Category: кино

Category was added automatically. Read all entries about "кино".

Драгунский

сон на 4 апреля 2015 года

СНИМАЕТСЯ КИНО

Приснилось мне, что я оказался в большой толпе, которая медленно движется под мостом, перекинутым через железнодорожные пути и другое шоссе. Там есть широкий проход для пешеходов, с металлической оградой и с небольшими выступами-карманами, где можно постоять, глядя вниз, как едут машины, разворачиваясь под этим мостом – съезжают с моста, ныряют под мост в короткий туннель, и потом выныривают с другой стороны и снова въезжают на мост, чтобы ехать в обратную сторону.
Рядом со мной какой-то незнакомый человек.

Мимо нас идут странно одетые люди. Вроде бы нормальные мужчины и женщины, в пиджаках и платьях – лето на дворе – но платья ситцевые, заношенные и линялые, пиджаки засаленные и как будто великоватые, с набитыми ватой плечами и широкими лацканами. Косынки и кепки. Сапоги. У женщин – босоножки на запыленных ногах с черными пятками. Но всё очень яркое. Бежевые пиджаки, белые кепки, синие цветочки на косынках, значки на лацканах. Голубые глаза и алые губы.
- Это кино снимают, - говорит стоящий рядом со мной человек, как будто отвечая на мой вопрос. – Это массовка.
Тем временем я вижу, что полицейский внизу перегораживает дорогу, по которой под мостом ехали машины. Дорога очищается, полицейский машет жезлом, и я слышу голос из мегафона: «Пооо-шли!» - и вся толпа медленно спускается вниз, под мост, заполняет собой пространство дороги, втекает в туннель.
Тут я замечаю, что сверху, на мосту, стоит кинокамера, рядом два человека – оператор и режиссер, наверное. Они снимают этот поток людей.
- Что за фильм? – спрашиваю.
- «Мастер и Маргарита», - отвечает мой собеседник.
- Точно? Не может быть! – говорю я.
- Точно, точно, - говорит он. – Я художник-постановщик. Это я их так одел, ничего, неплохо, а? – он с гордостью указывает на толпу. – Думаете, это на них всякая рвань? Хо-хо! Мы каждый сарафанчик отдельно шили, потом вымачивали, растрепывали… А пиджаки! Знаете, как трудно затеребить как следует пиджак? То-то же.
Он протягивает мне визитку, мелькает как будто знакомая фамилия, то ли я где-то слышал, то ли читал.
- Я потому засомневался, - говорю я, - что в книге нет массовых сцен в Москве. Ну, разве что в театре «Варьете». Но тут ведь не театр! И вообще в «Мастере», если я правильно помню, всего одна большая массовая сцена – где Пилат объявляет о казни и о помиловании Вараввы.
- Именно! – говорит художник. – В сценарии всё поменяли. Новая трактовка. Основное действие происходит в Иерусалиме во времена Пилата. То есть в тридцатые годы первого века нашей эры. Там появляется Воланд и рассказывает героям – это разные местные писатели, философы, богачи – что будет происходить в Москве через тысячу девятьсот лет. «Московские Процессы», толпа кричит «расстрелять, как бешеных собак» и всё такое. Вот эта самая толпа, - он показывает вниз.
- А Сталин будет? – спрашиваю я.
- Да, обязательно. Сталин, Ягода, Ежов, Вышинский, Ульрих…
- А Иешуа Га-Ноцри? В смысле Иисус Христос?
- Нет. В сюжет не вписывается. В смысле, в новую трактовку. Сами глядите, кто в Москве в тридцатые годы может быть в роли Христа? Моральный диссидент, которого распяли? Так что лучше без него…

