Драгунский

как хорошо в уютненьком жж!

О МЕРЗОСТИ

Сегодня чуть было не пожалел, что снова стал вывешивать рассказы в милом добром уютном ЖЖ (который, конечно, не сравнишь с ФБ).
Получил порцию мерзости.
Рассказываю. Днем опубликовал юмористический диалог про ученицу и учительницу.
В ответ - замечательный комментарий от некоей https://teffita.livejournal.com/
Сначала она мне рассказала, что эту якобы "блоху" у Пушкина нашел не я, а Барабтарло, а я на него даже не сослался; а главное, что никакой "блохи" нет, ибо слово "запер дверь" значило совсем не то, что сейчас, а просто "закрыл, затворил".
Да, разумеется.
Но не было замечено одно: это не я нашел "нестыковку у Пушкина" - а моя героиня, школьница, и радостно притащила свою находку в школу, а учительница ее высмеяла.
Еще раз: это не Д.Драгунский утверждает, а его персонажи спорят!
Но читательница не поняла этой простой вещи и начала уличать автора в ошибках его героев.
Ну ладно. Не впервой автору отвечать за своих персонажей - это, увы, повсеместное явление.
Но вот нечто интереснее. Г-жа teffita пишет:
"Понимаете, ваш отец был изумительным писателем. Замечательным, настоящим, и он будет всегда любезен народу, и чувства добрые будет пробуждать, и назовет его всяк сущий в этой стране язык. Но вторично заваренный генетический чай - это уже, извините, не то, это уже спитой чай".
На мой взгляд, такие слова про "вторично заваренный генетический чай" - мерзость.
Если читателю не нравятся мои сочинения - он вправе писать об этом со всей резкостью. Но упоминать "генетический чай" - гадко.

Гадко еще и потому, что правила "уютного ЖЖ" подразумевают анонимность. Я ничего не знаю про г-жу teffita. Но она знает про меня всё. Потому что у меня написано в профиле, как меня зовут. Она знает про моего отца, а если захочет, может узнать и про маму, брата и сестру, дочь, жену и друзей. Потому что я человек не секретный. Дело даже не в том, что я публичный человек - а в том, что никогда, даже будучи школьником, не секретничал, не прятался, не скрывал свое имя...
Я думал, что "уютность жежешечки", дающей возможность анонимности, подразумевает некие правила приличия. То есть если твое имя скрыто, но ты знаешь имя, биографию, родственников своего корреспондента или оппонента - не злоупотребляй этим!
Я ответил этой даме и ждал извинений более часа. Дождался издевательского: "по-христиански прошу прощения, поскольку вам это неприятно". То есть эта дама считает себя правой по существу, но просто досадует на причиненные неудобства.
Поэтому ее приходится забанить и опубликовать это письмо.

Драгунский

в начале жизни школу помню я

ДРАМА НА УРОКЕ

НАСТЯ: Нина Павловна, а вот у Пушкина в повести "Выстрел" есть нестыковка!
НИНА ПАВЛОВНА: Где?
НАСТЯ: Да вот! Граф рассказывает: "я запер двери". Изнутри запер, там у него дуэль с Сильвио! А через полминуты - "двери отворились, вбежала Маша". Не бьется!
НИНА ПАВЛОВНА: Что не бьется?
НАСТЯ: Как это двери отворились, когда граф их запер?
НИНА ПАВЛОВНА (устало): Маша их просто выбила.
НАСТЯ: Чем?
НИНА ПАВЛОВНА: А вот ты чем стала бы дверь выбивать?
НАСТЯ (шепотом): Жопой...
НИНА ПАВЛОВНА: Вот и Маша жопой!
НАСТЯ: Правда?
НИНА ПАВЛОВНА: А то!
*** Настя тихо плачет ***
Драгунский

