?

Log in

No account? Create an account

рассказ моей знакомой

МАКСИМ

«Была у нас с мужем, довольно давно, когда мы еще с ним вместе работали, знакомая парочка. Из соседнего отдела. Очень приятные люди. Видно было, что хотят общаться. Подсаживались на обеде в столовой. Шли вместе до метро. Ну, вроде подружились. Стали их в гости звать.
Хорошие ребята, но был у них сын Максим. Через каждое слово - Максим то, Максим сё, Максим в старшей группе, у Максима насморк, я Максима английскому учу... И потом: Максим в третьем классе, у Максима олимпиада, Максима эта учительница любит, а вот та - не ценит, фото: Максим на море, Максим у бабушки...
Один раз у нас была какая-то круглая дата. То ли свадьбе десять лет, то ли мне тридцать пять. Вдруг муж говорит:
- А давай этих не позовем, а?
- А почему? - я даже удивилась.
- Задолбали Максимом! - он даже закричал.
Я подумала и поняла: а ведь правда. С ними на самом деле ни о чем вообще говорить нельзя. Ни про кино, ни про Америку, ни про шмотки, ни про книги. Максим, и точка! Ужас. Когда муж так решил, мне прямо легче стало. Потому что они мне тоже надоели своим Максимом, я просто стыдилась сама себе признаться.
Они, конечно, обиделись, что мы их так резко бортанули. Тем более вот так грубо: вдруг не позвали на праздник, про который давно было известно, и даже были с нашей стороны явные намеки на приглашение. Нехорошо, понимаю.
Ну, ладно. Прошло лет пятнадцать. И вот буквально позавчера получаю письмо:
Здравствуй, Наталья. Жаль, что мы внезапно перестали общаться. Думаю, нам все-таки надо встретиться, поговорить. Как ваши дела? У нас все хорошо. Максим окончил аспирантуру, съездил в Германию на стажировку, защитил диссертацию…”

Я не стала отвечать и стерла это письмо».
СТАКАН ВОДЫ

«Я тем летом отпуск проводил на даче у сестры, у старшей, от другого брака папы моего - то есть она была меня старше лет на пятнадцать. Ну а мне было уже под тридцать. Уже успел развестись.
К ней все время забегала соседка, младшая, так сказать, подруга. Я даже спросил у сестры, сколько ей лет. Она смеется: «А тебе зачем?» Но видно, что двадцать пять примерно. Заходила что-то взять, что-то отдать… Иногда приходила, когда сестры дома не было. И все время просила попить. Ну, я ей приносил стакан воды из кухни. Она попьет, и на стол поставит - обязательно чуточку не допив. Мне это странно стало. Как-то, извини, даже жалко! Хотя это, конечно, вовсе не была какая-то дорогая минеральная вода. Просто кипяченая, из графина. На кухне такой графин стоял.
Вот. Я сначала думал, что полный стакан ей много. Хотя было жарко, и она прибегала такая румяная, горячая. Ладно. Много так много. Стал ей поменьше наливать. Три четверти. Та же история - все равно не допивает. Потом – полстакана. Потом – еще меньше. Всё равно! Ставит этак интеллигентно недопитый стакан на стол и говорит: «Спасибо». Красивая, кстати говоря.
А меня это почему-то злило. Зачем это? Свою мещанскую изысканность показать? Типа оттопыренного мизинчика? Или это примета какая-то? Не знаю. Но было неприятно.
Один раз она пришла, Валентины, сестры моей, опять нету, ну поговорили о том, о сем, она такая красивая, румяная, шла по солнцу, чувствуется, как жаром пышет от нее - и говорит:
- А можно водички попить?
Я притащил из кухни графин и стакан и говорю:
- Катя, сами себе налейте, сколько вам надо.
Она налила вообще чуточку, треть стакана, даже меньше.
Сделала пару глотков. Не допила.
Поставила на стол, спасибо не сказала, повернулась и ушла.
И больше не приходила. Ни разу вообще.
А жалко. Очень красивая девушка. И вроде неглупая, образованная, умеет разговор поддержать. Стройная такая. Жалко!»

