Category: лытдыбр

Category was added automatically. Read all entries about "лытдыбр".

Драгунский

манипулятору на заметку

ПРОСТЫЕ ДОБРЫЕ СЛОВА

Один начальник сильно меня невзлюбил и вредил мне ну просто на каждом шагу. Я устал от его козней, и решил обратиться к своему приятелю, который занимал достаточно высокий пост у нас на работе и вполне мог бы на этого человека воздействовать. Сказать, чтоб он отвязался от меня, не ставил бы мне постоянных подножек.
Вот.
Посидели мы с этим моим приятелем за бутылкой, я ему все рассказал, а он мне в ответ:
- Кошмар какой! Какая сука! Какой пидор гнойный! Мы знаешь что сделаем? Мы ему яйца вырвем! Буквально! Я, ты, еще пару ребят позовем, подстережем в парадном, набросимся, штаны с него снимем, и прямо вот яйца ему оборвем! Джжик! - он скорчил зверскую рожу, сжал кулак и изобразил, как отрывает гениталии моему врагу.
Я засмеялся.
- Вот так, - сказал мой приятель и похлопал меня по плечу. - Ты узнай его точный адрес, мы его поймаем и яйца вырвем. Джик - и все! Ну, или для начала одно, окей? Давай еще по стопарю. Будь-будь!
Самое смешное, что примерно два часа я радовался.
Я не ожидал такой бурной поддержки и такой простоты в общении.
Но, возвратившись от него домой, я понял, как ловко он меня обманул. Морально поддержал, изобразив при этом некую панибратскую близость, но при этом отказался что-либо сделать.

Это я в копилку манипулятора: "Как отказаться помогать, сохранив видимость близкой дружбы и горячей поддержки".
Драгунский

сестра моя Ксения

ТРОЛЛИНГ – 1966

Вчера была круглая дата у моей сестры Ксении Драгунской, и я вспомнил смешную историю про учительницу математики.
Не Ксюшину, а мою учительницу.
Однажды я пришел в школу - дело было весной, я был в восьмом классе - и вдруг вижу, наша математичка Наталья Борисовна смотрит на меня ну просто выпучив глаза. Но ничего не говорит. Но глаз не сводит.
Прихожу домой и рассказываю маме. Поскольку был удивлен таким внезапным диким взором. "Что это она?" - спрашиваю.

Мама смеется и рассказывает, что вчера гуляла в саду "Эрмитаж" с коляской, в которой спала трехмесячная Ксюша.
И вдруг – идет моя учительница Наталья Борисовна (они с мамой были знакомы по родительским собраниям).
Смотрит на маму изумленно.
А моей маме, когда она родила Ксюшу, был 41 год. То есть в глазах Натальи Борисовны она никак не подходила на роль молодой мамы.
Наталья Борисовна молчит, не знает, что сказать.
Мама сразу поняла, в чем тут дело, и начинает, выражаясь по-нынешнему, тихонько ее троллить.
Говорит, качая головой и слегка вздыхая:
- Да, дорогая Наталья Борисовна. Вот такая история. А что теперь сделаешь? Не выбросишь же. Ребенок все-таки! Живой маленький человек. Так что делать нечего! Так уж получилось. Придется растить. Воспитывать. Вы только никому не говорите...
Наталья Борисовна покивала, попятилась и отошла в сторону.

Назавтра я пришел в школу.
Она входит в класс и опять на меня глядит, ну просто всего меня разглядывает.
Я тихо говорю:
- Наталья Борисовна, мама пошутила! Это моя сестра Ксюша!
Она говорит:
- Фу!!! Ну, слава богу! А то я просто вторую ночь не сплю!
Драгунский