ах, начало девяностых, жить в Москве легко и просто

ВСЕ ОЧИЩАЕТ АРОМАТ

Один не очень молодой человек, Коля Данилов его звали, ждал свою знакомую Катю Андрусевич около выхода из метро «Кропоткинская». Было лето. Был девяностый год. Еще работал бассейн «Москва».
Коля Данилов на той неделе приехал из Хельсинки. Там была конференция по ядерному разоружению, а он был сотрудником фонда «За открытый мир». Коля первый раз в жизни побывал за границей и был полон впечатлениями. Тем более что в Москве, несмотря на весь ветер перемен, был еще полнейший Советский Союз. В смысле кафе, автомобилей, как одеты прохожие, и кругом плакаты «Перестройка – это возрождение ленинского облика социализма!».
Катя вышла из метро, красивая, стройная, в тонком желтом платье с синими цветами. Она тоже была не слишком молодая, но для Коли как раз. Она ему очень нравилась.
Коля бросился ей навстречу, они по-дружески легонько обнялись. Он ей тут же преподнес сувенир – сине-желтую коробочку мармелада. «Цвета шведского флага, объяснил он. – Там у них всего десять процентов шведов, но они их очень уважают. Все вывески на двух языках. И вот прямо тебе к платью, смешно, правда?».
Она спрятала мармелад в сумочку и чмокнула Колю в щеку.
Прошлись по бульвару. Коля рассказывал, как там было в Хельсинки. Улицы, трамваи, заседания, гостиница, пиво и вообще. Дошли до памятника Гоголю, до того места, где фонари с толстыми железными львами на тумбах. Сели на скамейку.
Катя открыла сумочку и достала маленький узкий замшевый футляр. Вынула оттуда длинный, похожий на пробирку, флакончик духов. Сняла крышечку.
- Ого! – сказал Коля.
- Наташа Каплина подарила. Из Франции привезла, - сказала Катя; наверное, специально показала, чтобы Коля не слишком хвастался своей Финляндией.
- «Шанель»? Или «Ланком»? – спросил Коля.
- Ты что! – засмеялась Катя. – Читай! «Дювернье де Куасси». Слыхал? То-то. Очень редкая марка, между прочим. Дорогая и модная.
- Дай понюхать, - сказал Коля.
- Сейчас.
Катя нажала на колпачок флакона и слегка побрызгала себе на голову и шею. Потом вытянула левую руку и чуть пшикнула себе на запястье, на то место, где под тонкой смуглой кожей были нежные синеватые жилки. Помахала рукой в воздухе и протянула руку Коле – он как раз сидел слева от нее.
Коля нежно взял ее руку, уткнулся носом в ее запястье, и вспомнил, как сошел с поезда в Хельсинки, и как его сразу окутал чудесный, никогда не чуянный запах, аромат и свежесть. Чем пахло на наших советских вокзалах? О, этот за полверсты слышный запах вокзала! Запах креозота, которым пропитывают шпалы, запах горелого масла из колесных букс, дымок кипятильников, потный кисловатый запах толпы, и застарелая аммиачная вонь из вокзальных сортиров.
А тут – вернее, теперь уже там, в Хельсинки – как будто бы все кругом было сначала тщательно вымыто, а потом сбрызнуто каким-то приятным, свежим, нежным, ненавязчивым, но ощутимым одеколоном. Запах чистоты и свежести. Запах благополучия. Запах радости, бодрости и даже, наверное, счастья. Коля вспомнил, как он остановился, покрутил головой, вдохнул в себя этот запах поглубже, насладился им. Точно такой же запах был в здании вокзала, и особенно в туалете, где все сверкало, блестело и пахло все той чистотой и свежестью.
Он тихонько, почти незаметно прикоснулся губами к Катиному запястью, к теплым голубым жилкам, и еще раз вдохнул этот чудесный запах.
- Нравится? – спросила Катя.
- Очень! – сказал он. – Чудесно! Просто как в Хельсинки в туалете на вокзале.
- Ты что, дурак? – она отдернула руку.
- А что? Знаешь, как там пахнет? – растерялся Коля. – Вот почти как эти духи. Очень хороший запах. Нет, правда, хороший… Ты что?
Катя дрожащими руками засунула флакон в замшевый футляр, бросила в сумочку, вскочила со скамейки и пошла назад, к метро.

- Катя! Обиделась? - Коля догнал ее. – Ну, извини!
- Все настроение мне испортил! – крикнула она и пошла быстрее.
- Катя!
- Отстань!
***
Так и не помирились.
Может, оно и к лучшему. В начале девяностых Коля стал торговать металлом, быстро и сильно разбогател, а потом его нашли застреленным в роскошной пятикомнатной квартире, где он жил один. Хотя говорили, что на самом деле это был не он, а специально вымытый, красиво одетый и потом убитый бомж. Но так ничего и не доказали. А Катя стала известным репетитором по английскому языку и живет честной, трудовой, вполне обеспеченной, но скучной жизнью.

Куда им было вместе?
Драгунский

письмо в редакцию

ОБМЕН. НО СОВСЕМ НЕ ПО ТРИФОНОВУ

Дорогая редакция!
Мы с моим мужчиной уже много лет состоим в «гостевом браке».
У нас у каждого есть хорошая отдельная жилплощадь, в хороших районах.
Я живу на Второй Фрунзенской улице, а он – на Кутузовском проспекте, в самом начале.

Мы встречаемся то у него, то у меня.
Но вот идут годы, ему уже 73 года, а мне 69, и нам бывает трудновато встречаться чисто территориально. Встал вопрос, как бы нам оказаться поближе друг к другу. Мы начали думать насчет съезда. Я подобрала ему квартиру буквально через дорогу от себя, в переулке Хользунова, у метро «Фрунзенская», и предложила ему поменяться туда. В смысле, продать свою квартиру и купить ту, которую я ему нашла.