ключ

ГЛЯДЯ ЗАДУМЧИВО В НЕБО ШИРОКОЕ

Васька, друг, попал в больницу, а Димка пришел его навестить. Там у него уже сидела какая-то незнакомая девушка. Димка поздоровался, дал руку: «Здрасьте! Дима!» «Здрасьте! Галя!» «Очень приятно». Раз девушка к другу уже пришла, то Димка поставил на тумбочку бумажный пакет с ручками – сестра Таня дала – и сказал:
- Вот тут апельсины, печенье, морс клюквенный и пастила. Ты выздоравливай, главное. Вы тут давайте общайтесь. Что доктор говорит? – спросил, как положено.
- Доктор говорит: капец, землей присыпан, - сказал Васька. – Шучу! Говорит, на той неделе выпишут.
- Ну я пойду тогда.
- Давай.
Димка долго ждал автобуса. Когда автобус подошел, то подбежала эта Галя и в последний момент запрыгнула. Народу было мало, и она села рядом с Димкой.
- Ты докуда едешь? – спросил он.
- А я думала, ты меня в гости позовешь, - она сильно прислонилась к Димке плечом.
- Я, во-первых, живу вместе с сестрой и двумя тетками, - ответил он. – А потом, ты же Васькина девушка.
- Во-первых не страшно, а во-вторых нет, - сказала она. – Ничья я не девушка, я сама справляюсь. А отец с матерью что?
- Ничего, - сказал Димка. – Надо будет, расскажу.
Приехали.
Сестра Таня как раз накрывала стол к обеду. Сидели на кухне.
- Выпьем за знакомство? – Димка достал из шкафа разное: недопитый коньяк, водку и бутылочку «куантро», похожую на кубик. Там было совсем на дне.
- Это мы девушке нальем, - сказала Таня. – Вас как зовут, девушка?
- Галя, - сказал Димка. – Ну, ура!
- Верно, - сказала Галя и выпила. – Вкусно!
- Давайте еще вина попьем, - сказала тетя Стася.
Вторая тетя, Лера, принесла из своей комнаты еще бутылку. Белое вино, грузинское. Сказала, что соседи подарили, они грузины, и только вчера из Грузии приехали. Так что не фальшак.
- Не докажешь, - сказала сестра Таня.
- Да вот! – тетя Лера ткнула пальцем в стену.
Сразу стало слышно, как соседи поют по-грузински на пять голосов.
- Красиво, - сказала Галя.
Выпили, закусили, доели суп с куриными пупками, составили посуду в раковину, потом разбрелись по квартире.
Димка наткнулся на Галю в коридоре.
- Хочешь, я тебе голову вымою? – сказала она. – А то у тебя волосы какие сальные, даже стыдно.
- Давай, - сказал он.
- Раздевайся и залазь под душ, - сказала она, когда они зашли в ванную.
Сама разделась до лифчика и трусов. Он стоял, нагнувшись. Она вымыла ему голову два раза шампунем, потом долго споласкивала. Терла за ушами. Потом сказала:
- Теперь я. Только не подглядывай.
Димка честно не подглядывал, чем более что через тусклую пластиковую занавеску все равно ничего не было видно. Разве что так, в общем и целом. Но он не всматривался, он вытирался, отвернувшись к стенке.
Потом пошел смотреть телевизор. Слышал, как эта наглая Галя сказала сестре Тане и тете Стасе: «А то уже поздно, и я не высохла, можно я у вас переночую?» Кажется, те сказали: «Ладно, не вопрос». Добрые, даже слишком.
Димка хмыкнул про себя: бывают такие, и среди парней тоже – чуть в гостях, так норовят угнездиться хоть на пару дней. Вот так всю дорогу кочуют по впискам. Не от хорошей жизни, видать. Жалко их, конечно. Но он-то тут при чем?
Досмотрев сериал и потом кусочек футбола, Димка пошел спать.
Так и есть, блин! Она спала в его кровати.
Он махнул рукой, потому что спать хотелось. Разделся до трусов и лег рядом.
- Эй! – через пять минут спросила Галя громким шепотом.
- Чего?
- Так и будешь лежать? - засмеялась она. - Или засунешь?
- Засуну, - сказал Димка. – Сейчас. Полсекунды.
Он вылез из-под одеяла.
Была зима. В комнате было совсем светло из-за фонаря и снега в окне. Димка подошел к комоду, открыл средний ящик, покопался там и вытащил большой граненый ключ, ну вот как в старину заводили таким ключом настенные пружинные часы.
Подошел к постели, откинул одеяло, погладил Галю по груди и животу, нашел чуть ниже пупка круглую, окантованную железом дырку, засунул туда ключ и стал вертеть его по часовой стрелке, слыша тихие тугие щелчки. Докрутил до упора.
***
Галя встала с кровати.
Не очень громко, но ясно и сильно запела: «Утро туманное, утро седое, нивы печальные…» ну и все такое. Лица, давно позабытые, страстные речи, милого голоса звуки любимые, первые встречи, и вообще.
Она стояла совсем голая. Ключ тихо вращался в обратном направлении. У нее была некрасивая фигура: маленькая, но висячая грудь, и вот эти шишки по бокам, на бедрах. Но пела она так, что у Димки дыхание захватило, и слезы показались на глазах.
Невозможно прекрасный голос – широкое меццо-сопрано, вольное, сильное, но при этом без нарочитого надрыва, без лихости, без стона и фальшивой страсти. Казалось даже, что она поет робко, словно бы стыдясь обнаружить свои страдания, но тем яснее они были слышны, тем сильнее ранили душу.
Димка подошел к окну и долго глядел на печальные, покрытые снегом нивы, и слушал рокот колес непрестанный.
***
Потом вытащил серебряные карманные часы.
Было шесть утра. Через полчаса станция.
Его встречал Никита на старинных розвальнях. Бородатый, опушенный инеем, он посвечивал фонарем, усаживая барина на подушки, укрывая медвежьей полостью, а потом расставляя в санях чемоданы, подвязывая их ремешком.
- Отставка, Димитрий Симеоныч? – спросил он, усаживаясь на облучок и волною пуская вожжи по лошадиным спинам.
Сани медленно поехали, легко скрипя по накатанной колее.
- Отставка, милый.
- Не жаль?
- Жаль не жаль, да вот так оно вышло. Не переделаешь.
Ехать было восемь верст.
Обнял отца и мать, рассказал о сестре Татьяне, выслушал о тетках Валерии и Анастасии, выпил чаю с калачом и лег спать в натопленной комнате с бревенчатыми стенами.
Проснулся за полдень, смутно бродил по комнатам, по длинным сизым плахтам, постеленным поверх крашеного пола. Разглядывал портреты и гравюры на стенах, фарфоровые фигурки в горке, крестился у икон. После обеда вышел прогуляться, долго ходил по безлистному саду, вышел за ворота. Широкая, печальная – как в той песне – нива, вдали – крыши деревни. Деревня таяла и пропадала из глаз, потому что с неба мелко снежило, и накатывал морозный туман, но дышать было легко. Он во всю грудь вдыхал этот чистый зимний воздух, и обещал себе, что больше не будет думать о Петербурге, о службе, о жене, уехавшей в Варшаву с детьми. Будет жить здесь, ездить на охоту, помогать мужикам, дружить с соседями. Так оно лучше.
Наутро со станции привезли позавчерашние газеты.
Он прочитал, что в Москве, в университетской клинике, скончался генерал-лейтенант Василий Николаевич Авдуевский.
- Васька! – чуть не заплакал Дмитрий Семенович. – Васька, милый…
Допил чай, накинул шубу – уже не свою городскую, а здешнюю – вышел на крыльцо. Сел в плетеное кресло, не убранное с осени. Промерзшие ивовые прутья скрипнули под его телом, которое стало шире из-за овчинного тулупа.
Вспомнил Ваську. Вспомнил Корпус, выпуск, бал. Полк, Тифлис, Пензу. Простил Ваське, что тот обошел его по службе. Вспомнил, как они с ним едва на дуэли не подрались из-за женщины с редким именем Галина. Певица из Мариинской оперы. Меццо-сопрано. Ах, как она чудесно пела! Особенно тот знаменитый романс Абазы на слова Тургенева. Ему одному пела. В номере гостиницы, ночью, негромко. Встав с постели, отбросив простынку. Был снег, фонарь в окно, и казалось, что они едут в поезде, неизвестно куда.
Где она теперь?
Он поднял голову и замер, глядя задумчиво в небо широкое.
С неба сыпался мелкий снег.
Снежинки падали на его лицо, на брови и усы, он сначала сдувал их, потом перестал, и в какой-то миг – будто бы отлетевшим в сторону умом – понял, что они не тают, а он этого не чувствует.
«ЛАРИСА ГИШАР»