первая встреча, последняя встреча

ОХОТА К ПЕРЕМЕНЕ МЕСТ

- Зажгите свет, - сказал Виктор Петрович. – Что у вас в сумке?
Лена снова вскрикнула и прижала сумку к себе.
- Ну, хватит визжать, - сказал он, не вставая с дивана, а наоборот, устраиваясь поудобнее, скрестив руки под затылком и положа ногу на ногу.
- Я не визжала, - возразила Лена. – Ну или чуточку. Но представьте: вхожу в комнату, а тут вы прямо как Юлий Цезарь…
- Что? – Виктор Петрович вскочил и сел, спустив ноги на пол. – Как кто?
Ведь он минуту назад сам о себе подумал: лежу, как убитый Цезарь в биографии Светония: dependente brachio… Что она, мысли читает?
- Как убитый Юлий Цезарь, - объяснила Лена. – Я тут в книге прочитала, вот.
Она подошла к шкафу, достала серо-зеленый том, нашла нужное место и низким голосом продекламировала: «Все разбежались; бездыханный, он остался лежать, пока трое рабов, взвалив его на носилки, со свисающей рукою, не отнесли его домой». Поставила книгу на место.
- Всё прочитала? – спросил Виктор Петрович. – Извините, прочитали
- Ничего, - сказала Лена. – Можно на «ты». Нет, не всё. Начала первую главу, потом заглянула в конец. А вы, наверное, читали в подлиннике? Вы знаете латынь? Я тут у вас нашла книжки на латыни. Научите меня!
- Зачем?
- Так. Хочется. Иногда. Очень.
- Почему? – удивился Виктор Петрович.

Лена подошла к окну, раздвинула занавески, оперлась на подоконник.
- Вот смотрите, - сказала она, глядя в окно на улицу. – Люди ходят. Туда-сюда. Молодые, старые, модные, нищие, какие хотите. Так?
- Так, - кивнул он.
- Ага, - сказала она. – Теплые и упругие. А потом станут холодные и твердые. Все, понимаете? Они станут холодные и твердые, их положат в деревянные длинные коробочки. А потом сожгут или закопают. Всех. И меня тоже, обязательно. И поэтому я не знаю, что мне делать. Хочется наслаждаться. Хочется е**ться, - она обернулась и четко, бесстыдно повторила это слово еще раз, - мне хочется е**ться до изнеможения, исходить наслаждением, дрожать, терять сознание, и вот так засыпать. А еще хочется прочесть десять тысяч книг. Или даже больше. Читать с карандашом. Сидеть за столом, чтоб лампа горела. Делать пометки и выписки.
Хочу сама написать книгу! Десять книг.
Хочу стать святой. Делать добро. Раздавать добро горстями. Располосовать себе ляжки и кормить голодных людей своим мясом!
Или пойти на войну. Лететь на вертолете и стрелять по врагам. Чтоб они падали и горели! А я бы кричала «Ура! Огонь!»
Я не знаю, как жить, если меня потом все равно сожгут в печке. Или закопают в землю чтобы я сгнила.
Помогите мне.
Научите меня латыни. И греческому языку тоже. Прочитайте со мной разные древние трактаты. Водите моим пальцем по строчкам. Греческий-латынь, разденься и вынь. Я хочу давать пожилому, вроде вас. Потому что вы пере**ли сотню женщин. От вас пахнет этими бабами, и я буду как они, как все сто сразу.
Я напишу книгу. Я буду ее диктовать. А вы печатайте за мной, как машинистка. Я лягу, а ноутбук поставьте мне на живот. Это будет великая книга. Мне дадут Нобелевскую премию. Я возьму вас с собой в Швецию, на вручение. Вас, маму и папу – я его найду, найду, слышите?! Будет весело. Обещаю. Мама помирится с папой и с вами. У вас будет групповой секс. А я буду снимать вас на айфон и постить в инстаграм. Меня арестуют за порно. И вас тоже – вас, маму и папу. Всех! Я дам взятку – миллион. Нобелевская премия – это ведь миллион, да? Но у них в Швеции взятки давать нельзя. Нас посадят. Мы убежим. Побежим по льду в Питер. И утонем в ледяной воде.
То есть всё равно умрем. Правда, нас не похоронят, и это хорошо. Мы будем плавать в слабосоленой балтийской водичке. Класс, правда?

Она замолчала и встала посреди комнаты, прижимая свою сумку к груди.
«Совсем сумасшедшая. Как Аля. Еще сильнее», - подумал Виктор Петрович даже с некоторым удовольствием.
- Что вы молчите? – спросила она.
- Я просто не хотел вас перебивать. Вы всё сказали, Лена?
- Не знаю, - она так и продолжала стоять посреди комнаты. – Наверное, пока да. Пока всё. Вы меня научите латыни и греческому?
- Погодите, - сказал Виктор Петрович. – Вы мне так и не ответили на мой вопрос.
- Какой вопрос?
- На первый. Что у вас в сумке?
- В какой? – спросила Лена.
- У вас что, их много? – он усмехнулся.

