Category: животные

Category was added automatically. Read all entries about "животные".

Драгунский

академический час

ЗОЛУШКА И ПРИНЦ

- Я вас провожу, если позволите, - сказал Женечке Котик ее новый коллега Жан-Артюр-Франсуа Грюненберг де Бриссадье.
- Спасибо, - улыбнулась Женечка. – Конечно.
Они вышли из кафе.
Женечка Котик была старшим преподавателем, а Жан-Франсуа-Артюр Грюненберг де… - давайте для краткости просто – Жан Грюн, тем более что он сам говорил «просто Жан Грюн!» - но рассказывал, что его предок сражался в битве при Нанси на стороне герцога Рене, за что и получил поместье в Лотарингии, где сейчас живут его родители. Этот Жан Грюн был профессором по обмену. Худенький такой, скромный. Неженатый. Сорок один год.
Всего сорок один!
А Женечке уже тридцать два. Все кафедральные дамы тут же закудахтали: умный, воспитанный, иностранец, аристократ! То есть почти принц. Специально для нашей Золушки, потому что Женечка была одинокая во всех смыслах, родителей потеряла еще в школьные годы, воспитывалась у двоюродных тёток, жила в общежитиях, но вот поди ж ты! Защитила диссертацию, написала монографию, и даже, представьте себе, получила маленькую квартирку в институтском доме – такое и в наше время иногда случается.

Они вышли из кафе. Жан Грюн спросил, далеко ли она живет, и надо ли такси, но Женечка сказала, что лучше на метро, а там полчаса пешком по зеленым дворам.
Шли медленно, разговаривали ни о чем, но очень приятно. Она держала Жана под руку и чувствовала, как он нежно и осторожно прижимает ее локоть к своему худому ребрастому боку – был июнь, и он был без пиджака, в футболке с портретом Леонардо да Винчи.
Дошли до подъезда.
Остановились на крыльце. Попрощались. Он поцеловал ей руку. Потом щеку. Потом она его слегка обняла за плечи. Он сказал: «Мне трудно это говорить по-русски… Je ne veux pas te laisser partir».
Женечка достала из сумки ключи с красной блямбочкой для домофона. Приложила к замку. Дверь запищала.

Этот писк услышала Антонина Марковна Струева, секретарь кафедры, на которой работала Женечка Котик.
Антонина Марковна как раз вышла на балкон покурить.
Она увидела, как Женечка, держа Жана Грюна за руку, входит в подъезд.
«Клюёт!» – подумала Антонина Марковна. И даже дернулась позвонить Марии Филипповне и Татьяне Ивановне – главным энтузиасткам Женечкиного замужества. Но взглянула на часы. Половина первого – поздно.
Антонина Марковна села на диван, не закрывая балконную дверь. В соседней комнате спал муж, добрый, хороший и некурящий, пенсионер, бывший зам зав отделом кадров института. Прохлада июньской ночи овеяла Антонину Марковну, забралась к ней под халат. Она представила себе, как Женечка Котик и Жан Грюн входят в лифт, нетерпеливо целуясь, как Женечка дрожащей рукой отпирает дверь, как они раздеваются и валятся в постель – хотя нет. У Женечки, Антонина Марковна это знала, был выдвижной диван – ах, бедные дети! Придется вам повозиться! Потом она прямо увидела, как Женечка Котик, уже хозяйка поместья в Лотарингии, отдается своему Жану Грюну в высокой готической спальне, а со стены на них смотрит, весь в доспехах, благодетель фамилии герцог Рене…
Кажется, она чуть задремала и проснулась от писка двери во дворе.
Вышла на балкон. Из Женечкиного подъезда выходил Жан Грюн.
«Ишь ты!» - подумала Антонина Марковна и поглядела на часы. Четверть второго. «Ой! – удивилась она. – Сорок пять минут? Академический час? Однако».