Оба молчали. Обоим было трудно начать разговор.
Наконец, гость сказал:
- Володя, если ваша старинная симпатия ко мне, в коей я уверен абсолютно, налагает на вас оковы обязательной вежливости или комплиментов – умоляю, отбросьте их. Сейчас мы не два брата-поэта, а – автор и издатель.
- Зачем опять на «вы»? – поморщился хозяин. – Боря, ты старше меня на три года. А лебезишь, как мальчишка.
- Прости, - сказал гость. – Ты знаешь, что я тебя боготворю как творца…
- Пустое, - сказал хозяин. – Благодарю. Но дело не в том.
Он был высок, красив, почти наголо брит. Седая короткая щетина серебряной полосой, «почти короной, реймсским железным обручем» – красиво подумал Борис – обнимала его голову от виска до виска, остальное было смуглая блестящая лысина и высокий лоб. Большой круглый нос, сильные губы, в которых торчала всегдашняя тонкая сигара. Он был в просторном темно-сером твидовом пиджаке, мягкой полотняной сорочке, галстук повязан просторным узлом – и непременный ярко-желтый, отчаянного канареечного цвета жилет, по которому его издалека узнавали в клубах, ресторанах и просто на улице, когда он пешком шел из своей конторы домой, а в пяти шагах сзади медленно ехал роскошный черный «Reine de la Route» - любимая машина крупных гангстеров. Эта деталь ему тоже нравилась.
Маяковский бросил писать стихи еще в 1921-м, когда приехал в Париж навсегда. Но он был талантлив во всем – и в бизнесе тоже. За двадцать лет он создал крупное издательство «Pharos» - что означает «Маяк», перекличка с его фамилией. Сначала печатал книги, русские в том числе, издавал три газеты, а уж потом, в годы оккупации, когда издательства и рекламные фирмы разорялись пачками, покупал себе самое лакомое. Он умел ладить со всеми: и с Петеном, и с обоими Штюльпнагелями, и даже убедительно приписывал себе некое влияние на «спасителя Парижа» фон Хольтица – отчего с ним после войны дружили и голлисты, и коммунисты, а «Pharos» разросся до того, что сам Маяковский разделил его на три отдельных фирмы.
Пастернак, который приехал в Париж годом позже и вел скромную, но достойную жизнь университетского преподавателя, к тому же и поэта – был в сером костюме, в бабочке и новых лаковых туфлях, которые уже успели натереть ему косточки на обеих ногах.
- В чем же дело? – спросил он.
Маяковский встал с кресла, прошел к письменному столу, достал из-под пачки газет тяжелую кипу машинописи.
- Название хорошее, - сказал он. – «Лариса Гишар». Но я бы не взялся издавать. А тем более переводить.
- Перевод уже есть, - сказал Пастернак, с ужасом видя, что разговор катится куда-то совсем не туда.
- Сам перевел?
- Нет, что ты…
- Эренбург, что ли? Фу-у! Или, может быть, Лили Уриевна?
- Бог с тобой. Неважно. Ты не знаешь. Одна студентка.
- Студентка? – засмеялся Маяковский. – Ой-ой! А что Женечка говорит?
Пастернак махнул рукой.
Они снова замолчали. Наконец, Маяковский сказал, мягко прохаживаясь по комнате, топча ковер своими английскими ботинками на шнурках:
- Боря. Мы с тобой друзья. Братья-поэты, как ты сам только что выразился. Поэтому позволь мне говорить прямо. Роман длинен. Роман громоздок. В нем шестьдесят, я подсчитал, действующих лиц – да еще половина из них с русскими именами и отчествами. Читатель не справится!
- Я писал этот роман десять лет, - сказал Пастернак.
- А вот этого не надо! – загремел Маяковский, резко повернувшись на каблуках. – Твоя творческая кухня никому не важна! Хоть бы ты его писал двадцать лет! Или хоть бы за месяц надиктовал машинистке сразу начисто! Ты как ребенок, честное слово, как школьник-двоечник. «Я учил! Я старался!».
- Ты меня не понял, Володя, - мужественно сказал Пастернак. – Я не оправдываю возможную слабость своей прозы долготою письма. Я лишь хотел сказать: я писал этот роман десять лет, и я хотел бы услышать от тебя дружеский разбор. Пусть самый строгий. Пусть даже несправедливый! – он тоже распалился и встал с кресла. – Но не эти пошлые словечки, которые к лицу книгопродавцу, а не поэту. «Наш читатель не поймет!» Откуда эта манера решать за читателя? Шестьдесят лиц? В «Войне и мире» их пятьсот! – он махнул рукой и снова сел в кресло. – Неужели тебе нечего сказать по роману? По сюжету, по языку, по смыслу, по героям? Или он настолько ничтожен?
- Есть чего, - сказал Маяковский. – Он отнюдь не ничтожен. Язык прекрасен, как всегда у тебя. Сюжеты бывают разные. В романе он вполне хорош. Герои – как живые. Но у каждого романа, помимо героев, сюжета, языка, есть нечто более важное: le message. Так вот – какой у тебя в твоем романе message? Помолчи, я сам скажу. Независимая человеческая личность, так? Личность, которой тесна эта жизнь, которой тесно при царизме, при комиссарах, и в свободном Париже ей тоже тесно… - Пастернак пытался что-то сказать, но Маяковский жестом своей красивой длиннопалой руки отвел его возражения. – Да, я знаю, что ты скажешь: это роман о внутренней свободе. О том, что человек имеет право страдать, имеет право быть недовольным, имеет право сказать «нет, я вас ненавижу» кому угодно. Потому что у каждого человека есть свой собственный внутренний космос, который управляется собственными законами. Так ведь?
- Ну, примерно так.
- Это прекрасно. Но это напоминает мне недавнее происшествие с тремя немецкими философами. Не слышал? Послушай. В середине тридцатых американцы помогли уехать из Германии трем философам, евреям. Стоп! – помахал он пальцем перед носом Пастернака, который тут же наморщил лоб. – Никакого антисемитизма!
- А зачем лишний раз упоминать, что они были евреи? – оскорбился Пастернак. – Философы-евреи, эк, однако! Они что, талмудисты? Каббалисты?
- А затем, - громко возразил Маяковский, - что в Германии их ждала смерть именно как евреев! Ты слыхал про Аушвиц?  Американцы сумели этих троих спасти. Они приехали в Америку… и начали громко ругать Америку, американский образ жизни и американскую демократию. Я просто руками развел, когда их статейки прочитал. Это уму непостижимо. Америка их спасла от концлагеря и крематория. Они должны были ту землю целовать! А они – то не так, это не сяк, массовая культура, удушение свободной личности… Тьфу! Хамство. И вот твоя хрупкая, нежная, ищущая любви и правды героиня – такая же неблагодарная хамка. Франция спасла ее от смерти или нищеты в Совдепии. А она поливает грязью демократию, республику, вообще всю нашу жизнь. Ей не нравятся ни свободные выборы, ни выбор булочек в кафе. Ни русские друзья-эмигранты, ни здешние коренные французы. Не нравится? – вдруг заорал Маяковский. – Езжай назад! Тебе оплатят билет на родину, и прямо с границы отвезут на допрос в ЧК, а оттуда в Сибирь. Ах, не хочешь? В ЧК неохота? Хочешь здесь сидеть, наш хлеб есть, и все обливать грязью? Я бы назвал это свинством, но даже свинья так себя не ведет. Что же ты за сучка такая? – он перевел дух. – Боря, ты, надеюсь понял, это я не о тебе, а о твоей главной героине.
- Я понял, спасибо, - из последних сил улыбнулся тот.
- Но ты на ее стороне. И твой роман – это предательство нас всех.
- Значит, мой роман совсем не плох, - вздохнул Пастернак, вставая и забирая со стола машинопись. – Если ты так разволновался.
- Наверное, - улыбнулся в ответ Маяковский. – Но печатать его я все равно не стану. Но знай, что я тебя люблю.
- Что же мне делать?
- Жить и радоваться. А роман спрячь куда-нибудь. И забери от друзей, кому давал читать. Боря, послушай, тебе деньги нужны? А то у меня есть. Не кобенись, возьми, - он залез в ящик стола.
- Спасибо, нет.
***
Через несколько дней Женя вошла в комнату мужа и сказала:
- Некий Храпченко. Из Москвы.
Вошел мужчина едва пятидесяти лет, с гладкой прической, в очках, вида вполне интеллигентного. Осведомился о здоровье, рассказал, что занимал в СССР важные должности в Комитете по делам искусств, но по приказу Сталина был изгнан.
- За то, что поддерживал формалистов! – весело сказал он. – Кстати, Борис Леонидович, вас в Союзе, то есть в России, знатоки не забыли. «Так приближается удар, за сладким, из-за ширмы лени, во всеоружьи мутных чар довольства и оцепененья». Зря уехали. Впрочем, молчу! Личный выбор свободного человека…
- Однако, чем могу служить? – спросил Пастернак. – Может, чаю, кстати?
- Благодарю, я только из отеля после завтрака. Но к делу, - сказал Храпченко. – Илья Григорьевич дал мне прочитать ваш новый роман, «Лариса Гишар». Вы, наверное, уже наслушались комплиментов. Но я уж позволю себе. Какой язык! Проза поэта. При этом эпическая широта охвата. «Сестра моя, жизнь, и сегодня в разливе». Да, да! Образ героини великолепен. Настоящая русская женщина. Французская фамилия только оттеняет ее истинную русскость. Она, собственно, и есть тот самый великий русский скиталец, о котором – Достоевский. Который на мелочах не примирится! – Храпченко впал в некоторый пафос. – Которому нужно именно всемирное счастье, а не парламентская республика и кофе со сливками! Ах, Лариса Федоровна, какая женщина! В нее будут влюбляться, как в Наташу или Татьяну. Мне кажется, отчество не случайно. А, Борис Леонидович? Мне кажется, тут намек на некую духовную дочерность от Достоевского.
- Да вроде бы нет, - смутился Пастернак. – Я об этом не думал, признаться.
- Мы не пока знаем бессознательных тайн творчества, - сказал Храпченко. – Но я уверен, что вашему роману суждена большая и славная жизнь. А теперь-ка попросту: давайте издадим его в СССР?
Пастернак задохнулся от неожиданности.
- Да бог с вами… простите, господин Храпченко…
- Михаил Борисович.
- Что вы такое говорите, Михаил Борисович? Роман эмигранта, автора совсем не советских стихов – издать в Союзе? Конечно, я был бы счастлив, особенно зная советские тиражи, никакого сравнения с нашими. Чтоб русские вспомнили обо мне. Вернуться в Россию большой прозой. Счастье. Но это фантазия.
- Отчего же? – сказал Храпченко. – Я ведь не просто турист. Я и сейчас занимаю некоторую, так сказать, должность. Это серьезное предложение.
- У вас в СССР цензура!
- Мы не исправим ни единой строчки. Вот так и напишем: «публикуется в авторской редакции».
- Михаил Борисович, но ради чего?
- У нас в стране большие перемены, если вы следите. В феврале состоялся съезд партии. Мы свободная страна. Ради чего публиковать? Ради свободы творческого самовыражения выдающегося русского поэта Бориса Пастернака. А там, глядишь, и премия…
- Сталинская? – поморщился Пастернак.
- Товарищ Хрущев осудил сталинские ошибки и перегибы. Ленинская премия. В будущем году весной – первое присуждение. А через год, в пятьдесят восьмом – самый раз. Я, как член жюри, обязуюсь содействовать. К тому времени успеем издать, переиздать, рецензии пойдут… Ну что, согласны?
- Вам нужна рукопись?
- У меня уже есть. Илья Григорьевич передал. Договор сейчас подпишем? Аванс вам из посольства принесут, вот прямо домой, прямо сюда. Франками, франками, не беспокойтесь.

