Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

Драгунский

из общих соображений

СУМОЧКА

Мама мне говорила: «Спрашивать у мужчины, почему он не женат – так же неприлично, как спрашивать у женщины, почему у нее нет детей». «Насчет женщины понятно, - возразил я с подростковой доскональностью. – Не смогла родить, большая драма, все такое. Ей тяжело. А мужчине что?» «Ну, - рассмеялась мама, - это все равно, что спросить: дядя, ты гомик или импотент?»
Я запомнил.
Но одного мужчину, умного доброго человека сильно меня старше, я все-таки спросил. Не впрямую, конечно. Тем более что он сам иногда жаловался на свое одинокое житье-бытье. Типа «Пришел домой, а изо всех углов молчание. И чашка там стоит, где я ее вчера поставил». Я сочувственно вздохнул и высказал некое общее соображение, что человек образованный, обаятельный, с отдельной квартирой и неплохой работой всегда может рассчитывать на…
- На женитьбу? – усмехнулся он. – Да, конечно. Но тут другая история. У меня примерно в твоем возрасте (мне тогда было чуть за тридцать, а ему – хорошо за пятьдесят) была девушка. В смысле женщина, серьезная подруга. Звали, разумеется, Лена. Была такая шутка: «У Петьки ребенок родился! – Да? А кто? – Ну, кто, кто? Либо мальчик, либо Леночка!» Я тогда работал в другом НИИ, не там, где сейчас. Была у нас хорошая умная компания: ребята физики, но сильно политикой интересовались, слушали «голоса», друг другу пересказывали. Иногда «Хронику текущих событий» читали, а кто-то даже отваживался перепечатывать. Конечно, самиздатские Шаламов и Солженицын. Плюс Библия на папиросной бумаге, и «Доктор Живаго» по-английски, смешно… Джентльменский набор молодого диссидента. Я в эту компанию не сразу попал. Но когда попал, увлекся. И Лену свою привел. Она прямо ахнула: «Какие люди! Особенно Андрей!» Я даже заревновал. Андрюша был у нас вроде вождь и учитель. Внешне слегка неприятный человек, сухой, злой – но очень умный и надежный. Она ему прямо в рот смотрела. Всегда норовила рядом сесть. Ленка такая немножко нервная была, все время сумочку на коленях держит, теребит латунный замочек. И ему просто в глаза ныряет. Он сначала хмурился, потом, вижу, растаял. Один раз, вижу, он в разговоре слегка как бы случайно ее приобнял, на секунду буквально. Они рядом на диване сидели. Понятно, как мне всё это приятно было. Но я Андрюшу очень уважал. И вообще было бы глупо: мы тут о вторжении в Чехословакию, а ему: «Не тронь мою бабу!». Так что я стерпел. Но было тяжело, конечно. Тем более что мы с ней уже полгода жили, можно сказать, как муж и жена.
- Она ушла к нему? – спросил я.
- Нет, - сказал он. – Однажды собрались, и один парень стал рассказывать, как в воскресенье с другом и еще одним мужиком ездил на дачу, где жил Солженицын. И тут моя Ленка как чихнет! И стала громко носом шмыгать. А потом выскочила в прихожую, возвращается в комнату, в одной руке носовой платок, сморкается на ходу, а в другой руке сумочка. Села оьратно на свое место, рядом с Андрюшей, напротив меня, и говорит: «Ой, простите. Ну что там дальше?»
Андрей вдруг без единого слова берется за ее сумочку и тянет к себе. Она не дает, вцепилась до белых пальцев, и тоже ни звука. Но он вырвал, раскрыл, вытряхнул на стол. Там помада, кошелек, ключи и коробочка, размером в сигаретную. На коробочке красная лампочка мигает. Все понятно.
Мы просто остолбенели.
Андрей приложил палец к губам. И ей жестом показывает: мол, собирай свою спецтехнику и вали отсюда. На дверь пальцем. А она вскочила и в другую комнату. Мы только услышали, как хлопнула балконная дверь.