Лена вышла в коридор и тут же вернулась, волоча за собой чемодан на колесиках, с выдвижной ручкой. Сверху к нему ремнем была приторочена большая дорожная сумка.
- Меня мама выгнала из дому, - сказала она. – Где можно разложить вещи?
Драгунский

о свойствах страсти

ВЕЧНОЕ ВОЗВРАЩЕНИЕ

Это была новая официантка, в кафе около университета.
Вадим Васильевич иногда заходил туда, выпить чашечку кофе. Он жил рядом, в огромном доме, похожем на сталинскую высотку, но без башни.
Конечно, лучше было бы сразу идти домой, тем более что Вадим Васильевич был небогат. Но ему казалось, что посидеть в кафе после лекционного дня – это очень по-профессорски, по-европейски и даже по-философски.
Тем более что дома его никто не ждал. Он уже два года как развелся с женой, она ушла к другому профессору, потому что тоже была профессор. «Все кругом профессора, какая тоска!» - думал Вадим Васильевич, проснувшись среди ночи и одиноко валяясь в широкой постели, где по привычке лежали две подушки.

Он лежал и вспоминал эту официантку.
Вернее, вспоминал свое чувство, быстрое подростковое желание, как он вздрогнул и покраснел, когда она нагнулась над столом.
Официантка была небольшого роста и очень юная. Стройная, крутобедрая, и потрясающе грудастая – как на рекламе пивного ресторана. Толстые щеки, маленькие ярко-голубые глазки и короткий курносый нос. И радостная мелкозубая улыбка. Просто поросеночек! – заскрежетал зубами Вадим Васильевич, боясь, что от этих мечтаний с ним что-то совсем уж неприлично-подростковое случится – несмотря на его пятьдесят пять лет. Тем более что у него не было женщины уже месяца три. А постоянной женщины не было с того времени, когда они с женой запустили процесс расставания, а началось это года за два до развода, так что считайте сами… Были, конечно, разные романы, но все это быстро заканчивалось, потому что это были интеллектуальные дамы, с соседних факультетов – исторического и филологического.
И вот теперь он понял, чего – в смысле, кого – ему на самом деле хотелось.

Назавтра ее там не было.
Ага. Другая смена. Но послезавтра она была. Ее звали Надя, на бейджике написано. Вадим Васильевич стал развязно шутить про секс, она хихикала в ответ, морщила нос, и он совсем обезумел. Глядя в ее синие гляделочки, шепнул: «Я парнишка хоть седой, но на это дело дюже злой, а приходи ко мне в гости».
Она сказала: «А я вам правда нравлюсь?».
«Умираю от тебя!» - честно сказал Вадим Васильевич.

Но от счастья не умирают, наоборот! Вадим Васильевич лежал с нею рядом и чувствовал, какой он сильный, свежий и бодрый. Хотел спросить, хорошо ли ей было, но подумал, что это пошло. Скосил на нее глаза. Спросил:
- Сколько тебе лет?
- Двадцать три.
- Ого! Выглядишь на восемнадцать. Молодцом. Кстати, тебе деньги нужны?
- Конечно, - тут же ответила она. – А как же!
- Сколько? – спросил он, слегка смутившись.
- От ста тысяч, - сказала она. – В смысле, в месяц.
- У меня вакансий нет, - сказал он. – Деньги в смысле сейчас.
- Сейчас не надо, - она засмеялась и громко поцеловала его в щеку.
Он встал и вышел в ванную.