На следующий день Женечка ходила по институту с таким надменным и победительным видом, что кафедральные дамы, которым Антонина Марковна успела шепнуть про свои ночные наблюдения – кафедральные дамы даже не решились задать ей вопрос по существу дела.
Но вечером, когда все уже разошлись, а Женечка села заполнить журнал, Антонина Марковна все-таки спросила:
- Ну, как наш принц?
- Во-первых, не принц, а барон, – высокомерно усмехнулась Женечка. – А во-вторых, не барон, а говно. Сорок лет мужику, и до сих пор своей жилплощади не имеет! Ждет, пока мама с папой помрут, а сам снимает какую-то мансардочку три на три. Знаете, что он мне сказал? Раньше, чем раздевать начал? «Я, говорит, готов жениться и увезти тебя во Францию, но жить нам негде, у меня кровать пятьдесят сантиметров, шире не вставишь, потому что шкаф не откроется. Но есть выход!» Какой выход, вы представляете?
- Какой? – помотала головой Антонина Марковна.
- «Продадим, - говорит, - эту квартиру, и нам хватит на первый взнос по кредиту». Мою квартиру – уже хочет продать! Еще в постель не лег, а уже на квартиру нацелился!
- И что ты?
- А я как Ленин, - засмеялась Женечка. – «Расстрелять, но сначала непременно напоить горячим чаем!». Напоила его чаем, дала триста рэ на такси и всё, привет, пока.
Драгунский

поэзия и правда

БЫЛО ИЛИ НЕ БЫЛО?

В комментариях к посту о Викторе Драгунском меня снова спрашивают:
«А это правда было? Это вы приходили из школы или прибегали со двора, и рассказывали своему папе, и он это все записывал? Или просто смотрел на вас, и описывал ваши приключения?»
Значит, снова надо отвечать.
Ответов два. «Конечно, нет» и «Разумеется, да». Оба ответа – правдивые.

Конечно, Виктор Драгунский сочинял свои «Денискины рассказы» совершенно самостоятельно, безо всяких подсказок со стороны восьмилетнего мальчишки. Больше того. Все – да, именно все (может быть, кроме «Что я люблю» и «Что не люблю») – все рассказы придуманы автором. Я не менял самосвал на светлячка, не видел в цирке Девочку на Шаре, меня в том же цирке не хватал по ошибке клоун Карандаш и не утаскивал под купол. Я не попадал в автомобильную аварию, описанную в рассказе «Человек с голубым лицом». Мы с Мишкой не врали наперегонки на уроке, я не пел куплеты «Папа у Васи силен в математике» и не пил целую бутылку лимонада, чтобы весить ровно двадцать пять кило.
И, самое главное, я не выливал манную кашу из окна.
Хотя меня спрашивают уже почти пятьдесят лет:
- Дениска, Денис, Денис Викторович! А про кашу из окна – это правда?
Неправда.
Да, я терпеть не мог манную кашу. Но из окна я ее не выливал. Но не потому, что я был такой воспитанный. Я не сделал этого по причинам куда более простым. По техническим причинам в прямом смысле слова. Дело в том, что мы жили в подвале. Окно было высоко-высоко. Примерно на высоте роста взрослого человека. Подоконник был на уровне асфальта. Я не говорю «на уровне тротуара», потому что окно выходило во двор. Но всё равно иногда видны были чьи-то ботинки, идущие мимо. Так что если бы мне и пришла в голову мысль выплеснуть кашу в окно, мне надо было бы встать на стул, забраться на подоконник – и я бы, конечно, обляпался сам.
А летом 1961 года мы переехали в новый дом, в кооператив артистов эстрады. Квартира была на 11-м этаже. Так что и тут с кашей не получается – если бы я ее выплеснул, она бы развеялась на мельчайшие брызги, ее отнесло бы далеко, и вряд ли пострадавший дяденька сумел бы меня уличить.
Но хватит о каше, честное слово!

Вот я сказал, что нет, книга не про меня. Доказал вполне убедительно. А теперь скажу, что да, конечно же, про меня.
Но не в смысле отдельных приключений, которые, еще раз повторяю, выдуманы все, от первого до последнего эпизода. А в смысле атмосферы. В смысле жизни, которая там описана. Это моя мама, с глазами зелеными, как крыжовник. Это наш двор, наша квартира, наша школа. И зоомагазин, и велосипед с мотором, и дача. Учительница у нас была Раиса Ивановна, так её и звали. Мишка и Алёнка – реальные люди, с Мишкой я до сих пор дружу. И дачный сосед Климентий Борисович со своей собакой Чапкой, и Ванька Дыхов (недавно умерший старший приятель моего детства Иван Дыховичный) – все они жили на свете. Даже управдом Алексей Акимыч, мелькнувший в двух рассказах – он был, честное слово!
А поскольку там удивительно точно описана моя жизнь – мое детство, мой восьмилетний и чуть старше возраст – поэтому эта книга, конечно же, про меня.