Вдруг с моста из мегафона раздается: «Наааа-зад!»
Толпа качается и движется назад. Потом вперед. Потом опять назад, и еще раз вперед. Голова кружится на них смотреть.
- Бедные, - говорю. – А сколько им платят?
- Вы что? – удивляется художник-постановщик. – Ничего им не платят. Это же такая честь и удача! Сняться в таком кино, хотя бы в массовке! Потом будут себя ловить на экране, если попадут в кадр. Хоть секундочку, а в бессмертии! – смеется он.
- Жалко, - говорю я. – А кто-то и не попадет. Зря промучается целый день.
- И мне жалко, - говорит он. – Но ничего не поделаешь. Наш народ не накопил опыта переживания страданий. Поэтому все повторяется. Поэтому люди охотно соглашаются работать на жаре и бесплатно, целый день. За одну только маленькую надежду попасть в кадр. То есть в бессмертие.
- Позвольте! – я возмущен. – Как это «не накопил опыт переживания»? Да наш народ столько пережил, на пять других народов хватит!
- Возможно, я неточно выразился, - говорит он. – Хотя нет! Я совершенно точно выразился! Наш народ страшно страдал. Опыт страданий есть. Но опыта переживания страданий – нет. Переживание – это осознание, осмысление, стремление понять, почему и зачем всё было. Пережить – значит, заново через свою душу пропустить и понять свои страдания. Вот этого нет. Совсем нет. Вместо этого говорят: «Не будем ворошить прошлое!». И снова идут, куда позвали. Неизвестно, зачем. Режиссер получит славу. Сценариста отругают. Меня похлопают по плечу. Актерам хорошо заплатят. А про них никто не вспомнит. Разве что снова похвалят режиссера, что хорошо подобрал типажи…

Я гляжу на сосредоточенно-веселые, красиво загримированные лица людей в массовке, я вижу тщательно затрепанные пиджаки и платья, и мне так тоскливо становится от этих вопросов – накопил опыт переживания? не накопил? – что я просыпаюсь.
Драгунский

на свете счастья нет

ЗАПИСКИ СУМАСШЕДШЕГО. 2

Вот еще один случай, когда меня в глаза назвали безумцем.
У нас на факультете был один парень. Старше нас – после армии поступил. Хорошо учился. Помню, он сделал два очень интересных доклада на научных студенческих конференциях. Я даже сейчас помню, о чем они были. Первый и второй.
Но мы особенно не дружили. Так, привет-привет.
Прошло лет пять, наверное, после окончания. Хотя год точно не помню. Но где-то конец семидесятых.
Вдруг встречаю его на улице.
Слово за слово, ты где работаешь, а ты где, ну и всё такое.
Я тогда работал в Дипломатической Академии.
А он сказал, что работает комендантом какого-то клубного здания. Завхозом, проще говоря.
Я говорю:
- Ты что? Почему? Какие-то неприятности?
- Да нет, - говорит. – Я подал на выезд.
- Ого, - говорю. Помолчал и спросил: – А что, у тебя там какие-то перспективы и планы? Родственники обещают? И куда ты вообще собрался?
- Еду по еврейской линии, через жену. Но в Израиль не особо хочу, постараюсь в Европе зацепится. Ну или в Канаде. Родственников нет, откуда, ты что?
- А делать-то что будешь? Кем работать?
- Пока не знаю, - говорит. – Попытаюсь, конечно, по специальности. Язык, перевод, славистика, то да сё. Ну, а нет – значит, нет. Буду улицу подметать. Подметать улицу свободным человеком.
- А? – говорю.
- Свободным человеком, - говорит. – Мне как-то совершенно разонравилось жить, когда за меня решают, что мне читать, какие фильмы смотреть, в какие страны ездить. Когда на выборах в бюллетене одна фамилия. Мне надоело быть рабом… Ну, не обижайся, подданным. Я хочу быть свободным гражданином. И ради этого готов подметать улицу в свободной стране.
Помолчали.
Я говорю:
- Да я все прекрасно понимаю. Не глупей тебя. И про выборы, и про выезд, и про цензуру, и вообще про всю нашу совдействительность…
- Ну и?.. – говорит.
- Но понимаешь, здесь как-то уже привычно. Работа, дом, родные, друзья, соседи. Знакомый продавец в мясном отделе. Знакомый инспектор в учебной части. Западное кино можно на фестивале поглядеть. Кафку и Мандельштама можно купить у спекулянта или взять почитать, а запрещёнку – в самиздате, за это уже почти не сажают, то есть сажают, если на тебе еще что-то висит, а так – да обчитайся ты Солженицыным, я вот, например, всё прочел, и вот я перед вами!
- Ну и?.. – смотрит на меня.
- Ну и вот, - я криво улыбаюсь. – Какая, на фиг, свобода, если уже врос корнями в эту жизнь…
Он на меня пристально так посмотрел и серьезно спросил:
- Ты сумасшедший?