Выбежали на балкон – все. Шестой этаж. Лежит на асфальте лицом вниз. Рука у нее раза три дернулась, и всё.
- Ужас какой, - сказал я.
- Ужас был потом, - сказал он. – Нас всех потянули за доведение до самоубийства. Всех оправдали, только двоим дали условно – Андрею и мне. А мне на сладкое, – результат вскрытия. Она была беременна, десять недель. Вот, - сказал он, криво улыбаясь. – С тех пор как вижу дамскую сумочку, сразу вспоминаю, как Ленка лежит внизу и как будто рукой по асфальту бьет. Хотя лет через пять – это ушло. Перестало казаться. Я даже к Андрюше домой зашел, посмотрел с этого балкона. Но дамских сумочек все равно не выношу. А какая женщина без сумочки? – засмеялся он и налил нам еще по рюмке.
Драгунский

из жизни знаменитостей

КАФЕ «МЮССЕ»

Однажды Пастернак приехал в Париж на конгресс защитников культуры. Там его встретил Эренбург. Идут они, гуляют, вдруг навстречу Пикассо с Хемингуэем. Эренбург представил им Пастернака. Решили обмыть знакомство. Куда идти? Эренбург сказал, что лучше всего в кафе «Мюссе». Во-первых, недорого, а во-вторых, там всегда собираются разные знаменитости. Поэты, художники и вообще.
Пришли. Обшарпанный зал. Столы липкие, стулья шаткие. Три мухи вокруг люстры вьются. Девушка за стойкой читает журнал мод, на пришедших ноль внимания. В углу сидит какой-то тощий пожилой мужик и пьёт пустой чай. Пастернак огляделся и говорит:
- Ну и где ваши знаменитости? Хоть бы Андре Жид какой-нибудь!
Тощий мужик вдруг из угла этак ехидно по-русски:
- По части Жида тут у вас и так некий перебор!
Хемингуэй с Пикассо ничего не поняли, а Эренбург быстро сказал:
- Пошли, пошли, пошли отсюда! Лучше возьмём вина в магазине и пойдём к Борису в гостиницу, дешевле и уютнее, у него номер-люкс на три комнаты. Приглашаешь, Боря? - и всех за рукава тянет к выходу.
- Ну! - сказал Пастернак. - Только надо сначала тому козлу в тырло двинуть.
- Хер с ним, - сказал Эренбург и тихо объяснил: - Это Бунин, сука.
- Хер с ним! - легко согласился Пастернак; ему была инструкция: с кем угодно дружись, но к эмигрантам не приближайся.
Пикассо с Хемингуэем так ничего и не поняли, но в гостиницу к Пастернаку пошли и нажрались просто в опилки. Эренбург угощал, у него денег было немерено, полпред советской культуры в Европе, ясное дело.
А в кафе «Мюссе» сейчас «KFC». Как бы даже отчасти в рифму.
Драгунский

эстафета поколений

ЛЕБЕДИНАЯ ПЕСНЯ

Однажды в столовую писательского дома творчества вошла семья: седой, полный и сановитый мужчина за шестьдесят, крепкая красивая женщина явно до сорока, и прелестная девушка лет восемнадцати. Девушка была скучна и растеряна, женщина была строга и нахмурена, а мужчина - задумчив и даже печален, и все они смотрели в разные стороны.
Это было очень заметно. Поэтому я спросил маму:
- Что это они надулись?

Мама рассказала мне целую историю.
Это был довольно богатый литератор (правда, я его фамилию услышал впервые, но что тут поделаешь). Так вот. Этот писатель жил себе не тужил, писал толстые романы типа «Зябь», «Залежи» или «Краснотал», получал гонорары, премии и ордена, был женат и воспитывал дочь. Вдруг однажды его дочь привела домой стайку одноклассниц, и среди них была прелестная, чудесная, обворожительная девушка.
Сорокапятилетний писатель сказал своей жене-ровеснице:
- Милая! Ты меня так любила! Докажи, что твои слова любви были не просто словами! Отпусти меня к ней! Это моя лебединая песня!
Жена его отпустила. Все-таки творческий человек, да еще лебединая песня, понимать надо…
Он едва дождался, когда юной красавице исполнится восемнадцать, тут же женился на ней, она тут же забеременела, у них тут же родилась дочь. Он продолжал писать свои романы, становился еще более сановитым и маститым… Дочь росла, и однажды, после выпускного вечера, привела домой одноклассницу. Она была так чудесна и прелестна, что шестидесятитрехлетний писатель воскликнул, обращаясь к своей жене:
- Милая! Я так тебя любил, ради тебя я бросил семью! Теперь докажи мне, что ты тоже меня любишь! Отпусти меня к ней! Это моя лебединая песня!
- Ишь ты, - сказала жена. – Ну-ну. Попробуй. Квартиру-то эту ты на меня купил. А дачу на Машку переписал, потому что бывшей своей забоялся. А Машка сразу в институт пойдет, ты не думай. А потом сразу в аспирантуру, так что с алиментами не выскочишь.
- А в аспирантуре тоже нужны алименты? – сник писатель.
- Адвокатов найму, - сказала жена. – И вообще запомни: лебединая песня бывает раз в жизни! Я твоя лебединая песня, понял?
Писатель помолчал, вздохнул и сказал:
- Да-с… Ну что ж… Но мне надо как-то развеяться, прийти в себя. Я, пожалуй, в августе поеду в Дубулты, поброжу по песку.
- Поедем вместе! – сказала жена. – И побродим, и развеемся.