А он в ответ сказал, что не хочет уезжать с Кутузовского, и что он подобрал мне квартиру на набережной Тараса Шевченко, вообще рядом со своей.
Но я боюсь, что там будет шумновато (так-то у меня все окна во двор) – и вообще мне в мои годы не хочется менять обжитого места. Я ему это объясняю, а он – ни в какую, и выставляет точно такие же аргументы. Да еще говорит, что он старше, и что я должна это учесть. Ну и подумаешь! Четыре года – не такая уж разница.
Мы даже начали ссориться, впервые за двадцать два года прекрасных отношений! Как обидно – дети выросли, внуки тоже, и мы могли бы пожить друг для друга в близком соседстве. А он уперся. Ну что ему этот Кутузовский! Как ему объяснить, что наш район не хуже, у нас есть прекрасные парки – и рядом клиники Сеченовского медицинского института! Это ведь тоже важно!
Обидно будет, если мы расстанемся из-за такой ерунды.
Что нам делать?

Драгунский

истинное происшествие, рассказанное главной героиней

О ГОРДОЙ НЕРЯХЕ ЗАМОЛВИТЕ СЛОВО!

К одной девушке пришел ее молодой человек. Не просто так пришел, сами понимаете, а с целью переночевать. Она его сама пригласила, потому что они были в отношениях, уже довольно давно.
Вот они сначала сели поужинать, а потом молодой человек взял свою и ее тарелку, и вилки тоже, и понес в раковину. А она в комнату пошла. А он стал тарелки мыть. Моет себе и моет.

Она ему кричит из комнаты:
- Ты чего там закопался?
То есть намекает, что она его уже ждет.
А он в ответ:

- Сейчас посуду домою! У тебя тут ведь полная раковина! Наверное, дня за три скопилось... Сейчас, пять минут!
Это он, конечно, зря сказал, про полную раковину.
Она прибежала в кухню вся голая, и говорит:

- Что это, блядь, за молчаливые упреки? Посуда скопилась, говоришь? А может, тебе не нравится, что у меня плита грязная? Или что котам лотки давно не меняла?
Он растерялся от такого напора, и говорит:
- Я, собственно, могу и плиту помыть, если надо...
- Не надо! – закричала она. – То есть я неряха, да? Да, блядь, я неряха! Еще раз повторить? Не-ря-ха! Вот такая, какая есть, понял, ты? И не смей мне делать замечания! Тем более таким мерзким манером, исподтишка упреки, типа «дай я тебе плиту помою!» – передразнила она.

Тут и он разозлился.
- А котам-то лотки пора поменять! – захихикал. – Ой, пора!
- Ах, так?
- А что, не так? – и носом нарочно потянул и сморщился.
- Ну и вали! – сказала она.
- В смысле на хер? – уточнил он.
- Шутки еще шутить будет! Посудомой нашелся! – кричала она, пока он натягивал ботинки в прихожей.
Хлопнула дверь.

- Ну и не надо! – громко сказала она сама себе. – Допустим, я неряха. А он не мужик после всего этого. Если ему чистая раковина важней, чем я!
Драгунский

направо пойдешь, налево пойдешь

ДОРОГИЕ ЖЕНЩИНЫ И МУЖЧИНЫ
Всех ориентаций и гендерных вариаций!


К вам обращаюсь я, друзья мои, вот с каким вопросом. Представьте себе, что вам встретился человек огромной, просто поразительной сексуальной привлекательности. Красота, стройность и статность, глаза и руки, кожа и волосы – но мало того! Манеры, обращение, вкус в одежде, обаяние улыбки и взгляда, красивый звук голоса, умение общаться, вежливость, воспитанность. Эрудиция и ум, кругозор и интересы. В общем, чудо что такое. Можно сразу влюбляться!
Но при этом – это по-человечески отвратительная личность. Предатель, лжец, приспособленец, доносчик, жополиз при сильных мира сего, циник, клеветник, сплетник и вдобавок вороват.
Ваше решение?
Наверное, почти все напишут, что ни за что не смогут полюбить вот такого человека.
Но это же не мелодраматический злодей!
Все эти ужасы можно описать по-другому. Вот так:
В городском законодательном собрании, куда его избрали от СПС, перешел в «Справедливую Россию» (предатель). Работал в УИК и подкладывал бюллетени (лжец). Поменял непроходную тему диссертации на более проходную (приспособленец). Сообщил в полицию, что в квартире ниже этажом собираются наркоманы (доносчик). На ученом совете проголосовал, как надо ректору, и со смехом об этом рассказывал (жополиз и циник). Частенько перепощивает в ФБ или в ЖЖ сообщения с непроверенной и обидной информацией (сплетник и клеветник). Когда писал диплом, был пойман на плагиате (вороват).
Итак?
От ворот поворот немедленно, да?
Драгунский