Не знаю. Наверное. Или гораздо хуже: слишком нормальный.
Liberte

приходите, пожалуйста!

ЮБИЛЕЙНЫЙ ВЕЧЕР
К 100-ЛЕТИЮ СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ
ВИКТОРА ДРАГУНСКОГО

12 декабря 2013 г. "Театр Киноактера" , ул. Поварская 33
ВХОД СВОБОДНЫЙ. Запись по телефону 8 (495) 690 31 43


100лет_афишаjpgПРАВ_L

Драгунский

бренды и вокруг

О ВНЕЗАПНОЙ БЕЗЗАЩИТНОСТИ КЛАССИКОВ

Для примера начну с себя, дорогого-любимого.
Когда-то я выпустил повесть «Третий роман писателя Абрикосова». По-моему, ничего, неплохо. Некоторые читатели тоже хвалят. Но я прекрасно сознаю роль и место этой повести в истории русской литературы, а также знаю, сколько народу её прочитало (думаю, самый радужный максимум – 10.000 человек; таков тираж книги).
И однако.
Согласно авторскому праву, согласно договору с издательством, никто без моего ведома и согласия не имеет права вносить в этот текст какие-то изменения. Все возможные инсценировки и экранизации должны поступить мне на утверждение.
Больше того: если вдруг окажется, что в постановке (экранизации) моей повести без моего письменного согласия мой герой (он литератор-неудачник) вдруг станет наркоманом, или французом по бабушке, или вообще живописцем; а моя героиня (юная талантливая поэтесса, которая потом бросает героя, как бы переросши его) – вдруг окажется лесбиянкой, или молодой предпринимательницей, или в финале убьет героя; а всё действие будет происходить не в Москве 1980-х, а в Торжке 1820-х, с проездом Пушкина через город с сопутствующей рекламой пожарских котлет… - то я имею безусловное право данный фильм (спектакль) запретить и, наверное, даже взыскать некую сумму за моральный ущерб.

Но.
Но если речь идет о произведении неизмеримо, несопоставимо большего масштаба, значения, гения и всемирной популярности – скажем, о романе Толстого «Война и мир» - то никто и ничто не помешает инсценировщику заставить Наташу изнасиловать Анатоля Курагина с помощью Сони и Кутузова по заказу Элен на пляже в Гоа.
Неужели всё дело в том, что Л.Н.Толстой скончался более 70 лет назад и, по Бернской конвенции, более не защищен законом об авторском праве?
Или как?

Хочу пояснить, что речь не идет об интерпретации. Интерпретации и злостные искажения – вещи разные.
Интерпретация – необходима, ибо она есть условие восприятия текста. Любой читатель, хочет он этого или не хочет, непременно интерпретирует текст. Представляет себе облик героев, осуждает их или восхищается ими, по-своему – иногда против намерений автора – делит героев на «плохих» и «хороших»…
Представить (на сцене/экране) Каренина как мудреца и добряка, Анну – как холодную светскую шлюху, Вронского - как жертву Анны, а ее самоубийство как психотический эпизод – это интерпретация.
Снять фильм как бы о Кити и Левине, чтобы вся история Анны была своего рода фоном – это тоже интерпретация.
Но – изобразить запретное влечение Каренина и Вронского друг к другу, и чтоб они сбросили Анну под поезд как помеху их счастью?
Или перенести действие романа в 1930-е годы, чтоб Каренин был начальник областного ГПУ (пыток, пыток и расстрелов побольше!) , а Анна ему изменяла с троцкистом Вронским (которого тоже долго и подробно расстреливать!), но для позитива - на фоне счастливой любви прораба Кости и пескоструйщицы Кати?
Это уже не интерпретация, а хамство. Точнее, нарушение статьи 1266 ГК РФ «Право на неприкосновенность произведения и защита произведения от искажений».