бочонок амонтильядо

«ПРИ ЧЕМ ТУТ ДЕТИ?»

- Почему я должен заботиться о чужих детях? - произнес мой собеседник даже с некоторой презрительной брезгливостью на лице.
Нет, разговор шел отнюдь не о том, что он женился на женщине с детьми и теперь не хочет их кормить-поить-одевать.
Разговор шел совсем о другом. О том, что ему, наконец, после стольких лет выжидания, представился случай «нанести ответный удар». Грубо говоря, отомстить человеку, который несколько лет назад его даже не то чтобы подвел - опрокинул просто. Я помню эту маленькую катастрофу; ему тогда было очень тяжко.
И вот час настал. Он может сделать так, что его врага выгонят с работы, а на другую вряд ли примут. Во всяком случае, в обозримом будущем.
- Я уже решил. Завтра дам указание, - улыбнулся он. - А послезавтра он полетит вверх тормашками.
Вспомнилось, что «месть - это блюдо, которое нужно есть холодным».
Сразу скажу, что речь не шла ни о чем особо страшном. Не о разорении или, Боже упаси, тюрьме. Просто человека выгонят с очень теплого и престижного места, и нескоро возьмут на такое же. Ну, наверное, у него возникнут трудности с ипотекой, if any. С оплатой дорогой частной школы для детей. В общем, его дети вдруг очутятся в семье с материальными проблемами.
Вот это меня, человека сентиментального, чуточку смутило.
- Но его дети-то ни в чем не виноваты! - сказал я, и объяснил, что я имею в виду.
Он возмутился и сказал вот ту самую фразу:
- Почему я должен заботиться о чужих детях?
Помолчал и добавил:
- Я читал твой роман «Дело принципа». Длинновато, прости меня, слишком вязко, но там был один важный момент. Там у тебя злой дедушка сжег бандитскую деревню - целиком. Вырезал и сжег. Внучка спрашивает: «Вместе с малыми детьми?» Дедушка отвечает: «Они сами приговорили своих детей». Вот так. Понял?
- Я понял, что это я тебя подучил? - сказал я.
- Да прекрати. Я шучу. Но если серьезно: что за манеры от своей подлости заслоняться своими же детьми? Женился на красотке, наплодил пупсиков, - мой собеседник распалялся всё сильнее, - наряжает их в красивые шмоточки, возит их на машине в дорогую школу, а я теперь не моги его с работы выгнать? Потому что его пупсикам станет не так комфортно жить? Бред какой-то!
- Ты ему просто мстишь, - сказал я.
- Да, разумеется! - ясно улыбнулся мой собеседник. - Месть является важнейшим социальным регулятором.
***
Вот оно как, выходит. Интересно.
Но я не спросил своего собеседника о главном. Не задал вопроса, который беспокоил героя знаменитой новеллы Эдгара По.
Тот, кому адресована месть, тот, который завтра полетит со своего денежного и престижного местечка вверх тормашками, а через три месяца будет отчаянно и безуспешно добывать деньги на поддержание прежнего уровня жизни, - он будет знать, за что ему такое несчастье? Он будет понимать, что это ему в ответ на предательство-вредительство двадцатилетней давности? Или будет просто клясть судьбу и искать интриганов среди сослуживцев? Еще найдет, чего доборого!
Мне кажется, что должен. Иначе это не месть, а незнамо что. Просто мелкая (ну, или крупная) гадость.
Вот вам, кстати, рассказ другого моего приятеля.
Чтоб не путаться в косвенной речи - от первого лица:
***
«Один человек увел у меня женщину. Жену, хотя мы не были повенчаны-расписаны. Но мы жили вместе уже года полтора, и все это знали, и приходили к нам в гости, и называли нас во множественном числе: пойдемте к таким-то. То есть воспринимали нас как семью.
И вот тут появился он. Мы жили скромно, а он был гораздо богаче нас. Мы были обычные, заурядные люди, а он в свои тридцать был уже весьма известен. Кроме того, он был красив, говорлив, весел, умел производить впечатление. Его к нам привел один мой друг - наверное, чтобы похвастаться своими блестящими знакомствами.
Он сразу, я это заметил, положил глаз на мою жену. Она была не то что бы очень красива, но мила, молода, изящна. Ах, дружочек, в двадцать шесть мы все такие. Но я не придал его легкому ухажерству никакого значения. Наверное, напрасно. Потом - как я выяснил потом - он стал ей звонить, добиваться встреч... Она была хорошая женщина, но слабая, наверное. Она не смогла устоять перед этим напором галантности, букетов, перед кусочком красивой жизни, который он перед нею приоткрыл. Короче говоря, он ее соблазнил, она ему поддалась, а я, когда узнал обо всем, сказал ей, что она свободна.
Она радостно убежала - так радостно, что я боялся, не закружится ли у нее голова, когда она будет бежать по улице - но через неделю, конечно же, он ее бросил, и она пришла назад. Ко мне.
- Что тебе здесь нужно? - спросил я ее в прихожей (она открыла дверь своим ключом).
- Я пришла домой, - тихо и, казалось, сухо сказала она.
- А... - сказал я. - Ты уверена, что не ошиблась дверью?
Она заплакала и попросила прощения. Сказала что-то насчет беса, который попутал. Слава богу, она не назвала «его» подлецом. Этого бы я не выдержал.
Да, я ее обнял и поцеловал, и мы даже легли в постель и, кажется, у нас что-то получилось. Но с трудом. Этот случай был, даже не знаю, как огромная дохлая жаба в очаровательном дачном пруду. Ну представь себе - такой чистенький прудик с прозрачной водой, по бокам цветочки, рядом скамеечка, кирпичная дорожка, чудный мещанский уют, сиди на скамейке с милой девушкой и шепчи ей о любви - а посредине этого пруда плавает громадная дохлая раздувшася почерневшая вонючая жаба...
Так что мы все-таки расстались. Не смогли перешагнуть.
Вот. Шли, как ты понимаешь, годы. Смеркалось. Я послеживал за этим человеком. Он красиво старел, он процветал, он женился на красавице на восемнадцать лет моложе, она родила ему ребенка, потом еще одного, вот ему уже пятьдесят, а ей всего тридцать два, красивая пара, счастливая семья...
И вот тут, как в пьесе Лермонтова «Маскарад», из-за кулис появляется плюгавый лысеющий мститель.
Я решил отомстить ему в точности тем же оружием, каким он изломал мое счастье.
У меня были свободные деньги. Не очень много, но два миллиона рублей я на это дело решил потратить. Скажу тебе заранее, что этого оказалось даже много. Мне честно вернули триста тысяч сдачи.
Я нанял людей, а они наняли актера, ее ровесника. Одели его как надо, придали нужный лоск, усадили его в «БМВ» с откидным верхом - было лето. Он познакомился с ней на какой-то тусовке, стал красиво и очень настойчиво ухаживать. Он молод и прекрасен. Муж (не такой уж молодой) в командировке, дети с няней, а у кавалера квартира-студия на Пречистенке... Потом предложил ей тайком смотаться в Лондон на сутки, потом в Испанию на пару дней, бизнес-классом, конечно!
Она тоже оказалась слабой женщиной.
Тем более что у этого парня, помимо актерских дарований, был потрясающий секс. Оглобля девять дюймов, и несомненный талант доводить женщину до полного умопомрачения.
Ты спросишь меня, откуда я знаю про его оглоблю и ее оргазмы?
Видео, дружочек!
Мне передали видео всех их уличных и ресторанных встреч, а также камерных забав - такова, собственно, и была заказанная мною услуга.
Я отобрал лучшее и поручил переслать моему, так сказать, контрагенту.

