Category: искусство

Category was added automatically. Read all entries about "искусство".

Liberte

экономические досуги

18+

Хосе Хименес Аранда НевольнРынок

В журнале krats вывешена картина испанского художника Хосе Хименеса Аранды (1837 – 1903) «Невольничий рынок» (дословно – «Рабыня на продажу»; «Una esclava en venta»); около 1897.
Картина, конечно, мягко говоря, принадлежит своему времени и своему месту.
На дощечке написано по-гречески:
ΡΟΔΟΝ ΕΤΩΝ ΙΗ ΠΩΛΕΙΤΑΙ ΜΝΑΣ Ω
Что в переводе значит: «Роза, 18 лет, продается за 800 мин».
С ценой что-то непонятное. И с падежом слова μνᾶ - и, главное, с цифрой 800.
Для древней Греции цена несусветная. Платона выкупили из плена за 30 мин, то есть почти за 14 кг серебра (вес мины – 436.6 граммов). В словаре Вейсмана (1899 г.) написано про мину – «приблизительно 23 рубля серебром».
В византийскую же и османскую эпоху не было денежной единицы под названием «мина». Ненадолго «мина» появилась в независимой Греции, в середине XIX века. Но на картинке явно не новогреческие времена.
В испанском пояснении написано: «Rosa de dieciocho años en venta por 800 monedas».
Даже интересно, какие монеты имел в виду художник.
Драгунский

но тайна твои покрывала черты

ДАЛЬНЯЯ КОМНАТА

Нина Юрьевна занимала целый этаж старого сталинского дома. Там на этаже было по две квартиры – пятикомнатная и четырехкомнатная. Так вот, они обе были ее. На площадке были две двери, но внутри все было соединено.
- А вот так! – говорила Нина Юрьевна молодому архивисту по имени Дима Круст. Этот Дима приходил к ней разбирать нотные рукописи из домашней коллекции: отец Нины Юрьевны был знаменитый музыковед, академик, лауреат Сталинской премии.
- А вот так! – рассказывала Нина Юрьевна. – А мама была народная артистка СССР и лауреат ажно трех Сталинских премий. Но они с папой не были расписаны. А когда построили этот дом для работников науки и искусства – то папа и мама получили каждый по квартире! Ну, а потом уже расписались, проделали дверь и все такое… Это я, Димочка, к тому, что люди искусства не только в облаках витали…
Нине Юрьевне было за шестьдесят: худая, с короткой стрижкой, в огромных дымчатых очках и с двумя кольцами на левой руке – большой бриллиант и пятицветная камея.
Иногда Нина Юрьевна говорила: «минуточку» - и скрывалась за дверью, которая вела вглубь квартиры.

Когда она выходила, Дима смотрел на фотографию на стене.
Там была обнаженная молодая женщина. Дочка Нины Юрьевны. Хотела стать художницей, потом – фотомоделью, Нина Юрьевна рассказывала. А потом заболела. Потеряла речь. Не выносит света. Не читает, не слушает радио. Третий год сидит в темной комнате. Почти ничего не ест. Нина Юрьевна горестно промокала глаза, чуть приподняв свои громадные непрозрачные очки.

Однажды Нина Юрьевна сказала:
- Дима, отпустите меня часика на два? А потом я привезу чего-нибудь вкусного, и будем пировать! Идет?
- Идет, - сказал Дима, не поднимая головы от старинной тетради.
- Если там будет шум или стук, - Нина Юрьевна показала на дальнюю дверь, - не обращайте внимания. С ней ничего не случится.
- Да, да! – кивнул Дима, погруженный в выцветшие строки.

Хлопнула дверь. В квартире была мертвая тишина. Но вдруг, через полчаса примерно, он почувствовал в глубине квартиры какое-то движение. Встал, приложил к двери ухо. Явственно услышал легкие шаги – взад-вперед. Он обернулся, посмотрел на фотографию. Какая она красивая! Он взялся за ручку двери. Там был темный коридор. Дальше – почти совсем темная комната, с плотными гардинами. И еще одна дверь. Приоткрыл. Темнота, едва освещенная зеленой лампочкой, как в радиоприемнике. Расстеленная кровать. На кровати – тощая голая девушка, стриженая почти наголо.
Она протянула к нему руки.
- Как тебя зовут? – спросил Дима и вспомнил, что она немая.
Она вскочила, обняла его и стала расстегивать все его пуговицы.
Он понимал, что не надо этого, но ничего с собой не мог поделать. Она была худая, гладкая, сильная и горячая. Когда все кончилось, она вдруг стала хихикать и пальцами делать козу. Он встал. Обтерся уголком простыни. Оделся. Вышел, не оглядываясь.