- Откуда ты это знаешь? – спросил я у мамы.
- Она сама рассказала, - ответила мама. – Вот прямо вчера, у стойки регистрации. И мне, и регистраторше Милде Яновне, и всем вокруг.
- А он?
- А он курить пошел.
- Хорошо, - сказал я. – А почему девочка такая тоскливая? Она-то тут при чем?
- Переживает, - сказала мама. – Чувствует, что виновата. Все-таки она эту подружку в дом привела.

Я решил познакомиться с этой девушкой, тем более что она была очень даже ничего. Вечером сел рядом с ней на скамейке у моря, утром предложил сбегать на станцию за мороженым. Улыбался, рассказывал анекдоты, пытался развеять ее печаль.
Но увы! Через два дня я увидел, как один известный режиссер – пожилой, толстый, с седой волосатой грудью – подает ей махровую простынку на пляже, а после обеда сажает ее в такси ехать в Ригу, гулять по Старому городу.
Драгунский

питерские

БРОДСКИЙ И ПУТИН

Недавно я прочел, что Бродский сказал о Блоке:
"На мой взгляд, это человек и поэт во многих своих проявлениях чрезвычайно пошлый".
Что это значит? Это еще раз указывает на то, что Бродский в поэзии - это как Путин в политике. Зачищал вокруг себя поэтическое поле. Как Путин - политическое. Путин ведь величайший политик, ловчайший и умелейший, и это должны признать даже те, кто его совсем не любит. В частности, он велик еще и потому, что смог сформировать всенародное мнение о своей полнейшей безальтернативности. "Если не Путин, то кто?" Так же и Бродский. Есть Бродский - айсберг, Монблан, громада, небожитель, нобелиат. И все остальные вокруг. Смешно же сказать - "если не Бродский, то Кушнер (или, скажем, Ирина Евса или Максим Амелин)" - при всем моем личном интересе и почтении к творчеству указанных поэтов. Но сказать так - как-то язык не поворачивается. Все равно что: "Если не Путин, то Борис Титов (или Катя Гордон)".

Но всё это само собою не получается. Бродский говорил своему другу Евгению Рейну: "Наверху места мало, надо постоянно вести оборонительные и наступательные бои". Он в своем самом первом интервью за границей низводил Чухонцева с пьедестала первого московского поэта. Тогда среди ценителей неофициальной позии считалось: первый питерский поэт - Бродский; первый московский поэт - Чухонцев. Наверное, Бродского не устраивало такое двоевластие... Он мешал публикациям Аксенова и Саши Соколова. Упорно боролся с Евтушенко.

Иногда говорят: Бродский не мог завидовать Евгению Евтушенко. Еще как мог! Мы ошибаемся насчет зависти, мы думаем, что бронзовый медалист завидует серебряному, а тот - золотому. Что миллионер завидует миллиардеру, и т.д. Так тоже бывает, но это не зависть, а конкурентный зуд. Настоящая зависть асимметрична. Люди завидуют не тому, чего у них мало, а тому, чего у них нет и никогда не будет. Богатый завидует красивому, красивый - талантливому, талантливый - популярному. Вот это последнее ("талантливый завидует популярному") и есть случай Бродского и Евтушенко. Бродский, конечно же, вряд ли завидовал Евтушенко-поэту - уж больно они разные. Но Бродский мог завидовать славе Евтушенко, его национальной и всемирной популярности в самых широких массах - от простого народа до министров и генералов. То есть Бродский мог завидовать тому, чего у него никогда не было и быть не могло.
Бродский очень ревниво относился к своей, так сказать, медиа-позиции "первого из первых", и тут уж прозаиков и поэтов, а также классиков и современников - не различал.
Зато вокруг себя (ну прямо как Путин в политике) он сложил группу преданных ему помощников, поклонников, биографов, критиков и литературоведов.