Результат превзошел все ожидания. Мало того, что они развелись. Бедняга искренне страдал. Его, такого умного, доброго, светлого, заботливого, да и престижного к тому же - пошлейшим образом предали ради молодого кобеля на «БМВ-кабриолете», да ещу вот с таким хером! Есть от чего в отчаяние прийти.
Он впал в депрессию, а потом попытался совершить роскомнадзор, так сказать. Его откачали. Но он хорошо траванулся. Так что откачивать долго пришлось.
И вот тут я пришел к нему в уютную отдельную палату клиники имени Соловьева, где он лежал, слегка одуревший от препаратов.
- Прости, что я на «ты», - сказал я и напомнил ему все обстоятельства нашего знакомства.
- И что теперь? - спросил он.
- Да ничего. Только знай, что вот всё это тебе - от меня за Танечку.
- Что «это»? - казалось, он не совсем понял.
- Вот это самое, - я достал айфон и показал ему видео.
Он заплакал.
- Ну, пока, - сказал я, встал и повернулся идти.
- Погоди, - сказал он. - Присядь. На секунду.
- Что тебе? - я сел на табурет.
- Но вот теперь, - сказал он, - теперь ты меня прощаешь?
Я почувствовал, что да. Что теперь я его прощаю. Ни капли не раскаиваюсь в том, что сделал, но прощаю совсем, окончательно.
- Да! - сказал я.
Встал и ушел.
Потом я узнал, что он выздоровел, пришел в себя и, кажется, помирился со своей изменницей-женой. «Ради детей», - как говорили общие знакомые.
А я, узнав про это, решил разыскать Танечку. Но увы. Куда-то она совсем пропала. Ну, это и хорошо. Иначе история была бы слишком завершенной...»
***
Вот такая история.
И чуточку о себе.

Однажды, кстати говоря, я не отомстил одному скверному человеку именно из этих соображений. Из соображений «бочонка амонтильядо». Просто попросить ребят набить ему морду в подъезде, не сообщая причин - казалось мне глупым и бессмысленным. Мало ли кто кому бьет морду из хулиганских побуждений, особенно в Москве 1980-х. А сообщить причины - значит, зная его характер, начинать с ним длинную серию взаимных «мстей». Я к этому тогда не был готов.
О чем сегодня искренне сожалею. Но увы.
СНИМУ КОМНАТУ

Когда я был молод, совсем не богат, но очень легкомыслен, я, бывало, видел на столбах и водосточных трубах объявления: «Девушка снимет комнату, студентка, не курит, аккуратная» - и тут же вихрь самых соблазнительных мыслей начинал роиться в моей тогда еще кудрявой голове…

Одна моя знакомая сказала в ответ на эти воспоминания:
- Сейчас есть весьма популярный жанр объявлений: «возьму пожить студентку или молодую женщину, если понравится - возможны отношения».

Тут я вспомнил историю своего приятеля.
1975 год. Он журналист, недавний выпускник МГУ, устроился на очень хорошее место с очень хорошей зарплатой. Решил начать самостоятельную жизнь, не век же с родителями!

Увидел объявление: «Студентка сдает комнату». Позвонил, приехал. Однокомнатная квартира. Комната удобная, большая, двадцать метров. И кухня тоже метров восемь. Он спрашивает: «То есть вы сдаете квартиру?» «Нет, комнату». «А где же вы сами будете жить, спать?» «На кухне!»
На кухне стояла узенькая тахта и даже подобие крохотного письменного стола.
Ну, хорошо.
Девушка была тихая, скромная, худенькая. Неприметная, в общем. Очень вежливая. Она ему даже понравилась.

Уж не знаю, закрутился ли в его голове рой каких-то мыслей, но в ближайшую субботу он пошел по магазинам, накупил продуктов на неделю, а чего-то и на месяц. От масла, мяса, сыра и колбасы до пельменей, макарон и круп. Даже бутылку водки и пару бутылок вина. Набил холодильник, что-то расставил в кухонном буфете. И сказал хозяйке, что едет с ночевкой к родителям.

В воскресенье вечером возвращается - батюшки светы! В кухне шум и гам, на тахте и табуретах тесно сидят человек десять ребят и девчонок лет восемнадцати, по виду первый курс, хозяйкины друзья-приятели – и пируют! То есть едят. То есть жрут его припасы! И вино пьют, и водку тоже. «Ну я же интеллигентный человек, - вздыхал он потом. - Не мог же я скандал устроить! Прошел в комнату и спать лег».
Наутро видит - сожрали и выпили всё. Подчистую, как саранча. Говорит ей:
- Ну не ай-ай-ай? Это же, извините, мои продукты! В крайнем случае, если уж невмоготу, взяли бы немножко...
А она:
- Ой, а я думала это вы для всех купили...
Для кого для всех? Ничего не понятно. Он спрашивает:
- Ладно, допустим. А что ж вы меня тогда не позвали? Раз уж решили, что для всех? Вот я пришел, пригласили бы меня к столу. Может, я голодный с дороги?
- Ой, нам было неудобно, - говорит девушка.
- Что неудобно?
- Ну вы же старше…
И смотрит миленькими такими серенькими глазками.