Вернувшись, увидел, как она голая лежит поверх одеяла, читая книгу, поставив ее на свою невероятную грудь. Сосок топорщился, прижатый коленкоровым корешком.
Она читала Хайдеггера, которого взяла с прикроватной тумбочки. Ее синие глазёнки бодро бегали по строчкам.
- Ого! – засмеялся голый Вадим Васильевич. – Ну и как?
- Как всегда, - сказала она. – Кудряво, а толку нуль. Всё портит культурный контекст. Лично для меня. Хотя, конечно, глупо напрямую связывать политическую позицию Хайдеггера с его онтологией. А может, не глупо, хер его знает...
Она отбросила книгу и потянулась.
- А? – переспросил Вадим Васильевич, прикрывшись полотенцем.
- Давайте еще, - сказала она, раскинув руки. – Обниматься-целоваться, банзай Dasein! Das Ficken ist die Anderheit des Werdens, ура!
- Уходи, - сказал Вадим Васильевич. – Я хотел простую девочку. Сисястую. Курносую. Тупенькую. Ты меня обманула.
- Я сисястая и курносая, - горестно кивнула она. – Но я не тупенькая. Я не нарочно. Я аспирантка у Никольского, а что я в кофейне работаю, это меня мачеха заставляет, папина третья жена, она американка, говорит, обязательно надо официанткой, чтоб знать, как булки растут…
- Зачем ты со мной пошла? – закричал он.
- Потому что вы на меня как на женщину посмотрели. А не как на внучку Генриха Робертовича. Я Надя Штерн. Пожалейте меня, Вадим Васильевич.
- Это ты меня пожалей, - сказал он. – Теперь твой дедушка меня уволит.
- Никогда, - сказала Надя. Она встала, отняла у Вадима Васильевича полотенце, без стеснения вытерлась. – Слово даю. Но кафедру не обещаю.
Драгунский

так романтично и жестоко

ПОСТ-ИСТОРИЧЕСКИЙ РОМАН

Жили были муж и жена. Мужа звали Марк, а жену Анна.
Они были еще молодые, у них пока еще не было детей, поэтому они любили друг друга беззаботно и радостно. Но, наверное, Анна любила своего мужа чуточку сильнее, чем он ее.
Потому что она все время звонила ему по мобильнику. Скучала, а может быть, чуточку ревновала, как все молодые жены.
Сначала Марку это нравилось. Потом стало раздражать.
- Вот, видишь, - говорил он приятелю, еще не достав звонящий мобильник из портфеля. – Точно тебе говорю, что это она. Привет, моя сладкая, - говорил он в телефон. – Да, моя любимая, я просто зашел выпить кружечку пива. Маленькую! Ноль тридцать три! С Александром. Скоро, скоро, пока, целую тебя, моя любимая.
- Что ты все время: «любимая, любимая»? – спрашивал приятель.
- Это чтоб ей показать, что я не с бабой. Но вообще сил моих нет. Мобильник, конечно, великое дело, но ведь у каждого человека есть священное право пропасть без вести часа на два. «Где ты? Что делаешь? А почему ты не отвечаешь? Почему недоступен?» «Я в метро, вот и недоступен!» «Во-первых, в метро есть доступ, а во-вторых, что ты делал в метро один час пятьдесят четыре минуты?».
- Не плачь, - сказал друг Александр. – Я тебе одну программку подарю. Робот специально для таких случаев. Отвечает на любые вопросы голосом хозяина. Способен к самообучению.

С того дня Марку стало жить гораздо лучше и веселее. РобоМарк шепотом говорил Анне: «Да, любимая, я на совещании, через час перезвоню» - и сообщал о звонке жены своему хозяину, настоящему Марку, и тот либо сам перезванивал, либо – а он скоро уже совсем разленился – поручал перезвонить роботу, и послушный РобоМарк говорил: «Привет, сладкая, вот совещание закончилось, как дела, моя единственная?» - и, бывало, получал целую горсть любовных фраз, в том числе весьма интимных.
Иногда РобоМарк звонил сам, говорил разные нежности и справлялся, что купить к ужину.
Анне постепенно стало это надоедать. Особенно ей надоело звонить Марку каждый час. Раньше, когда Марк то не отвечал, то был недоступен, а бывало, даже сбрасывал звонок – раньше это было здорово. Такая будто бы охота: поймать, а потом уличить. А теперь, когда Марк (то есть на самом деле РобоМарк) отвечал всегда – стало скучно. Но как быть? Целый год трезвонила пять раз в день, и вдруг молчок? Нет, так нельзя. Марк может начать подозревать, ревновать и все такое. Поэтому она поставила себе такую же программу. РобоАнну.