И я вовсе не осуждаю Бродского, как не осуждаю, например, Рокфеллера, давившего своих конкурентов, чтобы стать нефтяным королем Америки. Бизнес есть бизнес, господа. Ничего личного. Ради собственного успеха можно и Блока назвать пошляком, и Горация бездарностью, и Гомера - плодом трудов когорты переписчиков...

Драгунский

внутренняя свобода

КДР

- Ты мне очень нравишься. Но я давно знаю и уважаю твоего мужа. И еще, прости меня, я люблю свою жену.
- А я их ненавижу! Обоих!
- За что?
- За то, что они мешают нам быть вместе. Но я с ними разберусь!

КДР - это "Кровавый Дамский Роман". Хочу почитать книгу, где женщины убивают мужей и соперниц.
Конечно, такую книгу можно написать самому.
Но я вряд ли смог бы. Мне не хватает внутренней свободы, чтобы писать вот так:

"Леокадия неслышно вышла из-за портьеры и невольно залюбовалась роскошным телом Аглаи, которая спала обнаженной, раскинувшись на резной ампирной кровати с крылатыми золочеными сфинксами вместо ножек. Грудь Аглаи вздымалась, ее ресницы вздрагивали. Наверное, она видела сладостный сон. Наверное, как раз в этот миг ей снился Филипп, его нежные и могучие ласки. Бедра Аглаи раздвинулись, ее лоно затрепетало. Леокадия подошла на два шага ближе, усмехнулась и подумала, что через секунду это прекрасное, пышущее негой тело, ласкать которое мечтали сотни мужчин, - оно превратится в остывающий труп, который потом брезгливо нарядят и спрячут в узкий деревянный ящик. А эти вожделевшие его мужчины скучной чередой, сухо кланяясь и отводя глаза, пройдут мимо него во время траурной церемонии... Леокадия облизнула пересохшие губы, достала из-за корсажа дамасский кинжал, наметила точку - родинку над левой грудью, и, скользнув пантерой к постели, взмахнула тускло блеснувшим лезвием..."

Конечно, можно постараться.
Но я боюсь, что вот две-три странички смогу так написать, а потом, против собственной воли, начну подпускать серьёзу. Философии, морали, искусства, политики. Реалистического пейзажа. Социальной достоверности.
И всё развалится к черту. Внутренней свободы нет у меня, я же говорю.
Драгунский