чистая психология

С МОСТА В РЕКУ

Один человек договорился в маленьком частном автосервисе, что ему посмотрят мотор, что-то там постукивало. Там мастер, он же хозяин, был знакомый. Договорился на девять, потому что сервис начинал работу именно с девяти.
Приехал в девять часов ноль три минуты. А там у мастера уже стоит какая-то машина, вся почти разобранная. И мастер спокойно так говорит:

- Извини, друг, так вышло, тут один кент заехал буквально только что, без четверти девять, я только пришел, только переоделся. Говорит: «глянь». Я глянул, туда-сюда, тут работы до обеда. Так что извини.
Этот человек, конечно, огорчился. Но подумал - ничего, бывает. Как-то починился в другом месте. Но потом однажды вышел утром, сел в машину, завелся, а движок опять стучит.
Раз - и рванул в тот автосервис, к знакомому мастеру. Приезжает - никого. Время без четверти девять. Мастер выходит, комбинезон застегивает. Этот, значит, человек говорит:

-Вот, опять стучит, глянь.
А мастер спокойно так отвечает:
- Извини, друг, у меня тут на девять часов один кент записан.
Этот человек сел в машину, поехал куда глаза глядят, доехал до моста через реку.

Запарковался у газона и думает:
«Что ж это такое? Значит, сначала этот парень какого-то кента передо мной пустил, и на полдня? Хотя я к нему блин был записан нах! А меня вот так же пустить не захотел, потому что к нему какой-то кент был записан? То есть какой-то кент всегда важнее меня? То есть значит у меня на морде написано, что об меня можно ноги вытирать? Чистая психология. И что? Значит, теперь всю жизнь мне так жить?»

Он вышел из машины и забрался на мост.
Встал посередке, оперся об ограду, поглядел на воду, какая она там внизу холодная и серая, и вспомнил еще разные такие случаи. Как продавщица кому-то ласково укладывала покупки в пакет, а ему бросила пакет поверх кефира и сочника с творогом. Не говоря уже о курьерах, которые ему звонили, и говорили, что опаздывают, пробки, много доставок и все такое. «Ага, - думал он. - Но ведь к кому-то они едут в первую очередь! А меня на самый конец оставляют! Значит, они меня даже по голосу вычисляют! Что же делать? Только с моста в реку».
Он посмотрел вниз, прицелился, но вдруг раздумал.
Сбежал с моста, сел в машину и помчался в тот автосервис.


Там всё еще никого не было.
- Ну? - сказал он. – Слышь, глянь! Пока свободен, а?
- Тот кент звонил, что задерживается, - сказал мастер. - Через полчаса будет, я все равно не успею, ты извини!
Тогда этот человек поглядел вокруг, взял монтировку и убил мастера одним метким ударом в висок.
Подумали на того кента, который приехал через полчаса. Подержали полгода в СИЗО, но потом, кажется, отпустили. Этот человек точно не знал, что там и как, и особо не интересовался, чтоб не навлечь на себя подозрения.


Зато он стал спокойным и уверенным в себе. Курьеры приезжают к нему минута в минуту, а продавщицы даже в самых отвязанных «Пятерочках» укладывают ему покупки в пакет и говорят: «Спасибо, за покупку, приходите к нам ещё!».
ДОСТАЛА!

- А в чем дело-то? - сочувственно спросил Виктор Иваныч.
- Она мне надоела! - в сердцах сказал Петр Васильевич.
Для убедительности он попилил горло ладонью: вот, мол, где она у меня сидит! Достала!

Разговор шел о неожиданном разводе Петра Васильевича с его женой Анной Николаевной, которую все звали Асенькой за свежесть и красоту. Петру Васильевичу было шестьдесят, недавно справляли, а сколько было Асеньке - никто точно не знал.
Говорили, что ей тридцать пять. Хотя находились и такие, которые шептали, что на самом деле ей сорок шесть. Сорок шесть, восемь месяцев и три недели, то есть на самом деле уже сорок семь, то есть почти полтинник, а она всего лишь нещадно молодится, но погодите, скоро вся штукатурка отвалится, пластика разъедется, и будет ужас-ужас.
Но были и другие, которые считали наоборот.
Что ей на самом деле двадцать два, ей стыдно, что она вышла за такого старого козла, вот она себе и накручивает возраст - для приличия. Тут начинались возражения, особенно от старых друзей: что-то слишком долго ей двадцать два. Уже, наверное, четверть века, а то и дольше, ей всё время двадцать два да двадцать два, так не бывает.

Тогда вступали третьи.
Они шепотом под страшным секретом открывали ужасную тайну. Дескать, старый мерзкий педофил Петр Васильевич чуть ли не раз в три года женится на шестнадцатилетней девушке. «А бывших куда девает?» «А бывшим дает хорошего отступного и отправляет на ПМЖ в Турцию!»
Некоторые увлекались этой версией, но старые приятели Петра Васильевича смеялись: не с его доходами так фокусничать!


- Чем она тебя так достала? - спросил Виктор Иваныч. - Она же у тебя такая милая. Моложавая.
- Вот именно! - сказал Петр Васильевич. - Ты знаешь, сколько ей лет? Не гадай, не угадаешь! Шестьдесят один!
- Ты что?
- А то... Понимаешь, она лет тридцать пять назад вошла в одну японскую программу. Что-то там типа «вечная молодость». Большой риск за серьезные деньги. В общем, много женщин отвалилось, некоторые даже умерли. А ей повезло. Совпала вся биохимия, ну и хрен что вообще, я в этом не разбираюсь. В общем, она теперь всегда такая будет. Если не погибнет от несчастного случая. Не дай бог, конечно.
- Ты что? Правда? Это же класс! Прямо не верится!
- Красив корабль с берега, а берег - с корабля, - мудро вздохнул Петр Васильич, тем более что он когда-то служил на флоте. - Ты сам бы попробовал...
- А что? - Виктор Иваныч даже руки потер. - Я могу!
- Не сможешь, - сказал Петр Васильевич.
- Это еще почему? - возразил Виктор Иваныч. - Я еще очень даже! Ко мне вот буквально вчера одна приходила. Сорок пять лет. Огонь девка! По-моему, ей понравилось!
- Да ты хоть костыль себе туда вставь! Я же не про секс!
- А про что?
- Про жизнь, - нахмурился Петр Васильич.- Ну вот ты представь себе. Утром она вскакивает с постели, перед этим сделав тебе очень сладенько, бежит на кухню, ставит кофейник, потом заскакивает в душ, потом, напевая, разливает кофе по чашечкам и кричит звонким голосом: «Петюша! Завтракать!» Ты нашариваешь тапки, выходишь, а она там в коротком халатике, ножки стройненькие, сисечки торчат, попка - как яблочко...
- Так это же отлично!
- И вот так - тридцать семь лет! Никакого целлюлита, никакого даже намека на пузико. Или на косточки на ногах. Тоска. И морщин совсем нет. И шея, как раньше. Не говоря уже о седине. Кошмар. Я больше не могу.
- Может, она тебя сексом замучила?
- Что ты... Она такая тактичная... И умелая... И вот еще что. Никакого повода сходить налево! Типа там: жена стала скандальная, сварливая. Асенька в смысле скандалов - ни-ни!
- Так вы что, серьезно развелись? - спросил Виктор Иваныч после долгой паузы.
- Штамп поставили.
Виктор Иваныч помолчал еще минуту и осторожно спросил:
- А ты на меня, в случае чего, не будешь обижаться?
- Обещать не могу. Но постараюсь. Но - не советую!
ДИЗАЙН, ЖЕНА И ДРУГ ДЕТСТВА