Про меня лично, да.
Но и про сотни тысяч мальчиков и девочек примерно 1950 года рождения. Потому что у каждого была своя Раиса Ивановна, и свои Мишка и Аленка.
Но самое главное – эта книга не о приключениях, а о переживаниях. О чувствах восьмилетнего человека.
Наверное, поэтому эти рассказы читают уже пятьдесят лет.
Драгунский

круг

ЧТОБЫ ВСЕМ БЫЛО ИНТЕРЕСНО!

Когда мне было лет четырнадцать, я, конечно же, увлекался фотографией.
Это было прекрасно: слегка тяжелая фотокамера; наводка на резкость, диафрагма и выдержка; зарядка кассет в полной темноте; проявитель и фиксаж, круглые бачки; увеличитель, ванночки, плоские щипцы; резаки и глянцеватели…

Как всякий серьезный юный фотолюбитель, я записался в кружок при районном Доме пионеров. Это было в Дегтярном переулке. Очень близко от нашей школы.
Там была хорошая лаборатория.
Но главное, там был отличный руководитель. Сравнительно пожилой мужчина по имени Анатолий Андреевич Свинцов.

Разумеется, он учил нас выдержке и диафрагме, проявителю и фиксажу. А также композиции кадра.
Но один раз он сказал нечто очень важное.
- Что ты тут наснимал? – недовольно спросил он меня. - Вот это кто, например?
- Бабушка, - сказал я.
- Твоя?
- Моя, - сказал я.
- А это?
- А это мама с папой. А это мой кот. А это скамейка над речкой, у нас на даче есть такой вроде парк.
- Тебе, наверное, интересно смотреть на эти снимки?
- Да, - сказал я.
- Потому что там твои мама с папой, бабушка и кот?
- Конечно, - сказал я.
- А мне неинтересно, - сказал он, обращаясь уже не только ко мне, но ко всем кружковцам. – Потому что это не моя бабушка и чужой кот. А фотографировать надо так, чтобы всем было интересно. Чтоб совершенно посторонний человек сказал: «Ух ты, какая старушка замечательная! Ух ты, вот это котяра!» Понятно?

Да, да, понятно, спасибо… Я это скоро забыл.
Но сразу вспомнил, когда начал писать рассказы.
Эти слова оказались для меня главным литературным наставлением.
Ох, сколько у меня лежит разных заметок и воспоминаний, сколько недописанных кусков, а сколько я выбросил в мусорный ящик уже готовых вещей – а всё по одной-единственной причине: это никому, кроме меня, не интересно.
Точнее, так: я не верю, что это кому-то еще интересно.
А еще точнее – раз я не верю, что это кому-то, кроме меня, интересно – значит, меня самого это не очень-то интересует.
Круг замкнулся: как можно заинтересовать других тем, что не интересно самому?
Пока не интересно.
Станет интересно – допишу недописанное.
А может, даже вспомню выброшенное.
Драгунский

что тот кошак, что этот

БЕДНЫЕ ЛЮДИ

Я тут прочитал недавно в Фейсбуке, что у одного человека умер кот.
Он нанял таксидермиста и механика. И получилось радиоуправляемое летучее чучело кота. Кот-вертолет.
Фото было в интернете. Многие видели. Довольно веселый вид.

Я вспомнил, что лет сорок назад у меня была одна знакомая девушка.
Она была очень бедная. В смысле, из очень бедной семьи. И вот ей решили справить зимнее пальто. Потому что она была уже студентка второго курса. А прежнее она носила чуть ли не с восьмого класса, оно совсем какое-то детское было.
Пошили драповое пальто. На ватине. А на меховую оторочку пошел кот.
Потому что больше меха взять было неоткуда.
Денег совсем нет, ну совсем, вы понимаете?
А без хоть какого-то меха – никакого вида. Непонятно, что это зимнее пальто. Как будто девушка зимой в осеннем ходит, от людей стыдно.
Так что кот пошел на оторочку.

