Category: архитектура

Category was added automatically. Read all entries about "архитектура".

Драгунский

the beginning of an affair. И никто не узнает

КОШКИН ДОМ

К удивлению Вики, Николай Петрович, приехав наутро в офис, не спросил про это письмо. Она сама ему напомнила.
- Ах, да, - сказал он. – Давайте сюда. Пишите, диктую:
«Поскольку, согласно общепринятым принципам наследственного права, бремя доказывания родства с наследодателем лежит на претендентах на наследство, причем господин Кошкин Н.П., будучи убежден в отсутствии родственных связей между ним и означенным Михаэлем Кошкиным, не будет предпринимать подразумеваемых действий, упомянутый вопрос прошу считать закрытым. Помощница Кошкина Н.П., магистр права Виктория Беляк».
А письмо он бросил в нижний ящик стола.

После обеда пришел Вася Малинин.
Вася был ветеран ГРУ, ему было сильно за шестьдесят, однако он требовал, чтоб именно так – Вася и на «ты». Поговорили.
- Хочу взглянуть на могилу Леночки, - сказал Николай Петрович. – Сделаешь?
- Вычислить по симкам, - сказал Вася, - поставить наружку, дождаться Пасхи? Дороговато. А симки у них, небось, анонимные. Ну-ка, где мой ноут… диктуй… ну вот! Я же говорил. Давай второй номер. Ох ты! А эта звонила из ресторана «Суп, второе и компот». Все разы с этого номера?
- Она только один раз звонила на мобильник, - сказал Николай Петрович.
- Откуда у нее твой номер?
- Она все время звонила в офис. Но перед встречей я продиктовал.
- С тобой только в разведку бегать, - вздохнул Вася.
- Дорого? А сколько? – спросил Николай Петрович.
- У тебя не хватит. Искать в Москве двух теток по приметам! Но ты не кисни. Поищем по кладбищам. По уборщикам. Богатые? Значит, платят за уход.
Через неделю Вася Малинин объявился.
- Вы будете смеяться, - сказал он, - но ваша сиротка лежит на Ваганьковском.

Могила была просто прелестная.
Кованая решетка. Ухоженный газон. Светлый мраморный памятник. Барельеф. Профиль красивый, но немного условный. Только одно слово: «Елене».
Николай Петрович попробовал открыть калитку, пошевелил замок. Дужка отскочила. Он зашел вовнутрь, присел на скамейку. Кладбищенский покой овеял его. Солнце светило сквозь листья. Свистели птицы. Не верилось, что рядом Третье кольцо.
Он огляделся и вздрогнул.
Рядом был большой участок. Несколько памятников. «Статскiй Совѣтникъ Инженер Макарiй Павловичъ Кошкинъ и супруга его Аделина Ивановна Кошкина-Витманъ». На соседнем: «академик Николай Макарович Кошкин». Рядом: «Александра Семеновна Кошкина». И еще «Кошкины Дмитрий Николаевич и Наталья Максимовна».

Николай Петрович достал мобильник и позвонил.
- Здравствуйте, Люба! Это Николай Петрович, мы недавно чай пили…
- Простите? – недоуменный юный голос.
- Я, как бы сказать, ну, мы с Екатериной Дмитриевной…
- А вы какой номер набираете? – удивилась девушка в трубке
- Люба, - сказал Николай Петрович. – Жду тебя на Леночкиной могиле.
- А когда? – без паузы спросила она.
- Я сказал «жду». Значит, сейчас.
Драгунский

этнография и антропология

ГРАНИЦЫ АРХИТЕКТУРЫ

Сегодня утром, приближаясь к Рижскому вокзалу и медленно проезжая мимо платформы «Красный Балтиец» - это около метро «Войковская» - опять увидел изуродованный дом.
В Москве таких тысячи, и я видел их тысячи раз, но сегодня этот кошмар предстал передо мной особенно рельефно и очевидно. Весь целиком, сверху вниз и справа налево, подробно и целостно. В раме окна поезда – как на планшете, как на архитектурной выставке.

Представьте себе дом середины пятидесятых, построенный на излете большого стиля, сталинского ампира, или как там его зовут. Стройный и соразмерный, восьмиэтажный и многоподъездный. Облицованный особым светлым кирпичом, с башенками и колоннами, эркерами и балконами, тщательно отрисованными карнизами и навершиями окон, и вообще с проработанными деталями. Не дом, а красавец, дворец на 120 семей. Зодчий постарался, и строители не подвели.