Дюша и Ласик – то есть Николай Павлович Вардюшин и Дмитрий Сергеевич Ласкарев – сидели в ресторане. Ресторан был очень хороший, дорогой и известный. Салфетки корабликами стояли на тарелках. Большие бокалы на тоненьких ножках.
Зашли они туда случайно. Они и встретились совсем случайно, на улице, Вардюшин не торопясь шел к машине, припаркованной неподалеку, и буквально налетел на Ласкарева. Тот сказал:
- Дюша! Ты ли это? – и протянул ему руку.
- Простите? – сказал Вардюшин, отступив на полшага.
- Дюша, ты что? Я же Ласик!
Вардюшин узнал, заулыбался, пожал руку. Они даже обнялись.
Они с Ласкаревым, то есть с Ласиком, очень дружили в школе, просто не разлей вода, и даже на первом-втором курсе встречались, но дальше как-то разошлись. Нет, не ссорились, а как-то так. Сначала встречались, болтали, пили, гуляли по Москве чуть ли не раз в неделю, а созванивались вообще каждый день. Потом раз в месяц, потом еще реже, еще реже. Кажется, они не виделись уже лет тридцать, не меньше.
- Почти треть века! – воскликнул Ласик. – Ведь это ж охереть можно, старичок!
- Можно, - согласился Дюша. – Можно, но не нужно! – и засмеялся.
- Слушай, давай посидим, раз уж встретились, - сказал Ласкарев. – Время есть?
- Время, время, время… - сказал Дюша, глядя на экран  телефона. – Что там у нас со временем…
Он решил, что лучше отделаться сразу. А то он попросит визитку или телефон и станет названивать. Встретились, посидели-поболтали, и всё.
- Давай, - сказал он. – Куда пойдем?
- Да хоть в «Муму»! – обрадовался Ласик.
- Нет уж, извини!
- Ты что, в «Пушкин» хочешь? – и Ласик оглядел Дюшу с головы до ног.
Было лето, на Дюше был легкий светлый костюм, отличные ботинки, он был стрижен, очкаст по моде, и вообще выглядел отлично, хотя лицом был скорее старообразен, чем моложав: много морщин, складка поперек лба, дряблые щеки. Но зато подтянутый, никакого живота. А Ласик был в заношенных синих джинсах, клетчатой рубашке и куртке с оттопыренными карманами; смуглый, с бородкой и усиками.
- «Пушкин» не «Пушкин», а вот тут недалеко есть одно милое место. Прекрасная рыба, и там очень хороший сомелье, ну то есть хорошо подбирают вино к рыбе, - необидно объяснил он.
- Я уже давно не выпиваю, - сказал Ласик. - А там не дорого?
- Перестань! – Дюша потрепал его по плечу. – Я тебя приглашаю.
***
- Рыбу вы сколько готовите? - Ласик пролистал меню и поднял глаза на официанта.
- Двадцать минут, или полчаса.
- Ого! А у вас есть кофе без кофеина?
- Да.
- Вот большое латте мне, - сказал Ласик. – Без кофеина. Всё.
- Ну и мне тогда тоже! – сказал Дюша. – Из солидарности. Но с кофеином, и двойной эспрессо.
Официант ушел.
Зал ресторана был совсем пустой. Они сидели в удобном закутке – стол, с одной стороны диван, с другой – кресло, а по бокам тяжелые портьеры. Идеально для приватного разговора серьезных людей.
- Ну, что ты, как ты, расскажи! – спросил Ласик.
Дюша вздохнул и покровительственно улыбнулся.
Он всё понял про Ласика, как следует рассмотрев его одежду и приглядевшись к его манерам. Беден. Неудачлив. Добр, отчасти даже романтичен. Вон сколько он навспоминал, пока они шли от Поварской по Малому Ржевскому, а там повернули в Хлебный. Наверное, у него ничего в жизни нет, кроме этих, так сказать, мемуаров. Но хороший человек. И гордый, конечно. Латте заказал, чтоб самому за себя заплатить. Может, он и за мой эспрессо заплатит? Если ему так будет приятно – пускай! Типа это он меня угощает. Ну и ладно. Что ж ему, дурачку, рассказать-то?
-  Что ж тебе рассказать-то? – вздохнул Дюша. – Работа-забота. Вот развелся год назад.
- Жить-то есть где? – сочувственно спросил Ласик. – Алименты, небось? Денег-то хватает?
Дюша горделиво хмыкнул.
- Хватает, спасибо. Не буду тебя грузить подробностями. Скажу коротко. Так сказать, в картинках. Мне сейчас пятьдесят один. Полгода назад я развелся. А сейчас у меня новая дизайнерская квартира на Остоженке, и молодая жена. Вот примерно так.
- Класс, - вздохнул Ласик. – Успех и красота. А жена кто? Небось, студентка-аспирантка? Или уже это, кандидатка наук? – он подмигнул.
- Она работает в модельном бизнесе, - сказал Дюша.
- Класс, - повторил Ласик. – Я правда рад тебя видеть, Дюша. Очень рад.
Принесли кофе.
- Слушай, а дача у тебя есть? – спросил он.
- Дачу я бывшей жене оставил, - сказал Дюша. – Но вот сейчас что-то себе присматриваю.
- Ну его на хер, Дюшенька, - вдруг негромко сказал Ласик, дождавшись, когда уйдет официант. – Послушай меня. У тебя Шенген есть? Или паспорт испанский или израильский? С собой? Бросай на хер свою молодую квартиру и дизайнерскую жену, и буром! Вот прямо сейчас в Шарик. Чтоб вечером тебя не было.
- Ты о чем? – Дюша смотрел на Ласика удивленно и надменно.
- Я все сказал, - Ласик вертел в пальцах дешевую черную зажигалку. – Заплати за мое кофе. Мне пора.
- Ты вообще понимаешь, с кем ты говоришь? – брезгливо поморщился Дюша. – Это что? Шантаж? Угрозы? Кто тебя подослал? Да ты соображаешь, кто я? Да у меня на юбилее половина правительства была! Я сейчас же звоню замминистра внутренних дел, по личному мобильному!
Он засунул руку в правый карман пиджака, вытащил телефон.
Ласик схватил его левой рукой за запястье; телефон выпал. Правой рукой он прижал зажигалку к ладони Дюши. Тот почувствовал укол, но не успел почувствовать боль. Медленно откинулся назад. Ласик усадил его поудобнее. Как будто дремлет человек, расслабляется.
Потом он подобрал телефон, сунул в карман, громко сказал бывшему Дюше: «Я сейчас приду!» - и вышел в сортир.
***
В кабинке он мочился, обтряхивался и обтирался мягчайшей туалетной бумагой, и горестно думал: «Я же рисковал. Ведь же друг детства! Я же не забыл, как он благородно уступил мне Ленку Карасеву. Даже песенку спел: «а если случится, что он влюблен, а я на его пути, уйду с дороги» и все такое. Блядь. Детство золотое. Я же, сука, головой рисковал, мне же его заказали! Я его спасти хочу, а он понты кидает: жена модель, квартира дизайн, юбилей с министрами! Дешевка. Давить таких надо».
Ласкарев спустил воду и убедился, что сток хороший, сильный. Дождался, пока бачок наберется снова. Отлепил усы и бородку, бросил в унитаз, спустил воду еще раз. Вухх – и там! Отлично. Прислушался – никого. Вытащил из-за пазухи тонкую синюю робу с надписью «Мосводоканал», накинул поверх куртки. Зашел в служебную дверь, прошел мимо кухни и вышел во двор.
***
Телефон покойного Дюши он честно отдал шефу, за что получил крепкое рукопожатие и бутылку дорогущего французского коньяка. Шеф лично достал из сейфа.
- Большое спасибо, но я не пью, - сказал Ласкарев.
- Ну, передаришь, - сказал шеф.