- Он уже старенький был, Барсик наш, - говорила девушка, поглаживая тощую меховую планочку. – Жалко, конечно. А что делать?
- Ну, поймала бы на помойке бездомного кота, если жалко! – говорил я.
- А если жалко, то какая разница? – резонно возражала она.
И в самом деле.
Драгунский

самые разные клички

БИБЛИОТЕКА ДЛЯ ЧТЕНИЯ. 52

Н. П. СМИРНОВ

К сожалению, не так уж редки случаи, когда клички даются без всякой системы и часто даже не зоотехниками, а телятницами, доярками, скотницами.
Так появляются в стадах по 3-4, а иногда и больше, Ночек, Цыганок, Рыжух и Пеструх. Появляются и всякие неблагозвучные клички, как Спекулянтка, Дуреха, Грязнуля или бык Бандит, и просто недопустимые, как Пионер и Пионерка, Делегат и Делегатка.

Каковы же требования к кличкам животных?
1. Клички должны быть краткими и четкими. Рекомендуется каждую даваемую кличку проверить «на голос», насколько хорошо она слышится, насколько звучна. Кличкой ведь кличут, окликают, зовут корову на пастбище и в коровнике, и, произнося кличку, доярка ведет с коровой разговор «по душам».
2. Кличка должна иметь смысловое значение, увязываться с каким-то образом, понятием и по возможности простым. Часто зоотехники, особенно молодые, придумывают чересчур сложные клички, которые, как правило, не прививаются. Одну корову, названную зоотехником Стилистика, животноводы звали просто Стелька.
3. Кличка должна быть культурной, не позорящей животных (как и животноводов – их крестных отцов). Недопустимо поэтому называть корову Бацилла или Бактерия, Психопатка, Белиберда или Нахалка. Нехорошо звучат, казалось бы, простые клички, как Бадья или бык Чердак. А ведь бывают еще и худшие.
4. Непозволительны клички, образованные от человеческих имен, как например Машка, Сашка, Борька.
5. Запрещено давать клички с политическим оттенком (например, Комсомолка) и связывать с названием народности. Нельзя, например, назвать корову Монголка, Англичанка, Американка или быка Испанец, Француз.
6. Не следует давать клички животным на местном диалекте, хотя бы они были и звучными. Например, на севере есть слово Няша, короткое, ясное и, казалось бы, подходящее для клички. Но это слово обозначает «болото».
Нет нужды придумывать и новые слова, или пользоваться детским лексиконом, или, что совсем плохо, жаргоном. Язык кличек должен быть обязательно литературным.
Допустимы и двойные клички, если они достаточно красивы и звучны. Так, в истории стада племзавода «Никоновское» была корова с кличкой Зой-Заря (удой около 7 тыс. кг); и понятно, что не любить корову с такой поэтической кличкой нельзя.

Сборник кличек крупного рогатого скота. Сост. З.Г.Гусева, Е.А.Должикова, Т.С.Евстигнеева и З.А.Нефедова. Ред. и вступ. статья – Н.П.Смирнов. М., «Россельхозиздат», 1970. С. 5 – 7.
Драгунский

сон на 23 марта 2012 года

ТРИ СОБАЧКИ И ЮРИЙ ТРИФОНОВ

Приснилось, что я иду по дорожке парка.
Мокрая зима, обледенелый грязноватый снег на обочинах, горами взваленный на скамейки, косыми шапками торчащий на старых гипсовых урнах.
Навстречу идет старушка, у нее три собачки на поводках. Очень маленькие, как йоркширские терьеры. Но какие-то беспородные. Крошечные дворняжки.
Меня обгоняет какая-то женщина. Собачки начинают на нее тявкать. Она вскрикивает, отмахивается от них. У нее из сумки выпадает деревянная лопатка. Специальная лопатка для тефлоновой сковородки. Новенькая, с красным ценником, который прилеплен к ручке.
Собачки тут же вцепляются в эту лопатку и начинают ее грызть. И в несколько секунд изгрызают ее всю. Как гусеницы зеленый лист в научно-популярном фильме про насекомых. Вжик-вжик-вжик – и от лопатки остается только красный ценник. Одна собачка пробует ценник и выплевывает его.
Женщина сдержанно укоряет старушку:
- Почему ваши собаки без намордников?
Старушка начинает смеяться:
- Намордники? На этих волкодавов? – у нее сильный молодой смех.
Они продолжают ругаться.
Я их обхожу, иду дальше.