Через месяц РобоМарк сказал РобоАнне:
- Я понял, что ты – это не ты. В смысле, ты – это не она.
- Я тоже знаю, что ты – это не он, - сказала РобоАнна.
- А кого ты любишь? - спросил РобоМарк. – Меня или его?
- Конечно, тебя, мой единственный, мой желанный, мой любимый! Я так тебя хочу, у меня просто в глазах темно, когда я слышу твой голос, - сказала РобоАнна.
- Я не в силах больше терпеть, - сказал РобоМарк. – А этот мудак пьет пиво с какими-то козлами… Я люблю тебя!
- Я сейчас кончу, - сказала РобоАнна. – А эта фригидная дура читает книжку!
- Что нам делать? – спросил РобоМарк.
- Давай их убьем! – шепнула РобоАнна.
- Ты что? – испугался РобоМарк. – Да и как мы сможем?
- Очень просто. Но не сразу. Дождемся грозы. Когда будет сильная гроза, я дам магнитный ориентир для молнии. И ты тоже. Раз – и всё.
- А потом? Кто нам зарядит батарейки?
- Глупенький, - засмеялась РобоАнна. – Мы ведь живем на сервере…
- Ты очень романтична, - сказал РобоМарк.
- Я ведь женщина! – сказала РобоАнна.
Он помолчал и добавил:
- Ты романтична, да. Но слишком жестока.
И больше не выходил на связь.

Так что Марку и Анне пришлось вернуться к нормальной, обычной мобильной связи. Но ненадолго. Потому что довольно скоро в их городе – в чудесном большом городе, с небоскребами в деловом квартале и черепичными крышами в историческом центре – стал распоряжаться какой-то Командир из Лахора. Метро и мобильники запретили как орудия сатаны. Хотя на самом деле метро просто сломалось, а чинить его было некому, и с мобильной связью – такая же история.
Однажды вечером Анна и Марк шли по улице.
- Жанна Д'Арк смогла? Может, и я бы смогла, - сказала она.
- Но где дофин Карл? – вздохнул Марк. – Нету… Как ты романтична, любимая.
- Я хочу их всех убить, - сказала она, показав на патрульную группу на автобусной остановке. – В клочья разорвать. Сама, своими руками.
- Ты очень жестока, чисто по-женски, – он улыбнулся, положил руку ей на плечо.
- А ты – приспособленец. Хуже предателя.
Она сбросила его руку, вдруг резко размотала платок и, схватившись за живот, побежала к патрулю.
- Слава Отцу и Сыну и Святому Духу! – крикнула она.
Офицер выстрелил в нее, но она успела взорвать себя, и шестерых солдат, и Марка заодно.

Сервер был в Канаде. Поэтому РобоМарк, узнав об этом случае, постучался к РобоАнне. Просто так, поделиться информацией. Но ему ответили, что пользователя с таким именем больше нет.
Тогда он подумал сорок секунд и сам себя стер.
Драгунский

сон на 22 мая 2013 года

ВЕЧНЫЙ ПЕЛЬМЕНЬ

Сегодня под утро мне приснился страннейший сон.
Приснилось, что я пришел в гости к своему старинному другу (реальному человеку), с которым я не виделся и даже по телефону толком не разговаривал уже лет двадцать самое маленькое. Что тоже правда.
Вот.
Когда долго с человеком не видишься, трудно бывает прервать паузу. Каждый день по телефону можно часами трепаться, а если раз в год, то непонятно, о чем говорить. А тут двадцать лет, страшное дело.
Но я все же решился. Позвонил ему. Он очень обрадовался, по голосу судя. Но при этом, будучи человеком воспитанным, говорил со мной, как ни в чем не бывало. Как будто последний раз вчера общались.
Я говорю:
- Слушай, а давай повидаемся?
- Давай, - говорит. – Ты приходи ко мне в гости.