светит незнакомая звезда

ГОРОД, УЛИЦА, ДОМ И КВАРТИРА

Ему показалось, что она похожа на провинциальную школьную учительницу литературы, которая вдобавок пишет стихи, и тайком, под псевдонимом, посылает в их столичный журнал, и потом, умирая от сердцебиения, открывает почтовый ящик – но увы, увы, увы…
Провинциальная? Смешно. Потому что городок, где он сейчас оказался, был ну просто провинциальней некуда. Однако девушка – ну, скажем так, молодая дама – была еще более провинциальна, периферийна, черт знает, что – но это было видно. Возможно, она была деревенской учительницей.
Она была полновата, с густыми черными чуть вьющимися волосами, в отчасти нарядном, но очень дешевом платье. Из-под ремешков потрепанных босоножек виднелись толстые пальцы с разноцветно покрашенными ногтями. Стопы были широкие. Мизинец свисал с подошвы, едва не касался пола малиновым ноготком.
Она сидела на деревянной скамейке гостиничного кафе, на террасе. Пила кофе из большой кружки, что-то перебирала в сумке.
Потом надела на нос тонкие очки и посмотрела на него. Он был единственным мужчиной в этом кафе – у стойки возилась пожилая барменша, настраивала кофейную машину: машина взвизгивала, взрёвывала, свистела и умолкала. Барменша чертыхалась себе под нос, шла к двери, ведущей в кухню, кого-то безуспешно выкликала, потом возвращалась, и снова будоражила это никелированное чудище.
Да, он был не только единственным мужчиной в кафе, но, кажется, и единственным постояльцем этой крохотной гостиницы.
Ему почему-то показалось, что «училка» - он так назвал эту молодую даму – сразу это поняла. Потому что она долго на него смотрела, а потом вдруг спросила:
- Надолго здесь остановились?
Ничего себе вопросики. Но он усмехнулся и ответил:
- Это зависит от массы обстоятельств.
- Кто предскажет нам судьбу, кто укажет на звезду, путь которой обозначит наш провал или удачу? – спросила она.
- Вы поэт? – улыбнулся он.
- Поэт – это Гораций или Верлен, сказала она. – В крайнем случае Кавафис. А я просто складываю слова в кучки. Так вы здесь надолго? – повторила она
- Это зависит от обстоятельств, тоже повторил он. – Видите ли, я ехал на юг, к морю, отпуск, понимаете, да? И жутко навернул свою тачку. Сдал в ремонт, жду.
- Так и ехали бы на автобусе или на поезде. Или взяли бы в прокат. Тратить отпуск… А на обратном пути заберёте.
- Боюсь оставлять, сказал он. – Тачка у меня жутко крутая. «Ягуар» пятьдесят девятого года. Мелкой серии.
- Круто! – присвистнула она. – «Ягуар»! Старинный! И на ходу?
- В полной заводской неприкосновенности.
- Дико дорогой?
- Страшное дело… вздохнул он. – Вот я как бы типа сторожу и охраняю. Три раза в день проведываю, как он там. Его зовут Шер-Хан! Я его обожаю!
- Красиво! – она пересела к ему. – Вы обожаете своего Шер-Хана, и вам наплевать на женщин?
- Да, серьезно сказал он. – Я активный машиносексуал.
- Страдаете этаким половым извращением? – она словно бы кинула мячик, чтобы он отбил его словами известной репризы.
- Что вы, доктор! – засмеялся он. – Я им наслаждаюсь!
- Раз ваша машина в ремонте, мы можем выпить вина!
- Можем, он и подозвал барменшу.
***
Да, она в самом деле оказалась деревенской учительницей, которая приехала сюда на какие-то курсы. Комнатку она снимала тут неподалеку. От нее странно пахло – как, наверное, пахнет от деревенских теток, сколько бы они ни мылись в речке, в тазу или под краном. Здоровьем, свежестью и чуточку землей, и животными, и фруктами, и бутылью с самодельной яблочной водкой, и соломенной крышей, и горячими каменьями печки.
Они болтали о том, о сем, постепенно спускался вечер, он заказал ужин, они поели, было воскресенье, она никуда не спешила, он тоже, он уже почти забыл, почему он тут застрял, а еще барменша включила музыку.
«Училка» встала, вытерла губы и пригласила его на танец.
Барменша, наверное, смеялась, глядя, как они сначала изображали церемонный вальс, а потом просто топтались посреди террасы.
Стемнело. Часы на старой башне пробили девять раз.
- Ну, нам, кажется, пора разбегаться, сказал он, поклонившись и поцеловав ей руку.
- А навестить своего Шер-Хана? – засмеялась она.
- Воскресенье. Мастерская закрыта.
Вдруг она придвинулась к нему и сказала:
- Не хочу уходить… Не хочу оставлять тебя…
Вся его ирония куда-то делась, испарилась, исчезла. Он почувствовал, что хочет ее. Но он боялся, что эта провинциальная девица вдруг начнет ломаться, ставить условия, или вообще скандал устроит в последний момент или, хуже того, наутро. Поэтому он прошептал ей прямо в ухо:
- Ты хочешь? Меня?
- Да!
- Ты мне дашь? – еще раз спросил на всякий случай.
- Да, да, да! Ну пойдем, пойдем скорее.
***
- Прости меня, сказала она, высунувшись из ванной. – Прости, у тебя не найдется станочка?
- А? – он не сразу понял.
- Бритвенного станочка. Понимаешь, у меня так давно не было секса, я вся заросла…
- Там на полке несессер. Там есть.
И буквально через пять минут:
- Ой! Миленький! Прости! У тебя нет пластыря? Я порезалась!
Господи, твоя воля! Вот ведь беда! Идиотка безрукая! Да и зачем было скоблить себе манду? Ты мне и так нравишься! Фу. Ладно. Она не нарочно. Она хотела, как лучше. А руки дрожат от волнения. Бедняжка.
- Пластырь там же, в несессере! – крикнул он.
Она вышла из ванной, распахнула и сбросила халат. Нелепо недобритый лобок, два пластыря, один на ляжке, другой ниже пупа.
- Иди ко мне… – он, лежа поверх одеяла, выключил лампу.
- Я хочу при свете! – застонала она.
Боже правый. Ну, раз ты так хочешь… Он нащупал кнопку на лампе, снова нажал.
Обнялись. Стали целоваться.
- Почему ты мне смотришь только в лицо, только в глаза? – забормотала она. – Смотри на меня на всю, рассматривай меня всю, везде, иначе я не смогу… Поцелуй меня там!
Он, сдерживая вздох, губами и языком прошел по всему ее телу – шея, грудь, живот -  дошел до самого низа и вздрогнул, и коротко выдохнул.
Под выбритыми волосами шариковой ручкой было бледно, но вполне отчетливо нацарапано: «Nîmes, rue Aubert, 14, ap. 21. ShereKhan».
- Записывать нельзя, сказала она.
- Спасибо, знаю. Пойди смой, там есть жесткая губка.
- А как же секс? – спросила она то ли со смехом, то ли с обидой.
- Давай уж побрей все как следует.
- Я опять порежусь! – сказала она. – Я не умею! Побрей меня сам.
- Да, конечно, пошли в ванную, – сказал он, чувствуя к ней какую-то особую, редчайшую, драгоценную, доселе ни к кому на свете не испытанную нежность.
Как к верному товарищу, с которым он больше не увидится никогда, никогда.
Драгунский