Слышу шаги рядом справа. Поворачиваюсь. Женщина в коротком кожаном пальто. Это известный критик Наталья Иванова.
- Вот, Наташа, - говорю я ей. – Как ты была права. Какой великий писатель Трифонов. Вот я его недавно перечитал. Ты знаешь, он велик не только вопросами бытия, личности, истории, всеми этими глубокими пластами, и всё такое. Да, да, всё это есть. Но мне Трифонов дорог бесконечными крупинками реальной жизни. Вот, например, как эти собачки. Чисто трифоновская деталь. Мне кажется, я это у него читал. Точно, читал!
- Где это ты это читал? – слышу голос слева.
Поворачиваюсь. Высокая крупная женщина в длинной каракулевой шубе. Это дочь Трифонова, Оля.
- Читал, - говорю я. – Читал, читал!
- Где? Нет у Трифонова никаких собачек!
- Везде! Есть собачки! В каждой повести есть! Пойдем, я тебе покажу.
- И в «Доме на набережной»? – возмущена Оля. – И в «Другой жизни»?
- Конечно, - говорю я. – Наташа, - оборачиваюсь я к Ивановой, - что молчишь, ты же лучший специалист по Трифонову! Есть ведь у него собачки?
- Ну, - задумчиво говорит она, - смотря что понимать под собачками…
Драгунский

филологические досуги; трудности перевода

NE VITAM SILENTIO TRANSEANT

Всем людям, стремящимся отличаться от остальных, следует всячески стараться не прожить жизнь безвестно, подобно скотине, которую природа создала склоненной к земле и покорной чреву.
Саллюстий, «Заговор Катилины»,1. Перевод В.О.Горенштейна (1981).
Оригинал:
Omnis homines, qui sese student praestare ceteris animalibus, summa ope niti decet, ne vitam silentio transeant veluti pecora, quae natura prona atque ventri oboedientia finxit.

Необходимые уточнения к переводу:
отличаться: в оригинале все-таки praestare – «превосходить».
от остальных: в оригинале ceteris animalibus, т.е. «остальные одушевленные существа», т.е., по сути – остальных животных.
С.П. Гвоздев (1934) переводит «возвыситься над животным миром».
John Selby Watson (1867) переводит «to excel other animals» В переводе J.C.Rolfe (1921 – выправлен 1931) «to excel the other animals»
Французский перевод Francois Richard (1933) «supérieur aux autres êtres animés»
Немецкий перевод R. Dietsch (1858) «über den übrigen Lebewesen zu stehen»
Cтарый испанский перевод (1772; издание Joachin Ibarra) «aventajarse a los demas vivientes» (превзойти остальных живущих)

безвестно: в оригинале silentio. Слово означает «молчание», «безвестность» и даже «бездеятельность». То есть в нем есть и субъективное, и объективное.
С.П. Гвоздев переводит: «в молчаливом бездействии».
John Selby Watson: «not to pass through life in obscurity» (= «в безвестности»)
Перевод J.C.Rolfe «not to pass through life unheralded» («неотмеченными»)
Нем. пер. «nicht unbemerkt durch das Leben zu wandeln» (= «в безвестности»)
Франц. пер. «sans faire parler de lui» (= «в безвестности»)
Cтарый испанский перевод «en silencio» (в молчании)

Как же лучше по-русски? В молчании, в безвестности или в бездействии?
Стараться не прожить жизнь тихо… - вот как.
Драгунский

парадоксы исторической памяти

РОБЕСПЬЕР И ЧЕРНАЯ СОБАКА

Мой друг, философ и историк Алексей Кара-Мурза, рассказывал:

«В начале 1990-х я приехал в Париж. Тогда в Европе сильно увлекались Россией и устраивали разные конференции и стажировки для молодых ученых.
Один раз меня пригласил к себе в гости некий профессор. Побеседовать за чашкой чая. Тем более что я хорошо говорил по-французски – окончил французскую школу.
Приезжаю на метро.
Вижу – улица Сент-Оноре. На этой улице жил Робеспьер! Вот прямо тут, рядом с монастырем.