Во что же его превратили эти 120 семей?
Почти каждый балкон застеклён, сделаны т.н. «лоджии», но все – по-разному. Где-то похоже на аквариум, где-то – на голубятню, где-то – на дачную теплицу. Где-то переплеты стеклянные, где-то – металлические, где-то – пластиковые. Где-то застеклено вдоль, где-то – поперек, где-то вообще сикось-накось.
Незастекленные балконы заставлены шкафами и забиты всяким барахлом, в особенности автомобильными колесами. Где-то сохранилась старая, архитектурно осмысленная решетка, где-то ее заменили, а где-то – забили листами разноцветного пластика.
Окна тоже – кто в лес, кто по дрова. Белые стеклопакеты чередуются со старыми серыми рамами.
Бельишко разноцветное висит, опять же. Особенно в «лоджиях», ибо там не каплет.

Дом-дворец стал похож на сквот. Бомжатник, если по-простому.
Выглядит он так, как будто покинутое здание полгода назад захватили бездомные граждане и стали обживать его по своему нехитрому разумению. Лепить халупы на балконах, стеклить окна кто во что горазд.
Ужасное зрелище, если снаружи.
А внутри, не сомневаюсь, там 120 уютных гнездышек.
Некоторые даже с евроремонтом и импортной сантехникой.
Драгунский

пророчествуя взгляду неоценимую награду

НОГИ

Тане Воробьевой приснилось, что муж от нее ушел к белобрысой девице с короткими толстыми ногами, с некрасивыми шишками у больших пальцев.
- Как же он с тобой сексом занимается, с такими-то ногами? – спросила она разлучницу, злобно обращаясь к ней на «ты».
- Пока не знаю, - сказала разлучница. – Мы пока еще сексом не занимались. Он мне только-только предложение сделал. Как ноги мои увидел, так сразу упал к моим ногам.

Таня отвернулась и посмотрела вниз, в долину.
Потому что она была в королевском замке, на вершине горы. А по долине скакал табун белых коней. Вот табун проскакал через лес, и со всех деревьев на коней, прямо в седла, стали прыгать молодые красивые парни, как в ковбойском фильме. Но это были не ковбои, а принцы – на каждом корона и мантия. Они покрепче нахлобучили короны и помчались наверх, к замку, где была Таня.
Они столпились на замковой площади и хором закричали:
- Выбери меня!
Таня сказала:
- Ой, ребята, вы все такие классные, прямо даже не знаю!
Принцы откуда-то вытащили гитары и запели. Они пели по-итальянски, но как будто с русским переводом:
Не стесняйся, Таня, Таня Воробьева!
Не понравится один – выбери другого!


Таня засмеялась и проснулась, протянула под одеялом руки вниз, чтобы погладить свои длинные красивые ноги, и нащупала две культи и памперс между ними.
Сон слетел с нее.
Она посмотрела налево. Рядом на бедняцкой железной кровати спала ее несчастная мама.
- Мама, - шепотом позвала Таня.
Мама не отвечала. Мама лежала желтая, запрокинув лицо и приоткрыв рот, но не храпела при этом. Одеяло не шевелилось. Глаза тускло глядели в потолок.
Таню как будто из ведра облили холодным ужасом.
Она полежала минут пять, тоже глядя в потолок.
Потом подумала, что жить все-таки надо. И вызвать милицию надо.
Схватилась одной рукой за коврик над кроватью, другой уперлась в матрас и стала потихоньку переворачиваться, чтобы слезть на пол.
Но упала и сильно ударилась головой.