Забавно, однако, что эта статья на практике охраняет сочинения ныне живущих авторов. Ну, и еще тех, которые умерли не ранее 70 лет назад, и у них есть правомочные наследники.
А классика стала полем для недобросовестных упражнений.
Драгунский

не лезь, советчик, к игрокам

ВОСПИТАНИЕ И ЧУВСТВО

У меня на факультете был один друг. Вернее, хороший приятель. Мы часто с ним сидели и курили в нижнем холле первого гуманитарного корпуса на Ленинских горах. Значит, это было на третьем курсе или позднее. Потому что до того мы учились на Моховой.

Так вот.
Сидим мы с ним на перемене, курим. И он мне опять, в сотый раз, говорит, как сильно он влюблен в одну нашу сокурсницу. Причем влюблен не просто так, а страстно. Хочет ею, извините, овладеть. Наслаждаться ее телом.
Но именно поэтому он стеснялся признаться ей в любви. Да и вообще просто начать ухаживать. Встречать-провожать, водить в кино, кормить мороженым в вафельных стаканчиках и поить у мраморного прилавка «Гастронома» виноградным соком за 14 коп. Вот такая была палитра галантности у скромных студентов в начале семидесятых…
Но он стеснялся все это делать именно из-за того, что ощущал страстное плотское чувство. Вот если бы это была обыкновенная слегка возвышенная полулюбовь, полудружба, которая потом со скрипом переползает в постель – тогда другое дело. Тогда пожалуйста. Потому что он был благовоспитанный мальчик из очень интеллигентной семьи. И она тоже, кстати, была хорошей девушкой из хорошей семьи. И ему казалось, что его чувство – неприлично.
- Вот если бы она была блядь какая-нибудь, - тосковал он. – Я бы тогда без разговоров, по стакану портвейна, взял за жопу, и все дела… А она такая светлая, такая милая, такая чистая. Но я ее так хочу, просто до слез. Как ты думаешь, она мне когда-нибудь даст?
- Если будешь сидеть и ныть, то не даст, конечно. Откуда же ей знать, что тут такая Ниагара чуйств-ссс… - хихикал я.
- Не смей смеяться! – обижался он. – Значит, не даст?
- Даст, даст, - успокаивал я. – Конечно, даст.
- Точно? Ты уверен?
Он мне страшно надоел.

Вдруг я вижу, что по этому длинному стеклянному холлу идет она. Вдалеке, мимо нас. Ее звали Алла, я прекрасно помню. И я вдруг как крикну:
- Алла! Алла! – и машу рукой. – Подойди на минутку, тут один вопрос!
Она останавливается, поворачивается и идет к нам.
Мой друг краснеет, срывается с места и убегает.
- Привет, - говорит она. – Что такое?
- Алла, - говорю. – Ты только не бей меня портфелем по башке, ладно? Вопрос такой. Буду предельно откровенен. Сашка убежал, потому что стесняется. Он в тебя влюбился до полусмерти. Ты не смейся, но это просто бешеная страсть. Обожает. Во сне видит. Жить не может.
Она присела на банкетку рядом со мной. Спрашивает:
- Ну, и?
- Буду краток. Вот скажи, ты ему, проще говоря, дашь?
- Прямо сейчас? С ходу? – смеется. – С ходу, конечно, нет. А вообще – как ухаживать будет. Будет провожать, приглашать в театр, дарить цветочки – тогда, наверное, да. Тем более, что сейчас у меня никого нет. И вообще он мне даже нравится, я его давно заметила.