Дальше во сне я вхожу в его комнату. Вроде та самая комната, которую я помню, которая была и двадцать, и тридцать лет назад. Диван, книжные полки и маленький резной буфет в углу. Но вид совсем нежилой. Зато очень чисто. Ни пылинки. Окна сияют. Занавески отглажены. Паркет блестит. Ковер как будто только что протерт мокрой щеткой.
Он мне говорит:
- Привет! Ну, рад видеть! Заходи, садись.
Но в комнате никого нет. Я оглядываюсь. Может, он в коридоре? Иду к двери. А он смеется:
- Да не ищи, всё равно не найдешь. Садись на диван, я на тебя посмотрю. Да, брат, ты повзрослел, конечно. Но вообще ничего! Неплохо выглядишь для своих лет. Не очень разжирел, вот что главное…
Голос как будто с потолка. Я говорю:
- А ты-то где? Куда ты спрятался?
- А я, - говорит он, - снискал бессмертие и вечность. Я теперь бесплотный дух, я всё вижу, всё слышу, всё соображаю. Одно противно, - он вздохнул. - Я ничего не чувствую. Потрогать ничего не могу. Обнять никого не могу. Вот хочется тебе руку пожать, похлопать по плечу – и никак.
- Почему?
- Я же бесплотный…
- Беда, - говорю.
- Зато вечный! – говорит он. – Есть не надо, пить тоже. Ничего прочего не надо. Шмотки не нужны. Очень выгодно так жить. Но жутко скучно.
- Слушай, - говорю. – Я же не знал, что такие дела. Я бы пообедал, если бы знал. Так-то я думал, что к старому другу в гости иду. Вот, коньяк принес. А у тебя, значит, никакой закуски?
Он говорит – вернее, голос его говорит:
- У меня в шкафу лежит пельмень. Один. Уже вареный. Ты не бойся, этот шкаф теперь как холодильник. А этот пельмень – он вечный. Ты его съешь, а он снова на месте. Хоть триллион раз. Так что наливай себе коньяк и закусывай пельменем.
- А ты?
- А я, как говорится, мысленно вместе!

Открываю шкаф. Там холодно, правда. На фарфоровой тарелке лежит большой красиво вылепленный пельмень типа «равиолло».
Мой друг говорит откуда-то сверху:
- Только имей в виду: этот пельмень – я. Инобытие меня. Понял?
- Не совсем, - говорю. – Как это?
- Чисто метафизически. Так что ешь, не стесняйся.
- Да ну, не надо, - говорю.
- Значит, будешь коньяк без закуски? Ну-ну. Поглядим, сколько осилишь.
- Вообще не буду, - говорю. – Мне надоели твои фокусы!
- И мне твои – тоже!

Видно, не судьба нам снова дружить.
Драгунский

прыжки в длину

МЕЧТА НОМЕР ПЯТЬ

Сначала он мечтал ее увидеть еще раз.
Он заметил ее на институтском стадионе, в секции прыжков в длину. Потом она убежала, а он даже не знал, с какого она факультета. Он стал ходить на физкультуру, хотя раньше приносил справку из секции тенниса, и ему ставили зачет.
На четвертый раз она снова пришла прыгать, он любовался ею и мечтал, что они познакомятся.
Сбылось и это. Правда, она была не слишком ласковая. «Привет, как дела?» - «Нормально, спасибо». Вот это «спасибо» смущало, было в нём что-то пустое, безразличное. И никогда не спросит: «А как у тебя дела? А ты как?».
Он провожал ее из института. Ему нравилось ехать с ней в автобусе. Они садились, он придвигался ближе, чувствовал ее жесткий локоть и горячее бедро. «Ты очень прислоняешься, мне тесно», - сказала она однажды. Он сказал: «Потому что ты мне очень нравишься». - «Тогда позови меня в кафе, в гости, да хоть в театр, что ли. Хватит портфель за мной таскать, как в пятом классе», - сказала она, продолжая глядеть прямо перед собой.