отключите проверку орфографии

СТЕНДАЛЬ И СИНЕВА

Митя Волков когда-то в юности прочитал у Стендаля: «Меня эта женщина больше не интересует: я видел у нее на ногах чулки в сборках».
«Ну ни фига себе! – подумал Митя. – Вот ведь аристократ-эстет-пижон-говнюк!». Потому что Мите в молодости не очень везло с девушками, и такая мелочь и ерунда, как чулки в сборках, его никак не могла бы смутить. Наоборот! Он представлял себе эту женщину, в шумном пышном платье, в шляпе, в перчатках, в шелковых или лаковых туфельках, едва видных из-под оборок длинной юбки, в каких-то бесконечно соблазнительных перчатках, корсетах, турнюрах, буфах и лифах, не известных ему в точности, но сладостных в фантазии – и как только он видел в своих фантазиях эту чуть приподнятую юбку и на миг мелькающий чулок в сборках, у него в глазах темнело, и сердце начинало биться.
Он был согласен на чулки в сборках. Ему был смешон весь этот эротический снобизм. Он читал у Чехова: «Бывало, помню, в дни моего ловеласничества я бросал женщин из-за пятна на чулке, из-за одного глупого слова, из-за нечищеных зубов…» - и смеялся над героем; впрочем, чеховский герой в этом рассказе смеялся над собою сам, ибо все это было в прошлом, а сейчас он горячо и нежно любил неряху-растеряху Сашеньку.
Так что торопливо зашитые черной ниткой коричневые теплые рейтузы, или неправильная пуговица на кофте, или пальчик, выглядывавший из дырочки чулка – все это вызывало у Мити Волкова умиление и даже, как он сам себе с удивлением признавался, нечто вроде добавочного влечения.
Митя окончил институт, стал редактором, потом начал «помаленечку пописывать», как он сам говорил, нарочно напрашиваясь на неприличный вопрос, и когда этот вопрос следовал – радостно смеялся. «Какой милый и легкий человек!» - говорили все.
Тем временем девушки – то есть уже женщины – вокруг Мити менялись. Они становились куда более строго следящими за своей внешностью, чем в годы его студенческой юности. Никаких дырок на чулках, штопок, разноцветных пуговиц – не говоря уже о сапожках со сношенными каблуками; и уж конечно, не говоря о совсем интимных неувязках, которые умиляли Митю в юности, но уж совсем перестали ему встречаться в его зрелые годы. Непонятно – то ли это был общий прогресс, то ли круг общения Мити стал вот таким – красивым, аккуратным, подтянутым, отглаженным, причесанным и уложенным.
Но я, собственно, не о том.
***
Случилось так, что он познакомился с одной женщиной. Она была само изящество, сама прелесть и радость, и поэтому он в гостях попросил хозяйку представить его, а потом долго искал минутку, чтобы с ней о чем-то поговорить. В конце концов эта удача ему выпала, и они долго сидели на диване, беседуя о самых разных материях, в том числе о литературе. Через несколько дней он позвонил ей; они встретились, пообедали, потом немного погуляли. В беседе он вызнал, что она разведена, дети-подростки уехали с отцом и мачехой в Германию, но она не очень-то страдает: детям хорошо, да и ей, честно говоря, неплохо – и она засмеялась, чуть запрокинув голову, показывая еще совсем молодо-свежую шею, чудесные зубы и красиво вырезанные ноздри тонкого носа, розовые в свете внезапного солнечного луча, пробившегося сквозь листву – они гуляли в парке Трубецких, выйдя из кафе «Ти-Тайм».
- Неплохо? – переспросил Митя.
- Даже хорошо! – сказала она. – Дело в том, что я пишу…
Слава богу, она не сказала «немного пописываю», а то Мите пришлось бы сдерживать улыбку.
- Пишете? – обрадовался он. - Ого! Прекрасно А что можно вашего почитать, и где?