Тут звонок. Мы вскочили и побежали в разные стороны.
В конце дня натыкаюсь в раздевалке на своего друга. Он на меня волком смотрит. А я ему весело так:
- Ура! Кричи ура, кому сказано!
- В чем дело?
- Ты ей нравишься. Она сказала, что с удовольствием тебе даст. Не сразу, конечно, не в первый раз, она же хорошая девушка…
- Ты что, прямо вот так с ней говорил?! – у него даже рот перекосило, то ли от гнева, то ли от страха.
- Да. Прямо вот так. Она сказала: только пусть сначала поухаживает.
- Я сейчас тебе дам по морде! – кричит он, и чуть не плачет.
Хорошо, мы рядом с урной стояли. Я черный железный круг схватил:
- Спокойно, - говорю. – Без рукосуйства. А то влетит.
Он повернулся и убежал.

С тех пор он обходил меня за десять метров. А если мы все-таки сталкивались, отворачивался.
Ну, ладно.
Месяца через три захожу в буфет, там эта Алла сидит. Беру компот и коржик, подхожу:
- У вас свободно, мадемуазель?
- Свободно, - говорит она довольно злобно. – Хоть в футбол играй. Ну, где же этот безумный Меджнун? Я, к твоему сведению, двух человек отшила. В ожидании бешеной страсти…
- Именно что безумный, - говорю. – Глубокий шиз. Ну его.
- Ты что, нарочно надо мной издевался?
- Что ты! – говорю и кладу ей ладонь на руку. – Что ты! Он так страдал, мне все мозги прокапал, честно.
- А раз честно, - говорит она, - тогда теперь ты должен за мной ухаживать. Давай, веди меня сегодня в кино. Или просто погулять. Вокруг главного корпуса. Такая погода, и яблони цветут.
- Алла, - говорю, - ну, бог с тобой. Я ведь люблю другую девушку. Ты же знаешь, кого, и все это знают, и мы с ней хотим пожениться.
- Иди отсюда.
Я и ушел. Даже компот не допил и коржик не доел.
Драгунский

о красоте и пользе

НЕЛЮБОПЫТНЫЙ

А вот вам совсем реальная история.
Еще более тяжелая, кстати.
Слабонервных просят не падать на пол, а отойти от монитора.
А депрессивных – закинуть за щеку таблетку «Прозака».
Готовы? Ну, помчались.

В 1967 году в Швеции вышел знаменитый фильм «Я любопытна» (режиссер Вильгот Шёман). Это проблемная социальная лента в таком, что ли, художественно-документальном формате. Героиня=актриса (Lena Nyman). Девушка-студентка изучает проклятые вопросы современности. Франко и Мао, свобода и цензура, наемный труд и капитал, права человека и, конечно, сексуальная революция.
В этом фильме довольно много голого женского и мужского тела и вполне откровенных сексуальных сцен. Поэтому в некоторых странах он был запрещен как порнографический.
Хотя фильм, как сказано выше, совсем не про то.

Но и я совсем не про то.
Я про то, что в семидесятом, кажется, году в Швеции была делегация советских писателей. И вот один из них (фамилия редакции известна), вернувшись в Москву, рассказывал:
- А в предпоследний день шведы решили нам показать свое знаменитое неприличное кино «Я любопытна»!
Слушатели просто задрожали от восторга и предвкушения.
- Да, да. То самое! Вот именно оно! «Я любопытна – в желтом». Нам сказали, там есть еще «в синем», но это почти одно и то же, второй вариант, или типа продолжения, но «в желтом» гораздо сильнее. Свежее! Гораздо больше секса!
- Ну, ну… - застонали все вокруг.
(Ах, все помнят анекдот про «секс по-шведски», «по-польски» и «по-советски»).
- Но! – сказал он. – У них ведь там нет своего зала, как у нас в Доме литераторов. То есть они не могли вот так взять и устроить для нас просмотр.
- Как же они сделали? – спросил кто-то.
- Да очень просто! – сказал он. – Посадили нас в автобус, подвезли к кинотеатру, выдали каждому по сто крон на билет, и сказали: «Сеанс начнется через полчаса, фильм идет час сорок, итого через два часа с минутами мы вас ждем на этом самом месте». Очень чуткие, внимательные люди. А какие организованные!
- Ну, ну! – заторопили его.
- Что ну?
- Ну, как фильм? Что там? Расскажи!
- Вы что, в самом деле? – засмеялся он. – Разве я похож на идиота? Тратить сто крон на кино про голых баб?.. Все в кино, а я тихонечко в магазин. Там рядом универмаг был. Купил Леночке летнюю кофточку.
Помолчал и добавил:
- И не один я, между прочим.
Драгунский