И проснулась окончательно, потому что стукнулась виском о локоть мужа. Он спал, сильно раскинувшись, он был очень широкоплечий, а кровать была хоть и двуспальная, но узковатая.
Таня выдохнула. Муж на месте, мама, слышно, храпит в соседней комнате. Они с мужем, пока ремонт, у мамы жили.
Ноги тоже на месте.
Таня их мало что погладила-пощупала, еще из-под одеяла высунула и оглядела.
Неплохие ножки. Ну, немножко толстоватые, ну и что. Зато гладкие. Правда, пальцы скошены наружу, и на левой ноге косточка выпирала. И покраснела, и чесалась: комар укусил, наверное. Но ничего.
Драгунский

зимняя сказка

СВОИ ДЕНЬГИ

Город стоял на озере, озеро выходило к морскому заливу. Была необычно холодная зима, озеро замерзло, залив тоже. Снег лежал на черепичных крышах, на бронзовых памятниках и на железной тумбе, которая стояла посредине крохотной площади. От площади отходило пять сквозных улиц, по которым летел алмазный кисейный снежок. Одна улица вела к заливу, где ждал весны музейный пароход. Другая – к застывшей озерной протоке: как в подзорную трубу видны были крохотные фигурки конькобежцев. Третья улица завершалась церковью с зеленой медной крышей; в конце четвертой виднелся кусок колоннады королевского дворца. Пятая – вела в торговый квартал. Рано темнело, зажигались круглые иллюминаторы на пароходе, фонарики на катке, свечи в церкви, люстра во дворце и стеклянные витрины магазинчиков и кафе. Сказка.
Он, собственно, так и хотел – подарить ей сказку.
Хотел, чтобы уже в свадебном путешествии она поняла, что ее прежняя жизнь закончилась, и началась новая. Закончилась жизнь тихая, незаметная, скучная, простая, скромная. Если совсем честно – бедная жизнь. Во всех смыслах слова. И началась жизнь интересная, веселая, шумная, знаменитая и богатая.


- Значит, ты меня осчастливил? – вдруг спросила она.
Они сидели в пустом зале ресторана, где горел камин, а официант менял перед ними громадные тарелки с крохотными порциями.
В зал вошел грузный старик, уселся в углу, махнул рукой метрдотелю. Тот принес бокал вина и сигару. Старик закурил; через полминуты донесся терпкий сигарный запах.
Он пригнулся к ней, глазами показал на старика и прошептал всемирно известное имя. И уже громко добавил, что приятно бывать в таких местах.
Вот тогда она серьезно спросила:
- Значит, ты меня осчастливил?
- Это ты мое счастье, - он улыбнулся как можно искренней. – Это же всё для тебя, только для тебя…
- Если для меня, то давай завтра поужинаем в номере. Купим хлеб, сыр и апельсины. Будет в десять раз дешевле.

- Не надо экономить мои деньги, - сказал он. – Я тут присмотрел такую как бы таверну паромщиков, на Лилла Эстергатан. Завтра у нас последний вечер, глупо в номере сидеть.
- Да, конечно, - легко вздохнула она.


В аэропорту их встречал его водитель.
- Пожалуй, я поеду на электричке, - сказала она и взяла с тележки свою сумку.
- Зачем?
- Так. Мне так хочется. Я могу сделать, как мне хочется?
- Можешь, конечно, - он пожал плечами. – Устанешь, и истратишь лишние двести рублей.
- Триста, - сказала она. – Но не надо экономить мои деньги. Я тебе напишу, – она помолчала и старомодно добавила: - Черкну тебе пару строк.
Повернулась и пошла прочь.
Он не стал догонять.

Драгунский

в большом тихом городе

СЕРЫЙ КОНВЕРТ

Шеф не занимал никакой государственной должности; формально он был шефом некоего Временного координационного комитета, сокращенно ВКК. В стране были парламент и правительство, но все знали, кто на самом деле главный.
Шефа обожали и побаивались, а его приближенных презирали и ненавидели.
Сильнее всего ненавидели его адъютанта. Бывший полковой парикмахер, силач, садист и льстец, - говорили, что именно он по утрам подает Шефу списки, которые сам же и составляет.

Один известный архитектор был в гостях у своего друга, президента Академии художеств. Вдруг пришел этот самый Адъютант. Архитектор захотел встать и уйти. Потом решил, что не подаст ему руки. Нет, лучше просто молчать и поскорей откланяться. Но его посадили как раз напротив Адъютанта, и, куда денешься, пришлось с ним разговаривать. Он, кстати, оказался приятным собеседником.
В конце вечера он поманил архитектора в коридор.
- Я уж так, по-солдатски, - сказал Адъютант. - Вы хороший человек. Вот, - он вытащил из бокового кармана ярко-серый, почти серебряный конверт. Там было вытиснено имя Шефа, и адрес: главный офис ВКК. - Если что, сразу пишите, и это будет у Шефа на столе. С моими наилучшими отзывами. Но просить можно за одного человека.
- Спасибо, - растерялся архитектор. - Что, прямо в почтовый ящик?
- Прямо, прямо, - сказал Адъютант. - С почтой у нас порядок.

