеном, хранилась у нее в чемодане. Поэтому она без долгих разговоров подстриглась, сделала гладкую челку и привыкла к береткам.
***
Ей скоро прискучил этот брак. Она удивлялась, как это она смогла молниеносно влюбиться в такого простенького мещанина – но вместе с тем не понимала, почему этот пылкий и искусный любовник так быстро ей опротивел. Помогла война: серьезный счетовод погиб в первый же месяц, и она получила скромную вдовью пенсию в свои двадцать лет.
Она написала на родину, своему двоюродному брату – с просьбой напомнить о ней мэтру, но, возможно, и с некоторой надеждой. В ответ получила высохшие рыдания жены кузена: «его больше нет!». Да, бумага была в следах от пролитых слез, некоторые буквы расплывались. Зиночка, жена кузена, любила красивые и загадочные жесты. Для вящей понятности было повторено по-французски: «il n'existe pas!».
Она поплакала полчаса, но потом выпила чашку чаю, куда налила полрюмки рома, и почувствовала стыдную, но блаженную легкость: смерть двоюродного брата освободила ее от тяжести неисполненного желания.
***
Потом она написала мэтру.
Ему было уже за семьдесят. Возможно, у него уже начиналась старческая деменция. Во всяком случае, он не удивился, что назначил ей приехать почти три года назад, а она явилась только сейчас. Тем более, что она объяснила – ее родина очень-очень далеко, и поезда оттуда идут очень-очень долго. Он позволил ей жить в его ателье, называл ее своей ученицей, но скоро дело обернулось так, что она прогнала его маршана и взяла всё в свои руки. Мэтр прожил еще двадцать лет – до девяноста трех. В день его смерти ей исполнилось сорок.
Пока мэтр был жив, она всерьез считала его великим художником – как же иначе жить с творцом и служить ему? – но потом поняла, что он был всего лишь мил и неплох. Продала все его картины, сдала в аренду ателье, купила удобную квартиру в приличном районе, а остальные деньги положила в надежный банк под небольшой, но ощутимый процент.
***
Прошло еще пять, а может быть, десять лет. Она вела размеренную и здоровую жизнь: гуляла в парке, читала книги, выбирая их по совету газетных обозревателей, пыталась писать мемуары, но ей не хватало терпения и интереса к собственной жизни. «Когда-нибудь потом», - думала она.
Рядом с нею, в соседнем, таком же солидном доме, жил некий господин лет пятидесяти пяти или более. Он был владельцем небольшой, но доходной типографии, которая печатала детские книжки, сказки о рыцарях и принцессах, драконах и баронах. Высокого роста, сумрачный, в тяжелых очках, с седой квадратной бородой, он часто кивал ей, встречая ее на тротуаре или в магазине. Однажды в кафе он подсел за ее столик. Разговорились. Он рассказал ей о своем предприятии, и даже вытащил из портфеля и показал две свежеотпечатанные книги.
Она полистала их, поохала, сказала, что это очень мило. Цветные картинки, картуши, виньетки, все тщательно отрисованное и аккуратно раскрашенное, лица рыцарей и эфесы их шпаг можно было долго рассматривать. Наверное, детям это было интересно, оттого типография и процветала. Но она видела, что искусства тут нет ни на сантим. Недаром она смогла понять, что мэтр, ее бывший супруг и повелитель – по существу никто, общий поток, масса, нечто сродни глине или тесту.
Тем не менее с этим господином они сдружились. Однажды она пригласила его к себе на чашечку кофе, подала к кофе коньяк и конфеты, и прямо сказала, что видит его симпатию и сама испытывает таковую. А поскольку они оба немолоды и одиноки, то могли бы скрасить друг другу те годы, которые им оставила судьба.
Она всегда говорила точно и по существу. Тридцать лет назад на вокзале она сразу сказала ученику мэтра: «ну к черту эту живопись, поедем куда-нибудь». А когда мэтр, гладя ее по колену, забрался своим длинным костлявым пальцем чуть выше, сказала: «только в качестве законной жены и наследницы всего».
Господин чуть покраснел, почесал свою короткую седую бороду, поцеловал ей руку, огляделся и вдруг попросил, чтобы она убрала «вот это», как он выразился.
Она обернулась. На стене висела та самая картина, «Девушка в шляпке с цветами», то есть не сама картина, а хорошая цветная фототипия, подарок автора, то есть покойного двоюродного брата. Сама картина была в каком-то известном музее, то ли в России, то ли в Британии.
Она спросила: «Отчего так?» Он мрачно ответил: «Я был бы счастлив с вами, но она мне мешает». «Но это всего лишь картинка! В чем дело?»
***
Он рассказал ей историю настолько странную и безумную, что она пожалела, что пригласила его к себе и – если называть вещи своими именами – и сделала ему предложение. Наверное, зря. Кажется, он был нездоров душевно.
Разговор шел, разумеется, по-французски. Он сказал, что уже много лет был – и, честно говоря, посейчас остается – влюблен в эту картину. Он уже не понимает, во что или в кого – в картину или в девушку, изображенную на ней. Когда он увидел ее впервые, он разлюбил свою жену. Попытался жениться еще раз – неудачно. Эта картина все время стояла у него перед глазами. Его чаровала эта проклятая раздвоенность, - рассказывал он, отвернувшись от картины и нарочно глядя в окно. О, это страшное сочетание девичьей чистоты её лица, платья, цветов – и рокового, низменного влечения в её глазах! Он сказал, что даже не мог завести себе подружку или спать с проститутками. В милой благовоспитанной девушке из хорошей католической семьи он тут же видел похотливую распутницу, а в уличной шлюхе или порочной богемной нимфоманке – чистое, невинное, радостное дитя. Это ужасно. И вот теперь, когда он, впервые за столько лет, наконец встретил красивую, умную, добрую, во всех отношениях достойную женщину – эта проклятая картинка встала между ними…
- Okhouyette, bliade! – громко сказала она.
- Pardon? – не понял он.
- Ceci est en russe, - объяснила она. - Cela signifie: la vie est incroyable.
- Oui, - сказал он, а в уме добавил: - Kazhetsa, ona menia ne ouznala.

Comments

i_crust
Apr. 14th, 2019 09:45 am (UTC)
но кто, кто это?
clear_text
Apr. 14th, 2019 09:55 am (UTC)
я же говорю - "почти". Есть только прототипы фрагментов.
Серов послал свою кузину ("Девушка, освещенная солнцем") учиться живописи во Францию, дал денег. Мэтр отрядил своего ученика - встретить ее и проводить до места. Но она влюбилась в этого паренька прямо тут же, в Париже на вокзале... и до мэтра не доехала.
Остальное мои вымыслы-домыслы.
idelsong
Apr. 14th, 2019 10:46 am (UTC)
Я знаком с ее пра-, пра-пра-, и пра-пра-правнуками и внучками.
clear_text
Apr. 14th, 2019 02:42 pm (UTC)
здОрово!