легенды и мифы Мосфильмовской улицы

РИМСКИЕ ГАСТРОЛИ

Это было давно, в конце шестидесятых.
Одному советскому актеру предложили сняться в итальянском фильме. Позвонили из Госкино: «Дорогой товарищ, продюсерская компания такая-то приглашает вас принять участие в съемках такого-то фильма. Съемки в Италии. Рекомендуем дать согласие».
Главное, «рекомендуем дать согласие». Потому что в те времена довольно часто бывало вот как: придет артисту предложение сыграть что-то за рубежом, а следом звоночек из министерства: «вам рекомендовано отказаться». А тут – пожалуйста!
Роль, правда, маленькая. Эпизодическая. Что называется, характерная: на внешности и фактуре.
Но зато в итальянском фильме. И, что особенно приятно, в Риме.
Четыре эпизода: два на улице, один в кафе, один в кабинете какого-то босса.
Прислали кусочки сценария, переведенные на русский. Слова, которые надо говорить – по-итальянски. Русскими буквами. Чтоб он их выучил. Акцент неважен – потом будут переозвучивать. Но, чтоб переозвучка была нормальная, все-таки надо говорить по-ихнему: движение губ и всё такое.
Он стал готовиться к поездке.
Получил выездную визу – нашу, ОВИРровскую. Потом въездную, итальянскую. Вернее, это за него делали специальные люди из иностранного отдела Госкино. Обменяли ему валюту.
Самое главное было – составить два списка: что купить и на что посмотреть. Взял с собой пять рулонов фотопленки, а также съестные припасы – чтоб не тратить валюту на еду.

Ранним московским утром за ним приехала машина и отвезла во Внуково.
Почти таким же ранним римским утром – разница во времени! – его встречали в аэропорту Фьюмичино.
Его ждала машина – вместительный микроавтобус. В окна смотреть не пришлось: его тут же переодели, загримировали, и буквально через полчаса автобус остановился на какой-то улице. Там уже стояли камеры, и его ждали партнеры. Короткие рукопожатия. Переводчик: «Роль не забыли? Сделаем маленькую репетицию. Отлично. Отлично! Просто превосходно! Всё. Снято».
Автобус поехал дальше. Следующий эпизод – на другой улице, у входа в магазин. «Так. Еще раз. Великолепно! Снято».
Потом в кафе. То же самое. Eccelente! Grande! Geniale! Слава богу, он успел глотнуть кофе и съесть бутерброд.
Приехали на студию. Сцену в кабинете босса переснимали три раза: надо было взять со стола графин, налить воду в стакан и плеснуть боссу в лицо. А потом запустить в него стаканом. Босса играл какой-то корифей мирового кино, и нашему герою было нелегко. Но он справился. «Bene, grazie!» – сказал корифей, в третий раз вытирая воду с подбородка. Но побеседовать не удалось.

- Куда мы едем? - спросил актер у переводчика, когда они снова уселись в автобус, и девушка стала стирать с него грим.
- В аэропорт, - сказал переводчик.
- У меня виза на пять дней! – закричал актер.
- Отвезти вас в гостиницу?
- Да! – сказал он и стукнул кулаком по чемодану, но потом спросил: - А мне ее оплатят?
- Нет, - сказал переводчик.
Было самое начало седьмого. Они чуть не опоздали на рейс.