время решений - версия девочки

ПЯТЬ СЕКУНД И ДВА ЧАСА

На днях сидел в кафе с одной своей знакомой. Пообедали. Потом попросили чаю. Простого, зеленого, классического. Официант спросил: «Десертики будете?» Я сказал: «Дайте меню», он принес тяжелую кожаную папку, раскрыл на нужной странице, забормотал: «черный лес, эстерхази, тирамису, эклерчики». Я спросил: «Возьмешь пирожное?». Она помолчала, подумала – долго думала, секунд пять – но потом сказала покачала головой и сказала: «Пожалуй, всё-таки нет».
Я не удержался и спросил:
- Скажи, а вот ты, когда сделала паузу, ты на самом деле думала, брать пирожное или не брать? Или ты уже заранее знала, что не будешь, и только сделала вид, что раздумываешь?
- Нет, - сказала она. – Я честно размышляла. Я хотела сладкого. Но потом решила, что лучше сдержаться.
- Понятно, - сказал я. – Тогда позволь еще вопрос. Интимный. Ладно?
- Валяй, - сказала она и посмотрела на меня поверх очков.
- Нет, не лично интимный, а так, - смутился я. – На интимную тему. Вообще.
- Не томи! – засмеялась она.
- Вот такой вопрос, - сказал я. – Как ты понимаешь, я в молодости не раз и не два, и даже не десять и не сто, после танцев, или выпив в хорошей компании, или читая стихи на скамейке Тверского бульвара, – я говорил, шептал девушке: «Поехали ко мне». А девушка молчала несколько секунд, как будто бы взвешивая все за и против, а потом медленно и отрицательно качала головой.
- Что, так ни одна и не согласилась? – засмеялась моя собеседница. – Бедный.
- Да нет! Я не о том. Когда она соглашалась, то все получалось как-то без слов. Она просто обнимала меня, или шла в прихожую взять пальто, или мы вместе вставали со скамейки и бежали к троллейбусу. А если нет – то перед отказом непременно пауза. Вот и скажи мне: девушка уже заранее знает, что не поедет, и только делает вид, что решает? Чтоб обидно не было, чтоб отказ выглядел обдуманным. Или она на самом деле обдумывает разные «за» и «против»? И вот приходит к выводу, что доводов «против» все-таки больше…
- Смотря сколько секунд, - сказала она. – Ты прав, неприлично сразу завопить «нет». Но если она думает две секунды, это значит, что ты ей совсем не нравишься. В эти две секунды она в уме произносит: «Я – к тебе? Ты охуел, дружочек?». Но если она молчит пять секунд – значит, она действительно думает. Но ты знаешь, о чем она думает, что взвешивает?
- Что?
- Вот что. Ей очень хочется. Но сразу сказать «да» - неприлично. А хорошие девчонки с перва раза не дают, известное дело. Но сказать «нет» - это риск, что второго раза не будет. Вот между этими рисками и идет выбор, между риском показаться легкой давалкой или мрачной целкой. Понял?
- Понял, - сказал я. – А я-то думал, тут мысли о будущих отношениях, что он за человек, и всё такое.
- Для этого нужно часа два, - сказала она. – Вот один раз один очень хороший мальчик сказал мне, что я ему очень нравлюсь. Серьезно так сказал, в глаза заглянул, за руку взял. После последней лекции. А у меня как раз родители уехали к бабушке в Свердловск. Я одна дома, в отдельной квартире. Я ему говорю вместо ответа, то есть он говорит: «Ты мне очень нравишься», а я говорю: «Проводи меня до дому». Мы учились на Моховой. Я жила в начале Дмитровского шоссе. Пятница. Конец ноября. Холодно, снег и ветер. Он говорит: «Пошли». Беру его под руку. Идем. Сначала по Горького, потом на Чехова мимо кино «Россия», потом через Садовую на Каляевскую, на Новослободскую… Я уже дома линеечку к карте приложила – бог мой родимый, почти восемь километров! Пешком! Снег в лицо! Уши мерзнут! А он мне все рассказывает, рассказывает, чем он увлекается в научном смысле, а потом про поэзию, я ему говорю: «Почитай чего-нибудь», а он читает, громко, красиво…
- Прохожие, небось, оглядываются?
- Да нет, стихи он уже на Новослободской читал, там народу почти не было. Да. Закончил он читать, я ему говорю: «Стой». И стала ему шарф поправлять. «А то, - говорю, - ты у меня простудишься». «Ты у меня», понимаешь? То есть я уже думаю и чувствую – мой человек. Совсем родной. Он мне плечи легонько так сжал: «Спасибо». Хорошо. Не полез целоваться, а вот так – по-родному. Чудесно. Идем дальше, темнеет, он начал про свою семью рассказывать. Мама-папа, дедушка-бабушка, брат и дядя, где живут, кем работают, даже сколько получают! Дедушка генерал, папа доцент, дядя главный инженер, брат кандидат наук… Собака Вальтер, кошка Муся, дача в Валентиновке, машина «Волга»…
- Запомнила, однако! – сказал я.
- Это старческое, - сказала она. - События молодости со всей яркостью.
- Ладно, - сказал я. – Ну и?
- Ну и вот. Где-то на середине Бутырской улицы я вдруг сообразила, что он про меня ничего не спрашивает. Чем я увлекаюсь, у кого курсовую пишу, какие книжки люблю… Или вот про свою семью рассказывает – точнее, хвалится. А про моих папу-маму не спрашивает. А я-то рассупонилась, как дура – родной человек, мой человек… А ему про меня ничего не интересно! Ну и иди к черту! Как-то сразу во мне щелкнуло. Как будто выключилось. Он дальше треплется, а мне противно.
- Ты что! – сказал я. – Он, наверное, подумал, что это будет бестактно. Выяснять про твоих родителей – как будто сватовство.
- Не знаю, - сказала она. – В общем, дошли до моего дома, зашли в подъезд, и я ему говорю: «Спасибо, что проводил, пока». Он прямо сглотнул. «Пока», - говорит. Повернулся и убежал.
- Интересно, - сказал я.
- Да. Пока шли по Горького, по Чехова, по Каляевке – я уже всё размечтала во всех подробностях. Такой хороший, добрый, умный А на Бутырской вижу – холодный, тупой, самовлюбленный «мальчик из хорошей семьи»…
Я вздохнул.
- А может быть, мне просто очень сильно писать захотелось, - тоже вздохнула она. – Представляешь, входим, квартира маленькая, современная, дверь сортира в прихожую смотрит, я бегу в сортир, и он слышит «дззззз». Ужас, кошмар, позор. Но ничего. Я потом все-таки вышла за него замуж. Но ненадолго.
Драгунский