- Кое-что есть в сети, - ответила она, - кое-что и в журналах… Была книга года три назад.
- Подарите?
- Нет! – она покачала головой, своей красивой сухой головкой на высокой шее. – Я уже изжила тот стиль, ту тематику, вообще весь тот дискурс. Сейчас я пишу уже совсем иначе…
- Что же мне делать? – Митя поднял брови и развел руками, изображая шутливую растерянность.
- Я была бы рада, - с неожиданной доверительностью сказала она, вдруг положив палец на верхнюю пуговицу его пиджака, вернее, на то место, где перед пуговицей сходятся борта; Мите показалось, что ее миндалевидный ноготь сквозь рубашку коснулся его тела между ребрами и животом; коснулся как раз того самого места, которое древние греки называли «френ», и где они располагали душу.
Митя одновременно окаменел и сомлел.
- Я была бы рада, - негромко повторила она, - если бы вы прочитали мою новую повесть. Нет, я не жду от вас поправок, редактуры, а тем более рекомендаций в ваше издательство. Тут другое… Мне нужен взгляд, ощущение…
Митя ухватил ее за палец и сжал его.
- Вы мне давали визитку? – он кивнул. – Там есть ваш мейл? – он кивнул снова. – Ну, пустите же! – она засмеялась и выдернула свой палец из его кулака. – Не провожайте, я возьму такси, ну в смысле «Убер»…
Повернулась и ушла; она шагала по аллее, красивая, как итальянка из дневников Стендаля. Мите казалось, что у нее чулки чуточку в сборках, и это была прекрасная фантазия; он был влюблен, как в ранней юности.
Он еще в метро посмотрел почту в своем смартфоне; ну нет, конечно, она еще не доехала до дому.
Письмо пришло назавтра, ближе к вечеру.
Митя выгрузил прикрепленный файл, пересохранил его на рабочий стол, потом создал отдельную папку – но не в Документах, а в разделе «Windows», чтоб никто не разыскал в случае чего. Назвал «TAT-1» (потому она звалась Татьяной), переместил туда и, наконец, раскрыл.
***
Он даже не запомнил название опуса. То ли «Южный ветер с севера», то ли наоборот. Не в том дело.
Весь текст пестрел синими волнистыми подчеркиваниями. Сначала Митя подумал, что его новая знакомая слишком вольно обращается с запятыми и тире – ну хорошо, ладно, русский синтаксис штука сложная. Но почему так много? Ага. Вот оно что. Эта писательница ставила запятую после пробела! И точку, и точку с запятой. Пробелы между словами тоже были то в один удар, то в два, то в три.
Митя перевел дыхание. Читать вот так он не мог. С помощью «найти и заменить» он стал удалять лишние пробелы. Но текст все равно был пятнисто-синий, как далматин на детской картинке. В чем дело? Вот в чем: она ставила кавычки, потом пробел, потом текст. Или без пробела тире после кавычек! Абзацы эта дрянь тоже набирала пробелами: тыц-тыц-тыц, и все дела. Иногда шесть раз, иногда восемь, а иногда прямо на треть! Текст был больше восьми листов. Абзацы синели. Митя вспомнил ее, как она смеялась, чуть запрокинув голову и хвастаясь красивыми зубами. Еще синева – обнаружились пробелы перед двоеточиями. Зато после двоеточий пробелы не всегда были. Митя почесал живот – то самое место, куда она вчера днем вдруг уткнула свой палец – и вдруг, обнаружив два пробела перед вопросительным знаком, почувствовал едва ли не физическую неприязнь к ней. Как тот персонаж Стендаля, который увидел на ножках красавицы чулки в сборках; Митя вдруг это вспомнил.
- Вот черт!!! – громко закричал он.
- Что такое? – из-за двери спросила жена.
- Да тут какая-то графоманка свой бред прислала!
Он закрыл файл, потом перенес папку в корзину, а из корзины стер.
Компьютер спросил его: «Вы действительно хотите безвозвратно удалить эту папку?»
Митя ему ответил: «Да».
Драгунский