Жена не поверила, что он был в Риме. Ведь обратный билет он отдал товарищу из Госкино, который встречал: для отчетности. Жена решила, что он к какой-то бабе за город ездил.
Но потом они помирились.
А когда вышел фильм, там был такой грим и такое освещение, что он едва узнал сам себя. А если честно, совсем не узнал.
Liberte

в порядке саморекламы

ЗАВТРА, 10 ДЕКАБРЯ, В ПОНЕДЕЛЬНИК

в магазине "БИБЛИО-ГЛОБУС" (ул. Мясницкая, 6)
в 17.30

будет презентация моей аудиокниги
"ИНТЕРЕСНОЕ КИНО:
90 КОРОТКОМЕТРАЖНЫХ ИСТОРИЙ ПРО ЖИЗНЬ"


в исполнении
Алексея Багдасарова, Ксении Лариной и автора (то есть в моем).

Будете рядом - заходите!
Драгунский

как бы ситком

FAMOSI E RICCHI

- Привет, Вася, только давай по-быстрому, - сказал режиссер Лаптев актеру Свенцицкому. Они сидели в полупустом зале небольшого ресторана.
- По-быстрому не выйдет, - сказал Свенцицкий, уронив коротко стриженую голову на большие смуглые кулаки, поставленные один на один.
Кулаки красиво смотрелись на кремовой скатерти. Официант замер с бутылочкой минералки.
- Идите, - махнул ему рукой Лаптев и громко вздохнул, чтоб Свенцицкий слышал.
- Не чувствую роль, - ответно вздохнул тот. – Утерял смысловое ядро… И вот думаю: а моё ли это? Сережа, я долго размышлял. Я больше не могу.
- Чего? – зашипел Лаптев. – Мы половину смен отсняли!!!
- Истина профессии, истина искусства шепчет мне, - сказал Свенцицкий, - чтоб я послал все это на хер... Мне грустно, Сережа. О, если бы ты знал, как мне грустно…
- На середине фильма? – спросил Лаптев. – В морду хочешь?
- Друг мой, - сказал Свенцицкий. – Ты, наверное, помнишь, что сержанта Климчука я играл без дублера. Если ты дернешься, сука, я тебе мозги выбью. Ты лучше скажи, зачем ты мою Таньку трахнул? Зачем она тебе, тихая провинциальная девочка, когда твоя Ленка на всех глянцах сиськи кажет? Что ж ты за тварь такая?
Лаптев молчал, слегка огорошенный.
- В общем, так, - Свенцицкий встал, кинул на стол купюру, громко подвинул стул на место. – Выходи из положения.
- Как? – пролепетал Лаптев.
- Как хочешь, - сказал он и вышел.

Через два дня у Свенцицкого зазвонил телефон.
- Василий Казимирович? – красивый и чуть знакомый голос. – Вас беспокоит Елена Лаптева. Мне очень нужно с вами встретиться. Сегодня, если вы свободны вечером.
«Лихо, - подумал Свенцицкий.
- Да, конечно, - сказал он. – «Пушкин»? Или «Турандот»?
- Я бы хотела заехать к вам домой, - сказала она. – Если можно.
«Быка за рога», - подумал Свенцицкий. У него была вторая квартира, покойной тетки, которую они сдавали. Сейчас как раз была пересменка жильцов, ура.
Он назвал адрес и помчался туда наводить порядок. Мыть бокалы и перестилать постель.