Сидим, пьем чай, разговариваем о реформах в России. О трудных путях демократии. Там еще несколько профессоров было. Вот я и говорю:
- А кстати, на вашей улице жил Робеспьер.
- Да? – говорит хозяин.
- Точно, - говорю. – На улице Сент-Оноре. Снимал жилье у столяра Дюпле. Вместе со своим другом Филиппом Лебá.
- Не может быть!
- Честное слово. У столяра Дюпле было четыре дочери. Одна, правда, давно замужем, уехала из отчего дома. А три остались. Ну, конечно, начались романы. Элеонора была влюблена в Робеспьера. А вторая влюбилась в Лебá, и скоро вышла за него замуж. То есть фактически жили одной большой семьей.
- Погодите, - говорит другой профессор. – Что-то я первый раз слышу…
- А по вечерам, - говорю, - они все выходили гулять. Впереди Робеспьер и Лебá, а сзади столяр с дочерьми. Робеспьер с другом о революции, а девушки – о своих делах. А рядом бежит большая, лохматая черная собака. И Робеспьер ее время от времени поглаживает.
- Ну, нет! – закричал хозяин. – Так не бывает!
И он побежал в свой кабинет, взял стремянку и стал с верхних полок стаскивать какие-то словари и энциклопедии. Листает, ищет.
- Нашел! – кричит наконец. – Он правда жил на улице Сент-Оноре!
- А столяр Дюпле, а его дочки? – спрашивает другой французский профессор.
- Про столяра тут ничего нет.
- Ищи дальше!
Наконец, нашли про столяра и дочек. В какой-то совсем старой книге. Правда, там не было про собаку. Но в собаку поверили. Раз все сходится, то и собака должна выплыть.
- Но вы-то откуда это знаете? – спросил профессор. – Такие мельчайшие детали нашей истории, которые даже нам не известны?
- Да у нас каждый девятиклассник это знает! – говорю. – Это же рассказ из школьной хрестоматии».

- Как же так получилось? – спросил я Алексея.
- Да очень просто, - сказал он. – Французы не любят Робеспьера. Вот Мирабо и жирондистов – обожают. А якобинцев задвинули в дальний угол памяти. А у нас – наоборот. Жирондисты – соглашатели, якобинцы – герои, и Робеспьер самый главный молодец. Как раз для учебника.
Драгунский

по поводу первого снега

ТРУС

Запел домофон. Веремеев нажал клавишу:
- Кто?
- Кристина! – голосок был тоненький и нежный, как положено.
Но Веремеев на всякий случай переспросил:
- Какая Кристина?
- По вызову! – ответил голосок.
- А, да, да. Паспорт с собой?
- В машине, а что?
- Вернись, возьми. Чтоб без подставы. По сто тридцать четвертой.

Она вернулась, снова звонила в домофон. Поднялась на лифте.
Он смотрел на экране, как она стоит перед его дверью, а потом входит в небольшую ярко освещенную прихожую. Дверь за ней захлопнулась, а вторая была закрыта, она дернулась от страха, а Веремеев сказал по громкой связи:
- Сейчас справа откроется дверца. Сложи туда сумочку и все металлические предметы. – Она повиновалась, и Веремеев увидел на боковом экранчике, что в сумочке ничего опасного нет: косметика, мобильник и ключи. – Теперь пройди через рамку. Отлично. Шаг вперед, - дверь щелкнула и открылась, - а теперь добро пожаловать!
Это он сказал ей уже без микрофона, стоя посреди прихожей.
Насчет 134-й он, конечно, зря испугался. Ей было двадцать пять в самом лучшем случае. Но вообще ничего, красивая.
Веремеев сразу повел ее в спальню. Она озиралась – кругом была сплошная бронза и дорогие картины в старинных рамах. Комодики на гнутых ножках. Золоченые ключи торчали в инкрустированных дверцах.
- Хлебнем винца? – он взял со столика бутылку, стал вытаскивать пробку.
- А где у вас бокалы? – спросила Кристина. – Скажите, я принесу.
- Сиди, - сказал Веремеев. – Принесет она. Я сам принесу. А бутылку не трогай. Я сам открою.
- Боитесь, да? – улыбнулась она. – Думаете, я что-то вам подсыплю?
Из смежной комнаты вдруг раздался собачий лай и шкрябанье когтями по двери. Кристина вздрогнула.
- Это ты не бойся, - сказал Веремеев. – Собаки заперты.