Сел за стол. Достал из пиджака сигареты, закурил.
Минут через сорок вошла Нина Юрьевна.
- Здесь нельзя курить! – сказала она. – У нас курят на кухне, - всмотрелась в него и вдруг провела рукой по его встрепанным волосам. – В чем дело?! – заорала она. – Ты был там? Ты… ты изнасиловал больную? Ты изнасиловал слабоумную, подлец, подонок, мразь!
Она схватила его за руку и потащила туда.
Распахнула портьеру. Зажгла свет.
Он увидел пустую смятую постель.
Нина Юрьевна взяла с туалетного столика свои кольца – бриллиант и камею – и надела на левую руку.
Он и не заметил, что она вернулась без колец.
- Я пойду, ладно? – сказал он.
- А как же пировать? – засмеялась Нина Юрьевна. – Там в холодильнике торт, я утром купила. Так что пойдите на кухню. Или – пойди?
Драгунский

в те баснословные года

КОГДА Я БЫЛ МОЛОД,

я обожал возражать и спорить.
Всем возражать, и спорить со всеми.
С Марксом и Ницше, Фрейдом и Павловым, Писаревым и Победоносцевым.
С Джойсом и Драйзером, Серовым и Малевичем, Гауди и Корбюзье.
А также с Тэтчер, Брандтом, Брежневым и Картером.
«Нет, нет, нет! Всё не так, всё неправильно! – кричал я. – Глупо, тупо, подло и пошло! Дураки, идиоты, ничего не умеют, ничего не понимают

Но потом вдруг испугался.
Страшно быть единственным умным, честным и талантливым человеком среди миллиардов тупиц, негодяев и бездарей.

Возраст, наверное…
Драгунский

еще один сон на 13 октября 2012 года

ПАПИНА ДОЧКА

Приснилось, что я захожу в какой-то служебный кабинет (будто бы в редакции дело происходит) и вижу – на стене висит календарь.
Подхожу, разглядываю. Приятная картинка: балтийский пейзаж. Море, сосны, низкое небо. Банально, но мастеровито. Искусный мазок, хороший серебристый цвет. Поднимаю лист, смотрю, какие дальше картинки. Тот же художник. И еще на оборотах маленькие репродукции. То есть весь календарь посвящен ему. Фамилия какая-то простая немецкая – Мюллер? Райнер? Не запомнил.

Рядом на стуле сидит женщина лет пятидесяти. Я вижу ее краем глаза. Тощая, темноволосая, со старомодной прической – кудряшки до ушей. Она говорит:
- Этот художник – мой папа.
Рассказывает про него. Что он – известный эстонский пейзажист. Что она сама из Эстонии приехала. Потому что в Москве папина выставка. Он умер сравнительно недавно. И она занимается его творческим наследием. Книги, выставки, каталоги, вот календарь издали. Она рассказывает, рассказывает, и все время повторяет:
«Папа, папа, папа. Папа говорил, папа любил, папина выставка, папина мастерская, папина первая жена, папино раннее творчество...»
Мне страшно на нее взглянуть.
Несчастная – наверное, одинокая – женщина, посвятившая жизнь сначала папе, потом папиному творчеству.

Проснувшись, я вспомнил, как в 1998 году в Ростове-на-Дону зашел по делу в одно учреждение. Ждал нужного мне человека в приемной.
Его секретарша – дама лет тридцати пяти, самое маленькое! – меж тем болтала по телефону. Очевидно, с какой-то родственницей. И все время повторяла про папу и маму:
«Папа велел, позвони папе, купи для папы, папа обидится, папа еще не знает; мама сказала, мама просила, а то мама подумает».
Я начал ставить в записной книжке крестики и нолики.
За пять минут разговора (а я не с самого начала считал!) она двадцать шесть раз сказала «папа» и восемнадцать – «мама».
Несчастные дети до старости лет.
Драгунский

сон на 13 октября 2012 года

КРИТИКА СПОСОБНОСТИ СУЖДЕНИЯ

Сегодня приснилось, что я сижу в кафе с незнакомым человеком.
Мой собеседник – небольшого роста, но довольно плечистый; смуглый, с тонкими чертам лица; чуть вздернутый нос; черные густые слегка вьющиеся короткие волосы, высокий лоб, залысины. Крупные руки.
Подают в этом кафе странную хлебную еду – тонкие хрустящие блины, а под ними спрятаны маленькие булочки. Но очень вкусно.
За соседним столиком сидит старик, пьет чай с калачами, и время от времени вмешивается в наш разговор. То хмыкнет, то поддакнет, то засмеется.