Ровно в восемь-тридцать раздался звонок. Свенцицкий как раз успел вылезти из душа и переодеться во все новое-свежее.
Вошла пожилая женщина. С крашеной укладкой. В пиджачке.
- Лаптева, - сказала она и достала из сумки бутылку дорогого коньяка. – Держите. Пойдемте выпьем, - и сама прошла на кухню, уселась на табурет. – Василий Казимирович, он полный идиот и козел, простите его, я вас просто умоляю. По-женски.
- Простите, - сказал Свенцицкий. – Вы – Сережина мама?
- Мама? – она расхохоталась. Потом вдруг посерьезнела. Наморщила лоб. Достала платок. Отвернулась. – Я его жена! Уже тридцать два года. Паспорт показать? Я принесла.
- Не надо, - сказал Свенцицкий. - А… а как же та самая Елена Лаптева?
- Да просто блядь, он с ней уже пять лет спит. А я что я могу? Скажи, Вася, а что я могу, у нас дети, Вася, что мне делать?
- А мы разве на «ты»? – глупо спросил Свенцицкий.
- Я думала, ты меня сразу узнаешь. Я Лена Чекмарь, с киноведения… Мы с тобой даже когда-то…
- Что?
- Да ничего. Нет, правда, ничего. Честное слово.
- У тебя тогда гладкая прическа была, - сказал Свенцицкий. – И пучок.
- Да, - сказала она.
Он обнял ее за плечи и тихо поцеловал в макушку.
- Спасибо, - сказала она.
- А морду я ему все-таки набью, - сказал он. – Но не очень сильно.
- Спасибо, - сказала она еще раз.
Драгунский

в честь праздника - старый пост (12.01.2010)

РЕЧЕ БЕЗУМЕЦ В СЕРДЦЕ СВОЕМ

В самом начале 1980-х я писал сценарий. Про школьников старших классов.
В сценарии был верующий десятиклассник. Лучше сказать, он искал Бога. Читал что-то духовное. Осторожно заходил в храм. Давал сам себе обеты: не курить, не пить, не ругаться скверными словами и не прельщаться женским полом. И даже иногда носил под рубашкой железные цепи - как будто бы вериги. Это было трогательно и смешно.
Он был нужен для полноты картины. Потому что среди героев сценария были самые разные мальчики и девочки: идеалисты и циники, богема и мещане, карьеристы и скромники. Я решил, что такая альтернатива тоже может быть. Вернее, она реально была. Потому что я знал таких ребят.
На киностудии сразу сказали:
- А вот это, вот все вот это, выкинуть безо всяких разговоров.
- Но почему? - воскликнул я. - Смотрите, ведь этот мальчик, в конце концов, становится нормальным парнем. Преодолевает, так сказать, свои колебания. Это ведь четко написано, правда ведь? Почему бы не показать его трудное духовное взросление?
И я полчаса нес всякую постыдную околесицу.
- Правда, правда, - устало сказал редактор. - Но только имейте в виду: согласно недавнему распоряжению Госкино, не только таких трудно взрослеющих ребят... Даже церковного здания в кадре нельзя, вы поняли? Даже в качестве проходной детали пейзажа купол с крестиком нельзя, вам всё ясно?

Даже интересно, было ли такое распоряжение на самом деле.
Посмотреть бы фильмы начала 1980-х именно под этим углом зрения.

Другой редактор, занимавший крупный пост в Госкино, тогда же говорил мне:
- А я не против хорошего, умного, уважительного фильма на такую тему. Я очень даже за. Я готов пробивать такой фильм через все инстанции. Давайте, напишите заявку на сценарий, заключим договор, начнем работать. Но, конечно, вы понимаете, это не может быть прямая пропаганда религии и церкви. Герою, который искренне верует в Бога, нужно противопоставить искреннего атеиста. И атеист должен победить его в этом вечном споре. Атеист должен доказать герою, и всем нам заодно, что никакого Бога на самом деле нет. Так доказать, чтобы я, я! - тут он откинулся в кресле и похлопал себя по груди, - чтобы я лично в это поверил. Вы сможете написать такой сценарий? Сможете убедить меня - а значит, и самого себя! - что Бога нет?
И он посмотрел на меня маленькими голубыми глазами сквозь сильные минусовые очки.