пятнадцать лет, пятнадцатый троллейбус

О МАЛЕНЬКИХ И ВЗРОСЛЫХ
Мне было лет пятнадцать. Я был тогда школьник, юный художник, и еще я был влюблен в девочку Таню. Просто до умопомрачения.
Вот однажды днем она зашла ко мне в гости, мы попили чай на кухне (кажется, мама и папа были дома), а потом я поехал ее провожать домой. Она жила на Зубовской, а я – в Каретном ряду. Ехать было на троллейбусе №15, от остановки «Петровские ворота» по бульварам, а там поворот на Кропоткинскую и вперед.
Едем. Но буквально перед следующей остановкой я выглянул в окно – это был угол бульвара и улицы Чехова – и вижу, что по тротуару идет и входит в дверь детской библиотеки ее тогдашний директор, известный исследователь детской литературы, а впоследствии – знаток обериутов, и автор документальной книги о Марине Малич – сам Владимир Иосифович Глоцер. Мне очень захотелось с ним поговорить, тем более что он, представьте себе, как раз собирался устраивать в своей библиотеке выставку моих картинок! Я же был, как уже сказано, юный и даже отчасти многообещающий художник.
Я сказал Тане, что вот, мол, я случайно увидел одного человека, с которым мне надо срочно поговорить. Попрощался с ней, протиснулся к дверям и на следующей остановке сошел. Мне казалось, что в этом моем поступке есть что-то взрослое, мужское, солидное, вызывающе уважение: у меня серьезный разговор с важным человеком, это вам не девочку до дому провожать.
Я добежал до библиотеки, нашел там Глоцера, задал ему какие-то вопросы, а потом не удержался рассказать, что вот, мол, увидел его в окно троллейбуса, на котором провожал девочку до дома…
- Погодите, - сказал Глоцер на «вы». – Вы хотите сказать, что провожали девушку, увидели меня, спрыгнули с троллейбуса и прибежали сюда?
- Да! – гордо сказал я и добавил что-то вроде «делу время, потехе час».
- Господи, - жалостливо сказал Глоцер. – Какой вы, оказывается, еще маленький.
- Я? – возмутился я. – Что вы! Почему? Все наоборот! Вот если бы я с ней еще восемь остановок за ручку держался, тогда да, маленький! А для взрослых людей дело прежде всего!
- Боже мой! – Глоцер даже сморщился. – Поймите же, а не понимаете, так поверьте: только очень маленький мальчик может убежать от девушки ради какого-то идиотского «серьезного разговора» с другим дяденькой! Но вы это скоро поймете сами, я очень надеюсь, - совсем серьезно сказал он.
Сначала я внутренне возмутился. Хотя из вежливости спорить не стал.
Понял примерно через полгода. За что искренне благодарен Глоцеру – больше, чем за выставку и умные разговоры о литературе.
Драгунский

литературные досуги

НАЧАЛО ПРИКЛЮЧЕНЧЕСКОГО РОМАНА

Сидоров собирался к нотариусу.
Паспорт он еще вчера утром положил в портфель, чтобы отксерить на работе. Но там как-то завозился и не успел.

Он уже оделся, накинул плащ, и на всякий случай заглянул в портфель: ключи, айпад, бумажник... А паспорт? Просмотрел все кармашки - нет. Охлопал пиджак – нет.


И тут же вспомнил, прямо как будто глазами увидел, как на работе вытащил его из портфеля, положил на стол и хотел подойти к принтеру-сканеру-ксероксу, но тут позвонили сначала на мобильный, потом на городской…

Он набрал номер секретаря дирекции.

- Надежда Ивановна, прошу вас, возьмите ключ, отоприте мой кабинет, кажется, я там забыл паспорт... Спасибо вам заранее!



И в тот же миг вспомнил, прямо как будто глазами увидел, как после работы встретился с риэлтором в кафе "Марципан", подписывал договор, и вытащил паспорт, и положил его на стойку. Черт! "Марципан", быстренько прогуглим...