Конверт лежал под стеклом на письменном столе.
Прошел месяц. Младший брат не пришел домой со службы. Он жил в плохом районе: конечно, это было ограбление и убийство, а труп спрятали. Попросить ускорить следствие? А смысл?
Через две недели арестовали сына. Архитектор сидел за столом и смотрел на серый конверт. Сыну было двадцать пять. Взрослый человек. Он сам выбрал себе судьбу, когда связался с этими людьми.
Потом исчез второй сын. Двадцать два года, студент последнего курса. Талантливый мальчик. Но совсем чужой, к сожалению. Но все равно! Написать Шефу: пожалуйста, оставьте в покое нашу семью. Да, но просить можно только за одного человека.
Ведь у него была вторая жена и тринадцатилетняя дочь.
Он сделал проект типового сельского офиса ВКК. Сам, по собственной инициативе. Получил премию. Немного отлегло от сердца.

Однажды вечером он стоял у окна своего кабинета. Он видел, как у подъезда остановилась малолитражка, его жена вышла, открыла багажник, стала доставать сумки.
- Мама приехала, вкусных вещей привезла! - крикнул он дочке вглубь квартиры.
Потом снова посмотрел в окно. У распахнутого багажника валялась сумка. От тротуара отъезжала черная машина с зеркальными стеклами.
Он бросился к столу.
Конверта под стеклом не было.
- Где конверт?! - не веря, крикнул он. - Тут был конверт!
- Это я взяла, папа, - сказала дочь. - Я сама написала письмо Шефу.
- Про что?
- Про то, как его любят школьники!
Драгунский

Этнография и антропология

ПЛОХОЙ МАЛЬЧИК. 3

 

Бедные хорошие девочки влюблялись в него и были готовы на все.

Он, бывало, капризничал.

Одну из них он однажды просто выпроводил – неизвестно почему. В самый вроде бы долгожданный момент сказал: "Пожалуй, тебе лучше уйти".

Она опустила руки, опустила глаза и побрела к двери. Но позвонила с дороги, из телефона-автомата, и сказала: "Ты все равно очень хороший". Она заблуждалась. Потому что плохой мальчик был не просто плохой, а очень плохой.

Потому что через пару недель он позвонил ей и сказал: "Приезжай". Она сказала в трубку: "А ты меня снова не выгонишь?" Он сказал: "Посмотрим, поглядим..."

 

Она приехала. Было лето. Июль. Стояла страшная жара.

Хорошая девочка была одета во все новое-красивое-ни-разу-не-надёванное, плохой мальчик это сразу увидел, когда она начала раздеваться. Он даже не сказал ей: раздевайся. Она тоже ничего не сказала. Было так жарко, что говорить невозможно. Он показал рукой, пошевелил пальцами. Она разделась. Она была прекрасна и крупна, с чуть грубоватой кожей. Она была невинна. Она заплакала. Потом проглотила слезы и улыбнулась. Потом плохой мальчик снова молча и неопределенно показал рукой. Она стала одеваться. Потом недолго посидела на краю дивана, ловя рассеянный взгляд плохого мальчика. Встретившись с ним глазами, она вопросительно подняла брови. Плохой мальчик кивнул и прикрыл глаза. Она встала и тихонько вышла из комнаты.

Плохой мальчик слышал, как она молча стоит в прихожей. Потом она отворила дверь и вышла
из квартиры. Закрыла за собой дверь, осторожно прищелкнув замок. Слышно было, как загудел лифт, поднимаясь кверху. Как она вошла в лифт, как стукнула тяжелая решетчатая дверь, как лифт поехал вниз.

 

Не удостоив человечество накинуть на свои чресла хоть полотенце, плохой мальчик вышел на балкон и увидел, как она выходит из подъезда, оглядывается, соображая, в какую сторону идти, а потом скрывается за углом.

Его позабавило, что они так и не сказали друг другу ни слова.