Мы говорим о книгах, об иллюстрациях. И я вдруг вспоминаю своего старого друга, замечательного художника Колю Мастеропуло, умершего почти десять лет назад. Хотя он почти не делал иллюстраций. Так, несколько обложек в 1970-е.
Я говорю про какую-то книгу:
- Эх, вот Коля Мастер (мы его так звали) сделал бы правильные картинки, по-старинному, на вклейках.
Мой собеседник усмехается:
- Да ладно вам. Что вы в нем нашли? Очень средний художник.
- Почему? – я пытаюсь возразить. – Необычный, да. Но…
- Да никаких «но»! – перебивает меня этот человек. – Видел, знаю. Такие вот круглые толстые люди на картинках у него (смешно показывает руками). Ну и что?
- А его большие эмали? Это уникально!
- Была у него большая печь, вот и эмали большие… Подумаешь! Все те же толстые люди. А мозаика его – это слишком традиционно. И самое главное. Мы пытались продавать его картины и эмали. Никакого впечатления.
Он очень убедительно объясняет. Имена, термины, названия журналов.
Мне совсем не хочется спорить. Я говорю:
- Ну, не знаю. Возможно, я пристрастен. Видите ли, он был моим очень близким другом. Были годы, когда мы встречались чуть ли не каждый день. Ну, через день. Говорили часами, слушали музыку, выпивали. Я его очень любил. Возможно, все дело в этом. Я пристрастен, повторяю…
- Ага! – вдруг говорит он, переходя на «ты». – Ах ты, гад такой! Значит, ты меня хвалил просто по дружбе? Ты мне врал! Лицемер какой!

Я смотрю на него и вижу – это и есть Коля Мастеропуло.
Как же я его сразу не узнал? Это же он, он!
Старик за соседним столиком жует калач и хихикает. Мука с калача сыплется на его пиджак, синий, в едва заметный тонкий красный рубчик.
Я чувствую, что этого старика я тоже знаю. Но никак не могу узнать.
Драгунский

наступила темнота – не ходи за ворота!

ТЕМНАЯ СТОРОНА СВОБОДЫ

Свобода, как ни странно, включает в себя свободу от рационального мышления. Да и вообще от научного знания как универсальной ценности.
Почему?
Потому что свобода неделима.
Монополия на власть – это, в том числе, и монополия на знание. Тоталитарная власть посредством обязательных школьных программ наставляла своих подданных: вот истина, а вот ложь; вот прогресс, а вот реакция; вот наука, а вот религиозные предрассудки; этот писатель великий, этот средний, а тот – продукт распада буржуазной культуры. Все недозволенное – от астрологии до абстракционизма – сурово пресекалось.
Наконец темницы рухнули, и свобода нас это самое у входа.

Но ведь и в самом деле.
Разве это свобода, когда меня заставляют читать и заучивать всякие скучные, неинтересные, непонятные вещи?
Кому охота, пусть и дальше ковыряются в социологии, физике, биологии и тэ пэ. Никто не запрещает. Свобода ведь! Но и принуждать не имеют права.
Не старый режим, слава Богу.
Вы еще экзамены по марксизму-ленинизму устройте, ха-ха!
Почему я обязан верить в астрономию и теорию эволюции, в первичность материи и вторичность сознания, в законы социального развития и прочую чушь? Когда почти расшифрован код Да Винчи?

Короче.
Мир создал Бог. А управляют миром – масоны.
Но ничего! Скоро наступит Эра Водолея.
И вообще хватит обо всей этой глобальной мути.
Пора подумать о личном.
Обеспеченный Дева ищет ласковую Козерога.
Вот так.
Драгунский

сценарий художественного фильма

АНЕЛЕ

Анеле Йонасовна Руткене была богатой пожилой дамой. Когда-то управляла финансовыми компаниями; после болезни ушла на покой. Оставив себе капельку акций, как она выражалась.
Муж звал ее Неля Иванна. Мужа звали Володя.
Он раньше был санитаром в больнице, где ей делали очередную операцию. Простой мрачноватый мужик. Но была в нем какая-то надежность.
Анеле была разведена, а сын учился в «Wharton School». То есть она была совсем одна. А домработница вдруг уехала. Поэтому она договорилась с Володей, чтобы он привозил ей продукты.
У него была разбитая «пятерка», потом Анеле дала ему доверенность на свою «BMW». Потом попросила починить люстру. Потом – нанять уборщицу. Купить новый холодильник. Она узнала, что он вдовец, у него дочь в восьмом классе, а сын бросил школу и пошел работать.
Потом Володя стал оставаться у нее ночевать. Потом она велела ему уйти с работы и сказала, чтоб о деньгах он не беспокоился. Потом они тайком расписались.

Володя не одобрял, что Анелин сын учится в Америке. Ему было жалко парня. Чего себе голову грузить? Вот его сын – охранником в универсаме. Сутки работать – трое отдыхать. Класс!
- А что он там делает? – спросила Анеля.
- Смотрит, чтоб мелкие ничего не перли, - сказал Володя. – Сникерсы или жвачки. Домой пришел, и сам себе хозяин. Взял пивца, сел к телику. Или к ребятам пошел.