буквально на днях

ДАЛЬНИЕ СВИДАНИЯ

В тот вечер актер Митя Данилов был в ударе: рассказывал анекдоты и смешные случаи из жизни, изображал разных деятелей, и даже говорил что-то умное про политику; у него даже это получалось. В общем, веселил, развлекал и занимал компанию. Компания была большая, кое-кто и незнакомый. Все хохотали. Там была одна молодая женщина, довольно красивая. Данилов ее первый раз видел. Золотистые волосы, а глаза – темно-карие, с золотыми искорками.
- У вас выдающийся артистический талант! – сказала она, когда все расходились и толпились в прихожей. – Очень приятно познакомиться. Алиса Трофимова меня зовут. Критик и теоретик театра.
- Спасибо, - сказал Данилов. – А меня Митя Данилов. Насчет «выдающегося» вы, конечно, загнули. Я себе цену знаю. Что и позволяет спокойно жить, ха-ха-ха. Хотя, конечно, приятно такое слышать! – и он поцеловал ей руку.
- Не скромничайте, - строго сказала она. – Я училась в Париже. У Мадлен де Перригор. Она ученица Жана-Луи Барро. Так что могу судить более профессионально, чем наши доморощенные бонзы. Буду рада продолжить знакомство. У вас есть Фейсбук? Давайте зафрендимся, - она вытащила из сумочки планшет. – Ну-ка, где тут вы… Ага. Ну-ка, давайте, отвечайте!
Данилов достал смартфон, открыл свой Фейсбук и ответил на запрос.
- Ну вот мы и друзья! Я вам напишу!
- Спасибо, - сказал Данилов.
***
Она написала назавтра, в мессенджер:
«Дорогой Митя! Нам надо увидеться, обо многом поговорить. Прежде всего о вас, о вашей работе. О перспективах вашей работы. Давайте буквально на днях встретимся где-нибудь в кафе».
У Мити был порядок с работой, и с перспективами вроде тоже (утвердили на главную мужскую роль в сериале «Каторжанки»). Но, с другой стороны…
Поэтому он тут же ответил:

«Дорогая Алиса! Конечно, давайте увидимся. Назначайте время».
«Между полуднем и двумя часами», - ответила она.
«Отлично. Выбираем день».
«Не завтра и не послезавтра, увы, - через полчаса написала она. - Завтра куча дел, послезавтра мне надо укладывать чемодан, а в среду я улетаю в Таллин. Ровно на одну неделю! В четверг через ту среду вернусь, и увидимся. Обожаю Таллин! А вы?»
«И я» - ответил Данилов и занялся своими делами.
Он уже забыл о ней, как вдруг, дней через десять, пришло письмо:
«Вы, наверное, думаете, что я вас забыла? Или обманываю? Что вы! Просто я зависла в Таллине! Таллинн так прекрасен! Таллин меня не отпускает! Вы ведь тоже любите Таллин? Вы меня поймете».
«Да, да» - отбил он.
«Как вы сухо отвечаете! – тут же написала она. – Вы думаете, что у меня там нечто, что я скрываю? Уверяю вас, нет! Это волшебник Таллин меня околдовал! Вот, смотрите!»
Высыпались фотографии Таллина, сорок две штуки.
«Правда, красиво?»
«Правда», - написал он.
«Вот! Вы видите, что эти переулочки, эти мостовые, эти стены просто физически не отпускают меня! До встречи!»
«Ага, до встречи».
Еще через неделю она написала, что вернулась, но ей надо немного отдышаться. Данилов ее не торопил. Дней через пять она написала, что уже вот почти завтра:
«Но вы ведь понимаете, это будет не просто светский трёп, не просто болтовня. Это разговор двух профи. Мне надо внутренне подготовиться. Вам - тоже».
Ого. Данилов даже несколько растерялся. Черт ее знает, на что она нацелилась. Но, с другой стороны, они будут пить кофе в кафе, всего лишь! Ничего страшного.
«Судьба смеется надо нами! – написала она еще через неделю. – Признаюсь вам со всей откровенностью: уже совсем собралась, и пошла в парикмахерскую, чуть поправить прическу. Подлая мастерица такое наворотила, страшно в зеркало глядеть!»
«Так ли это важно?» - спросил Данилов.
«Вы не женщина, вам не понять!»
Данилов не ответил.
«Вы на меня обиделись? – спросила она через пару дней. – Но я действительно должна что-то придумать. Я не могу выйти на улицу в таком виде!»
«Что вы! – написал Данилов. – Как говорят американцы, take your time! Никуда не торопитесь».
«Нет, вы точно на меня обиделись! Но вы неправы. Как я покажусь таким чучелом! Еще буквально неделю, моя подруга записала меня к одному выдающемуся мастеру».
«Да, да, конечно, хорошо!»
«Вы никак не хотите понять, что нам предстоит очень! очень! очень серьезный разговор! Наберитесь терпения!»
Странное дело – ведь это она сама предложила Данилову увидеться. А теперь его призывают набраться терпения, войти в положение, подождать. Как будто это он добивается свидания. Фу, это слово совсем не подходит! Ладно. Как будто это он добивается встречи в кафе. Зачем, почему, на какую тему? Но Данилову, против всей очевидности, уже начинало казаться, что это он очень хочет ее увидеть, что это ему зачем-то нужно, а она мягко увиливает, избегает встречи.
«Терплю, терплю!» - ответил Данилов и поставил смайлик.
«Я вывихнула лодыжку», - написала она за день до предполагаемой встречи.
Данилов выразил пылкое соболезнование и предложил поговорить по скайпу.
«У меня сильно болит нога, - ответила она. – Я не смогу сосредоточиться».
«Выздоравливайте!» - и Данилов злобно сунул смартфон в задний карман джинсов.
И вывалил его то ли на пол, то ли между кресел в поезде, то ли в такси, то ли в гримерке – он ехал на «Сапсане» в Петербург, на один спектакль.
Неделя прошла, пока он купил новый телефон и восстановил пароли.
Через полмесяца она выложила десяток фотографий – с разными знаменитостями, театральными и не только. Она, кстати сказать, была и вправду хороша. Особенно в платье на лямочках, с узким бокалом шампанского, в объятиях Егора Ханаанова и Евгения Расстригина.
«Пока вы молчали, меня закрутила светская жизнь! – написала она. – Я почти не хромаю, но вчера расшибла нос об угол шкафа. У меня посреди лица этакая клубничина!»
«Ничего», - написал Данилов.
«В каком смысле?» - возмутилась она.
«Ни в каком», - честно ответил он.
«Я вижу, вы всё не так поняли. Вы что себе вообразили?»
«Извините».
«Вот то-то же! Стану снова красивая, и мы увидимся. Шучу, шучу, шучу! Это очень важный разговор, я же сказала. О профессии и перспективах!»
Потом ей надо было срочно в Екатеринбург. Потом она заразилась ветрянкой от маленькой племянницы, и даже прислала ее фотографии – очаровательный пупсик, весь в пятнышках зеленки. Потом была «Золотая Маска». Потом Кипр. Потом мигрень. Потом Эдинбургский театральный фестиваль. Потом легкая депрессия. Потом фестиваль в Авиньоне. Потом ей поручили собрать команду для нового журнала «Рампа». Потом заболела собака.
***
Потом она стала вести курс в ГИТИСе.
Он тем временем получил звание «Заслуженный артист России».
Они переписываются до сих пор.
Недавно она написала, что пила пиво на спор без рук, держа кружку в зубах, и у нее полетели два импланта, и надо сначала их восстановить, а потом немного прийти в себя. И наконец-то встретиться. Есть серьезный разговор.
«Обязательно, конечно, непременно!» - отвечает Данилов.