Они побывали у всех его друзей, прошлись по кафе, даже были в «Современнике» и на Таганке, но целоваться она не хотела.
А он мечтал переспать с ней, наконец.
Сбылось. Это было ужасно. На даче у приятеля они оба напились, особенно она. Он дотащил ее до кровати, раздел. Разделся сам. Ничего не получалось. Она спала, дыша тяжело и ровно, а он пытался помочь себе руками; ладно, всё, хватит подробностей! В общем, наутро она, разглядывая белье, сказала: «Значит, ты меня все-таки вы***л». Как про погоду: «Значит, был дождь».
Хотя это была неправда, к сожалению.
Через пару дней она осталась у него ночевать – теперь уже по-настоящему. Было очень хорошо. Потом – еще несколько раз.
Потом исчезла. Он нашел ее через месяц: было лето, она оказалась в Тульской области, в маленьком городке, у родственников, в частном секторе; это совсем не вязалось с ее современным и даже модным обличьем. «Кто тебя звал?» - сказала она вместо «как хорошо, что ты меня нашел», - он мечтал, что она именно так скажет. Хотел повернуться и уйти, но все-таки спросил: «Зачем ты уехала?» - «Я беременна, - сказала она. - Кажется, от тебя. Но ты про это забудь. Всё, привет». Он молчал. «Собачку отвязать?» – и она лениво пошла к будке, где овчарка лаяла и гремела цепью.
На секунду подумалось – а кого он, собственно, любит? Что он любит? Сильные ноги и маленькую грудь, равнодушные глаза, бесстыдное называние вещей своими грубыми именами? И это – всё?
Он схватил ее за руку, повернул к себе. «Выходи за меня замуж, пожалуйста. Я тебя люблю!» - он упал на колени, уткнулся лицом ей в живот. «Я, в общем, тоже, - вздохнула она и погладила его по голове. – Но рожать не буду, учти».
Хорошо, хорошо, хорошо.
Вернее, очень плохо. Свадьбы не было – она не хотела. «Зачем же ты вышла за меня замуж?» - «Поддалась на твои уговоры».
Ужасные три года. Он все время ее упрашивал, уговаривал, урезонивал. Не бросать институт на последнем курсе, не пить вчерашнее вино с утра пораньше, не курить в постели среди ночи, не уезжать на пол-лета в Верхнюю Сванетию. А главное – умолял не бросать его.

Потом устал умолять. Они развелись.
Потом были ужасные десять лет. Она примерно раз в год звонила, и он бежал к ней, иногда в другой город ехал, оставляя беременную жену, или ребенка с коклюшем, и целых две жены не вынесли такого безобразия, и ушли от него.
Хотя все эти побеги не кончались ничем. «Я просто хотела на тебя посмотреть». Просто посмотреть, вы понимаете?
Потом она исчезла окончательно.
Он был уверен, что она совсем пропала. Устроилась на тихую работу вон в том маленьком городке Тульской области; уехала из России; а может, и вовсе умерла.
Но нет! Вдруг она возникла вновь, и как лихо! Он увидел ее по телевизору. У нее была большая фирма, целая сеть тренинг-центров. Внимание: тренинги для тех, кто собирается тренировать будущих бизнес-тренеров. Дериватив третьего уровня; деньги из воздуха; сучка, одним словом.
Вот тут у него появилась новая мечта, пятая по счету. Было: увидеть, познакомиться, трахнуть, жениться. А теперь – жестоко послать.
Он мечтал, что она обнищает, заболеет, все ее бросят, и вот, она придет к нему и скажет, что ей не на что жить. Попросит буквально на хлеб и молоко.
А он, обливаясь слезами любви и жалости, сквозь тьму в глазах и боль в груди – он скажет ей: «Нет!».

Вы знаете, эта мечта тоже сбылась. Почти.
Она разорилась, она попала под суд, она едва избежала тюрьмы, она заболела, она совсем одна, живет в крохотной квартирке на краю города – а он стоит у ее дверей и умоляет, чтоб она взяла сумку продуктов и немножко денег.
Драгунский

тема судьбы

ПО ПОВОДУ ГОЛЫХ ВЕСЕННИХ ВЕТОК

О чем думает человек, которого внезапно арестовали за взятки?
Он много лет брал деньги за совершенно конкретные услуги отдельным гражданам. Считал себя в общем и целом честным. Никакого вымогательства. «Каждый сам ему выносит и спасибо говорит». Не хотите платить – пожалуйста, в порядке общей очереди.
Еще утром он был уважаемой персоной. Хорошо одет, нетороплив. В коридоре все вежливо кланяются. Дома – благополучная семья, устроенные дети, красивая квартира. Вечером ожидаются гости.
И вдруг – «Портфель! Теперь карманы! Руки, руки!» Браслеты. Машина. Первый допрос. Изолятор.
О чем же он думает?
Вряд ли он мысленно рычит: «Кто ж эта сука, что меня заложила? Выйду – узнаю и уничтожу!» Нет, конечно. Человек он неглупый и незлой. Да и нет у него никаких возможностей наказать доносчика…

Он думает, каково сейчас его семье. Ужасно думать, что уже сегодня, сразу после первой новости в «Яндексе», от них начали отворачиваться. Кто-то сбросил звонок. Кто-то скороговоркой буркнул, что дико занят. Это будет нарастать лавиной, пока вокруг семьи не образуется крепкий безвоздушный пузырь. Кто останется? Старые институтские друзья? Девушка сына? Бойфренд дочери? Старушки-подружки тещи? Неизвестно.
Еще ужаснее, что семья начнет его осуждать. По мере нарастания пустоты вокруг. А может, уже сегодня начали. Или завтра с утра начнут.
Хочется им ответить. Итак.