Однажды Володя сказал, что сына призывают в армию.
- Надо откупиться, - сказала Анеле. – Я дам деньги. Там дедовщина. Над ним будут издеваться.
- Да ну, – сказал Володя. – Он сам кого хочешь зачморит. А если его почморят, только полезно. А то онаглел совсем.
Они первый раз сильно поссорились.
- Ну почему, - кричала Анеле, - ты считаешь, что бедные и необразованные лучше, чем образованные и богатые?!
- На нас земля держится! – кричал Володя. – Мы вот этими руками! А вы дармоеды! Прости, Неля Иванна, ничего личного!
- А кто телевизор придумал, который вы сутками смотрите?
- Вы, вы! – отвечал Володя. - Чтоб простой народ оболванить!
- Хорошо. Телевизор – это зло, согласна. А вот, например, унитаз?
- Если унитаз поломается, простой человек сможет орлом во дворе! - захохотал Володя. – А интеллигенция от своего говна лопнет!

Когда Володина дочка перешла в десятый класс, Анеле встретилась и поговорила с ней. Потом сказала Володе:
- Я наняла Светочке репетиторов. Она пойдет в Высшую Школу Экономики. Я буду платить. Потом она поедет учиться в Лондон.
- Точно? Это твое твердое решение? – спросил Володя.
- Завтра я открываю для нее счет.
- Тогда давай выпьем за это дело! - притворно обрадовался он.
И подсыпал Анеле яду.
Но от волнения перепутал бокалы.

Его сын поступил в школу прапорщиков, а потом в военное училище.
А дочка заканчивает «Вышку».
Потому что самое главное в кино – это хороший конец.
Драгунский

литература и фольклор

ВСЕГДА ЕСТЬ, КУДА

Аварский поэт Расул Гамзатов в своей книге «Мой Дагестан» привел вот такую старинную горскую мудрость:

- Что самое отвратительное и уродливое на свете?
- Мужчина, дрожащий от страха.
- Что еще уродливее и отвратительнее?
- Мужчина, дрожащий от страха.

Жизнь, однако, не стоит на месте.
Что еще, еще, еще в сто раз уродливее и отвратительнее?
Мужчина, дрожащий от страха – но называющий свой страх и свою дрожь политическими убеждениями.
Liberte

воскресный поход в Третьяковку

ДОКАЗАТЕЛЬСТВО КУЛЬТУРЫ

Как доказать, что высокая культура – нужна?
Та культура, которая не приносит быструю прибыль и не доставляет быстрое удовольствие.
Как доказать, что нужно сохранять памятники архитектуры, переиздавать и изучать классику, и не только изучать силами специалистов, но и проходить в школе, но и просто читать (смотреть, слушать) время от времени?
Что нужно ходить в музеи и в театры?
Как доказать, что Пушкин – великий поэт, а Малевич – великий художник? Хотя один написал много красивых слов, а другой – нарисовал много прямых углов. Ну, душа в заветной лире. Ну, черный квадрат.


Никак это нельзя доказать.
А вот доказать обратное – легко.
Пушкин старомоден, непонятен, неинтересен. Свободы сеятель пустынный – это как? Про что? Почему пустынный? Араб, что ли?
Малевич? Да любой сам так может, квадраты раскрашивать. За что же ему слава, а его наследникам миллионы?


Ценность высокой культуры не доказывается. Она принимается как данность.
Или не принимается.

В пьесе Петера Вайса «Дознание» узница концлагеря вспоминает:

- На площади был кран, из него текла тоненькая струйка воды. С утра к крану стояла длинная очередь. Утолив жажду, люди снова становились в очередь, набрать воды для умывания. Те, которые переставали умываться, опускались и гибли.

Драгунский

перечитывая классику

БАШМАЧКИН ПЛЮС

Был ли в советском искусстве маленький человек? В гоголевском смысле слова?
Несчастный, забитый, бессловесный, покорный. Материально стесненный. Не шибко умный. Наивный, беспомощный. Без высоких стремлений.
Мечтающий о шинели.
Которая мелькнет перед ним светлым гостем на недолгий миг, да и пропадет потом. Отнимут...
Был, конечно!
Алла Рыбакова в исполнении Марины Неёловой из фильма "Осенний марафон".
Кто она? Точно такое же бессловесное конторское создание. Что она делает, какую работу работает? Перепечатывает на машинке и ни о чем более не думает. Никакой позитивной профессиональной идентичности. Она похваляется, что умеет шить, готовить и, - ах, да, конечно! - печатать на машинке. Чего она хочет, к чему стремится, о чем мечтает? Того, к тому, о том, что составляет предмет вожделений одиноких молодых и не очень женщин советской конторы и, наверное, постсоветского офиса. Любимый человек. Мужчина. Муж...
Шинель, в общем.
http://www.chaskor.ru/p.php?id=11765