из записной книжки неудачника

ПРОПАЛА ЖИЗНЬ!

Женщины пишут про горькую и страшную любовь своей юности.
Он был талантлив, красив и добр. Он был беден и неустроен. Он работал в котельной, он чистил клетки в зоопарке, он сбрасывал с крыши снег на такой обледенелой крутизне, что остальные дворники отказывались. А он не боялся. Только требовал бутылку сверх оплаты.
Конечно, он пил.
Но он сочинял стихи, или играл на гитаре, или писал картины на фанерках от посылочных ящиков.
Он был очень худой. Курил дешевые сигареты без фильтра.
Жить ему было негде. Он приехал из поселка Каменный Мыс.
Поэтому он жил в котельной или сторожке. Зато он рассказывал, какие там, в его родных местах – скалы, камни, объеденные лисами скелеты медведей, какая нищета, злоба и пьянство.
Она приходила к нему в сторожку. Они любили друг друга на жестком топчане, под шорох мышей.
Потом он пел.
Или читал стихи.
Или, пальцем разводя краску, писал ее портрет обнаженной. На фанерке от посылочного ящика.
Она бросила школу. Убежала из дому. Жила в его сторожке, она же котельная. У папы случился инфаркт. Мама ее прокляла.
Ей было всё равно.
Она умирала от любви к нему.
Но он умер первым. Вдруг. От внезапной тяжелой болезни, от водки и дешевых сигарет.
Ему было всего тридцать.
А ей и вовсе семнадцать лет, шесть месяцев и четыре дня.
Она думала, что умрет тоже.
В морге была только она и еще какая-то тетка в синем халате. Потому что она не знала его адреса в поселке Каменный Мыс. Он не говорил, а она не спрашивала.
После кремации она шла пешком через всю Москву. Натыкалась лицом на людей, на стены, на фонарные столбы. Разбила нос до крови. Она не могла плакать. Она просто знала, что жизнь кончилась.
Но ей не хватило духу умереть самой, по своей воле. Она провалялась полгода в дурдоме.
Потом выписалась. Как следует попросила прощения у мамы. Стала заботиться о папе. Еще через полгода совсем пришла в себя. Окончила десятый класс, поступила в хороший вуз.
Вышла замуж. Потом еще раз. Родила ребенка.
Устроилась на работу и даже сделала небольшую, но приличную карьеру.
Но все равно!
На самом деле ее жизни не было ничего, кроме него. При всей любви к мужу, и ко второму мужу, и еще к одному человеку, неважно… не говоря уже о ребенке, ради которого она готова жизнь отдать и всех порвать – все равно!
Главное, самое бесценное и незабвенное в ее жизни – это вот та любовь, этот пахнущий перегаром, прокуренный, красивый, дико талантливый, худой, так быстро погибший…
И сейчас она – втайне ото всех – отмечает день его рождения; день его смерти; день, когда она его впервые увидела и тут же ему отдалась; и еще день, когда она убежала к нему из дома.
Четыре раза в год она пробуждает в себе все эти сладчайше-кошмарные воспоминания, и горько жалуется, и горько слезы льет, но строк печальных не смывает.
***
«Пропала жизнь!» – думаю я, читая такие записи в Фейсбуке.
«Бедный я, несчастный!» – думаю я.
Я не приезжал в Москву из Каменного Мыса, где нищета, пьянство и злоба.
Я не чистил клетки в зоопарке и не работал дворником.
Не умел играть на гитаре, не писал ни стихов, ни обнаженных девочек на фанерках от посылочных ящиков.
Мне бы и в голову не пришло трахаться со школьницей в грязной сторожке, да еще и подговаривать ее бросить школу и родителей. Да и девочке семнадцати лет не пришло бы в голову отдаться мне через полчаса после первого знакомства… Почему? Да очень просто. Потому что я был воспитан, вежлив, аккуратен. Фу, какая гадость! Мылся, брился, изучал языки. Носил чистые свитера, вельветовые брюки. На экзамены или на юбилей к другу отца – костюм с галстуком. Нет, конечно, у меня были романы, были приключения, не так уж мало – но без вот этих штучек.
Какая тоска.
А главное – я не умер в тридцать лет от водки и бестолочи.
Поэтому обо мне не вспомнит прекрасная женщина, с мужем, любовником, ребенком и неплохой карьерой.
Что, дескать, все это в смысле семьи и карьеры очень мило, но ведь была и у нее настоящая – нет, вы понимаете, настоящая, смертельная, чтобы головой в омут! – вот такая любовь.
К худому, нищему и талантливому.
А мне уже поздно что-то переигрывать.
Пропала жизнь, я же говорю.
Драгунский