Liberte

Алексей Федорович Лосев пишет

О ЛЮБВИ И КОСТЮМЕ

 

Костюм – великое дело.

Мне рассказали однажды печальную историю об одном иеромонахе *** монастыря.

Одна женщина пришла к нему с искренним намерением исповедоваться. Исповедь была самая настоящая, удовлетворившая обе стороны. В дальнейшем исповедь повторялась. В конце концов исповедальные разговоры перешли в любовные свиданья, потому что духовник и духовная дочь почувствовали друг к другу любовные переживания. После долгих колебаний и мучений оба решили вступить в брак.


Однако одно обстоятельство оказалось роковым. Иеромонах, расстригшись, одевши светский костюм и обривши бороду, явился однажды к своей будущей жене с сообщением о своем окончательном выходе из монастыря. Та встретила его вдруг почему-то весьма холодно и нерадостно, несмотря на долгое страстное ожидание. На соответствующие вопросы она долго не могла ничего ответить, но в дальнейшем ответ выяснился в ужасающей для нее самой форме: «Ты мне не нужен в светском виде».

Никакие увещания не могли помочь, и несчастный иеромонах повесился у ворот своего монастыря.

(А.Ф.Лосев, Диалектика мифа, II.)

Драгунский

девяносто шесть пудов

ОСТАТОК ВЕЧНОСТИ

 

- Вам будет трудно продать такую дачу, – сказал районный архитектор.

- Мне? – засмеялся Кирилл Николаевич.

- Ну, наследникам вашим, - поправился тот.

- С ними все согласовано.

- Покажите бумагу, что они не возражают.

- Закон этого не требует, - твердо сказал Кирилл Николаевич.

- Да, вы правы, - вздохнул районный архитектор. – Но нужна еще виза СЭС.

 

Кирилл Николаевич готовил себе последнее пристанище под окнами собственной дачи – вот какая фантазия взбрела ему в голову после выхода на пенсию.

Ему не хотелось на кладбище. Там многолюдно и одиноко. Будто на шумной площади чужого южного города.

Лучше у себя, среди своих. Чтоб дети сажали анютины глазки. Чтоб в день его рождения, длинным летним вечером, на открытой террасе накрывали стол. Чтоб внуки и правнуки бегали вокруг, и чтобы он сквозь толщу земли слышал их веселый топот.

И еще хотелось всем показать язык. Объяснить, что почем, и кто зачем. Сын и невестка относились к его затее безупречно корректно, и это злило. Жена сначала плакала, потом привыкла, и даже обсуждала с ним цвет гранита. Это злило тоже.

 

Визу СЭС давали, если могила будет не ближе четырех метров от забора. Значит, сначала надо найти правильное место. И вообще решить, что это будет: стела, статуя, обелиск? Русская могилка с оградой или надгробие европейского типа? Кирилл Николаевич рисовал эскизы, чертил и вымерял, присматривался к материалам. Он сильно поздоровел от беготни с рулеткой и колышками на свежем воздухе.

Потом он стал готовить почву – в прямом смысле слова. Ибо земля там была тяжелая, глинистая, хоть горшки лепи. Он решил ее смешать с песком и черноземом. Чтоб легче копать, если дело случится зимой, и чтоб быстрее и суше истлеть.  

 

На это ушло общим счетом четыре года. На пятое лето ночью пошел сильный дождь. Как раз там высадили новые цветы, ливень мог все смыть, и Кирилл Николаевич в плаще поверх пижамы побежал в сарай, вытащил парниковую пленку и кинулся накрывать цветник. Треснула молния, бабахнул гром. Погас фонарь у ворот.

У могилы стоял спортивный автомобиль. Из открытой дверцы выглядывал молодой человек восточного вида.

- Кто вы такой? - строго спросил Кирилл Николаевич.

- Азраил меня зовут, - без акцента сказал парень. – Садитесь, пожалуйста.

Кирилл Николаевич, человек вообще-то жесткий и злой, шмыгнул носом и сел рядом.

- Обернетесь, все пропало, - сказал Азраил.

Кирилл Николаевич зажмурился и не видел, как сын и невестка тащат его в дом, вызывают скорую. Как боятся разбудить его жену. Машина мчалась, и ему было даже весело.

Но потом, весь остаток вечности, он очень скучал по ним. И жалел, что так по-дурацки провел последние годы.