- Алло, кафе "Марицпан"? Простите, как вас зовут? Кристина? Кристиночка, дорогая, спасайте, я у вас вчера был с одним коллегой, вытащил паспорт и, кажется, забыл! Спасибо! Мой телефон у вас определился? С меня причитается!



Сидоров прошелся по комнате, вышел в коридор и увидел на шляпном столике свой паспорт. Очевидно, он вытащил его из портфеля, чтоб переложить в карман пиджака. Или наоборот. Неважно! У Сидорова прямо камень с души упал. Он бережно перелистал паспорт, зачем-то подул на него и спрятал в бумажник, а бумажник в кармашек портфеля, под молнию.

Собрался звонить на работу, дать отбой.
Но Надежда Ивановна позвонила сама:

- Нашла! - сказала она радостно. - Прямо на столе, рядом с лампой! Заезжайте! А если срочно, могу шофера послать, Петр Сергеич сейчас с аспирантами занимается, его машина свободна, я шоферу скажу, он подвезет.

- Спасибо, - ответил Сидоров. - Спасибо огромное. Я сейчас подумаю, как лучше...



Но он не успел ничего подумать, как раздался звонок.

- Это Кристина!

- Что-что?

- Кристина из "Марципана", вы же звонили. Все в порядке, ваш паспорт у баристы Леокадии, на стойке!

- Спасибо, - мрачно сказал Сидоров. - С меня причитается. Я сейчас заеду.



Снова позвонил на работу и попросил, чтобы директорский шофер привез ему паспорт – но не домой, а в кафе "Марципан". Продиктовал адрес.

Еще раз залез в портфель, убедился, что паспорт на месте, и вышел из квартиры…

Драгунский

литературные досуги

EAST-WEST

Интереснейшее явление обнаружилось и, кажется, подтвердилось. Я как-то уже писал: за период с 2000 по 2013 год в Китае переведено 3000 русских книг - в России 150 китайских. В Китае есть 800 переводчиков русской литературы, объединенных в профсоюз; в России 40 переводчиков китайской прозы и поэзии (данные предоставлены китайскими писателями).

Разница в 20 раз!

Я не считал, сколько в России переводчиков художественной прозы с европейских языков на русский, и сколько Европе переводчиков художественной литературы с русского; сколько романов и рассказов переведено, например, с английского на русский и наоборот. Но мне кажется, что соотношение примерно такое же. Если и не в 20, то просто - во много-много раз чаще европейскую литературу переводят на русский, чем русскую – на европейские языки.

Получается, что существует некий вектор интереса, направленный с Востока на Запад.

Наверное, здесь есть какие-то исторические причины. Типа наследия колониализма и обоюдной (как на Западе, так и на Востоке) уверенности в «цивилизаторской миссии Запада». Много раз приходилось читать и слышать – дескать, европейскому читателю в массе своей неинтересно читать про непонятную русскую жизнь, про странные города и улицы, вроде Кинешмы и Якиманки, неинтересны герои с неудобочитаемыми и трудно запоминаемыми именами вроде Ардальон Кузмич и Ефросинья Матвеевна…
А вот нам – интересно! Про странную на русский взгляд жизнь, про разные Мидлмарчи и Бэйсуэотер Роуд, нам интересны герои, хотя их зовут ну совершенно не по-нашему – Форсайты, Копперфильды и вообще.

Наверное, тут есть и причины более простые. Рыночные.
Увы, приходится с некоторой болью согласиться, что средняя современная европейская, особенно англоязычная, книга сделана лучше, профессиональнее, пригоднее для чтения, чем средняя современная русская (подчеркиваю, речь идет именно о средней современной литературе).

Всё так.



Но случаются и странные перегибы. Например, я узнал, что на московскую презентацию книги Джулиана Барнса о Шостаковиче (по мнению достойных доверия музыковедов, книги неинтересной, небрежной, представляющей собою пересказ давно известных сюжетов и анекдотов) – на московской ярмарке NonFiction записалось 1.000 человек. Пришло человек 400, но и это очень много!

Даже интересно: если наш автор напишет книгу, скажем, о Бриттене – ее переведут на английский? Или скажут: «да ну, что там может рассказать русский о нашем английском композиторе?» А если всё-таки переведут, и автор приедет на ее презентацию, сколько лондонцев соберется его послушать?

Неприятно.

Однако мораль: не надо обижаться на этот чертов вектор интереса.

Надо учиться писать хорошо. Тогда, глядишь, и вектор изменится.