все прочее - тоже литература!

ПАРАДОКС ОБ УСПЕХЕ

С одним прекрасным писателем мы говорили о некоей популярной, но - на мой взгляд - не особо качественной в литературном смысле книге.
- Успех не бывает незаслуженным, - сказал мой собеседник.
Через некоторое время я понял, что он прав. Успех - это всегда итог усилий. Но заслужить успех можно по-разному.
***
Представляю себе этакий диалог из XVIII, скажем, века. Беседуют два пожилых военачальника:
- Минхерц! – сурово говорит один. – Я свой чин фельдмаршала и звезду Святого Яго заслужил в боях, осаждая крепости и захватывая города. А вы получили это, не вылезая из постели Императрицы. Вы не воин, вы всего лишь фаворит-любовник! Мои эполеты и ордена пахнут порохом, а ваши - духами и пудрой!
- О, минхерц! – вздыхает другой. – Я преклоняюсь перед вашей отвагой и талантом стратега. Но поймите, что еженощно штурмовать пожухшие прелести Ее Величества, изображая искреннюю страсть - это была задача не из легких. Иногда я завидовал вашим боевым трудам, хотя вы ежечасно рисковали жизнью! Впрочем, я тоже рисковал ею. Если бы я, вдруг забывшись, шепнул имя своей юной возлюбленной, одной милой фрейлины - мне пришел бы конец!
***
Возможно, в литературном деле все обстоит примерно так же.
Как вы, конечно, поняли, речь идет не о том, чтобы спать с главным редактором!
В данном случае пожилая императрица – это невзыскательный вкус непритязательного читателя.
Надо щекотать вялые прелести массового спроса. Чтоб в романе все кончилось хорошо. Чтоб злая брюнетка-разлучница получила по шапке от судьбы, а верная голубоглазая блондинка дождалась своего принца-миллиардера. Чтоб нелюбимый пасынок внезапно оказался родным сыном и тут же получил океаны любви. В общем, «Люсьен и Жаннетта,  или Наказанный Порок и Вознагражденная Добродетель».
Барбара Картленд сияет Монбланом успеха. Ну или в наше время - что-то политкорректное, про абьюз и харассмент, что-то чуточку этническое, чуточку левое, и т.п.
***
Только не надо говорить, что массовый успех бывает только у «беллетристики» или, паче того, у «паралитературы». Что, дескать, бывает «массовая литература» (она же «паралитература»), бывает крепкая «беллетристика» и, наконец, настоящая «проза».
Во-первых, это неправда. Некоторые весьма сложные произведения литературной классики пользуются массовым успехом. Та же «Анна Каренина». Те же романы Фолкнера.
Во-вторых, такое деление хорошо для учебных курсов. Вот, дескать, есть классика, есть средняя беллетристика эпохи, а есть вообще черт-те что.
Но такое деление не годится для читателя. Для читателя «художественная литература» это все, что продается в магазинах на полках «художественная литература» (или «российская проза»); на Западе – «fiction». Вот и всё.
Мне рассказали, что в некоторых американских книжных магазинах разделили полки с книгами на «Literature» и «Fiction». Ничего хорошего, кроме растерянности и покупателей, и продавцов (кого куда ставить?).
Если мы будем делить литературу на «настоящую» и как бы «недолитературу» - то мы будем вынуждены решать одновременно две нерешаемые задачи. Будем размышлять – вот Себастьян Жапризо или Лев Овалов – это уже «нет, не настоящая литература» или всё-таки еще «да, настоящая литература»? А на другом конце – где грань, отделяющая Немировича от Боборыкина, Боборыкина от Шмелева, Шмелева от Осоргина, Осоргина от Бунина?
Это, на мой взгляд, бессмысленное занятие. Хотя увлекательное.