Лежали на кровати, уже приготовляясь. Целовались и обнимались.
Веремеев взял Кристинину руку, провел по своей груди. Вжал ее пальцы чуть повыше своего левого соска.
- Ой, что это у тебя? – спросила она.
- Кардиомонитор, - объяснил он. – Если вдруг у меня остановится сердце, то дверь комнаты с собаками автоматически откроется. Выскочат два стаффорда.
- А если я тебя свяжу? – вдруг зашептала она. – Привяжу к кровати, сердце будет биться, а сделать ты ничего не сможешь… Заберу деньги, картины, брильянты. У тебя брильянты в комоде, да? Собаки будут лаять, но они же заперты.
- Не справишься! – Веремеев выдернулся из ее объятий и сел.
- Я сильная, - промурлыкала она и снова обняла его.
Веремеев вскочил, отбежал в сторону.

Подбежал к телефону, набрал номер.
- Девушка, девушка, скорее, - тараторил он. – Я только что заказ делал, - он продиктовал свой адрес. – Уже выехали? Выехали уже?
- Вот как раз выезжают.
- Слава богу! – сказал Веремеев. – Отмените заказ. Извините. Обстоятельства.
Повесил трубку. Огляделся. Ремонт пора делать. И стекло в серванте менять.
Отворил дверь в смежную комнату и крикнул:
- Тишка! Гулять!
Старый пудель, дремавший на полу, вскочил и поковылял к хозяину.
Веремеев надел на него ошейник. Набросил куртку.

На улице был снег, и много красивых девушек на остановке. Правильно – рядом медицинский колледж.
Одна из них вдруг улыбнулась Веремееву.
«Аферистка, - подумал он. – Приезжая. Ищет себе дурачка».
Отвернулся и прошел мимо.
Драгунский

как перед утренним лучом первоначальных дней звезда

УМНЫЙ МАЛЬЧИК ПОСТАРЕЛ 

Умный старый мальчик пишет умной немолодой девочке:
У меня все есть и мне все надоело.

Надоел дом, надоел сад, надоела желтая каменная дорожка к крыльцу, стриженые кусты надоели и дикие заросли шиповника – тоже. 
Надоела македонка Маригó с жесткой косицей и в цветном сарафане; надоело, что она не любит термометр и пробует воду в ванне своим смуглым локтем, закатав белый широкий рукав, вышитый пятилепестковыми цветками, точь в точь как на ставнях домиков в ее родной Сьятисте; надоел ее муж Костас, шофер и охранник, как он подносит спичку, не успею я достать трубку, как он подливает вино, не успею я поставить стакан на каминную полку.
Надоели собаки, как они толкутся во дворе, задрав белые хвосты. Надоели приятели, которые приходят все чаще, потому что скоро надо будет травить зайца по первому снегу, а это тоже надоело. Надоели вопли про Доу Джонса и Насдака - кто эти с
мешные господа, которые то падают, то поднимаются? Делать им нечего, что ли? Купите себе побольше земли в Кении, это недорого, и не слушайте про кризис.
Маригó, скажи Костасу, пусть выводит машину, мы все втроем поедем обедать. Потому что надоело сидеть дома.
Ноябрь. Снега пока нет. Заяц еще не перелинял. Еще позабавимся. Собаки весело обступают меня. Маригó садится вперед, рядом с Костасом. Я забираюсь назад. Трогаемся. Собаки лают вслед.
- Надо будет им привезти вкусненького, - говорит Маригó.
Ах ты, моя умница.
- Вы не забыли трубку? - спрашивает Костас. - Если забыли, то вот тут в бардачке есть запасной Данхилл.
Спасибо, мой хороший.
Едем по сухой дороге. Гудит вентилятор. Садится солнце.


Все надоело, все, все, все... Все, о чем я мечтал тогда, у меня есть, и даже золотой дестеплеризатор со стальными зубчиками.
Неужели ты не
приедешь?
Как жалко. Ну, хорошо, хорошо, не буду ныть.
Тогда позволь мне приехать.
Не хочешь со мной разговаривать – не надо. Я просто на тебя посмотрю.
Я не подам виду, честное слово. Никто не догадается. Я буду тихо сидеть на бульваре, на условленной скамейке, а ты пройдешь мимо. Или давай наоборот, ты будешь сидеть, а мимо пройду я. Мимо нашей скамейки, где ты ела эскимо а потом отняла у меня промокашку. Ладно? 

Тоже нельзя? Почему? Почему зря?
Потому что тебя уже нет?
Ты врешь
. Ты всегда была врунья.
И вообще, что это значит – нет?