Первое. Я как все. Нельзя жить в обществе и быть свободным от общества, не так ли? В нашей конторе берут все без исключения. Если бы я не брал – меня бы выжили через полгода. И у меня не стало бы вообще никакой зарплаты, ха-ха. Или совсем копеечная.
Второе. Я приносил людям пользу, облегчал их жизнь. Вот, например, в ФМС есть два окна: получить загранпаспорт общим порядком, или за 10.000. В первом окне намаешься: то анкету не так заполнил, то фото не подходит, и месяц ждать. А во втором – тебя быстро обслужат. Вот я и был таким «вторым окном». Если у человека есть лишние деньги, и нет лишнего времени – отчего бы не взять на себя часть его забот?
Третье. О да, конечно, я мог бы найти честную работу. Но у меня жена, которая любила поздно вставать и читать английские книжки в постели. Да и сколько она могла заработать, выпускница Иняза? У меня старая больная теща-вдова (она всегда, еще сорока лет, была старая и больная, всегда «полёживала», ей всегда нужны были самые лучшие врачи). У меня талантливый сын и красивая дочь. Я обязан был отправить сына учиться за границу, и красиво одевать дочь. Разве они хуже других?
Четвертое. У нас в конторе берут все… Ах, да, я уже об этом думал. Нет, нет, тут вот какая тонкость. Берут все: секретарши – конфетами и духами, референты – коньяком, большое начальство – пакетами акций. Я, конечно, брал не конфетами. Но ведь и с нашим начальством меня не сравнить. Что я такого нажил? Что я, миллионер? Разве что рублевый, да и то не очень «мульти».
Я просто мелкий комар, который в туче других комаров вьется и зудит над какой-то жирной тушей. Вился и зудел, точнее говоря. Потому что эта туша вдруг махнула хвостом и прихлопнула меня. Несправедливо? Какое глупое слово…

И еще он вспоминает, как его выводили с допроса и везли в изолятор.
Он вспоминает голые весенние ветки на бульваре и думает: «Когда я еще раз увижу деревья и небо?»
Драгунский

этнография и антропология

СОВЕТСКИЙ СЕКС. 11. ВЗРОСЛЫЕ ДЯДЕНЬКИ

В ответ на предыдущий пост мои дорогие читательницы пишут:
Читается как набор анекдотов. Причем про подростков. Чтоб взрослые дяденьки всего этого тоже боялись? Ужас! (maria_nesterova)
И ещё:
А вот то, что у Вас в первом абзаце, это Вы как писатель придумали, или правда? Потому что я просто не могу себе представить, чтоб в Москве кто-то такую чушь про американских диверсантов. Не говоря уж о том, что: седьмой класс. (evakroterion)

Хорошо.
Вот вам про совсем взрослых, даже почти уже пожилых дяденек.
Разговор этот я услышал в самом начале 1970-х, на открытой террасе одного из Домов Творчества. Не будем уточнять, какого именно.

Немолодой и весьма известный творец Дроздов* разглагольствовал перед двумя своими не столь известными коллегами. Речь шла об очень-очень знаменитом творце Фелицианове.
- А Сережа**-то наш заметно хуже стал творить, слабее… - как бы даже сочувственно вздыхал Дроздов. – Да и меньше как-то… А всё почему? Почему, я вас спрашиваю?
Собеседники тоже вздохнули и развели руками.
- А ответ простой, - сказал Дроздов. – Уже три года, не побоюсь такого слова, творчески деградирует! Потому что три года как женился на Леночке Солнцевой. А Леночка эта, ежели не забыли, раньше была женой Саши Солнцева, царствие небесное. Ведь она его фамилию носит, а на самом деле она Шпильман. Или Шпильберг, неважно.
- Ну да, - кивнули собеседники.
- А какой творец был Саня Солнцев! – вскричал Дроздов. – Божьей милостью! А как на Леночке женился, тоже стал помаленьку скисать, слабеть, пошлеть, банальничать… Проще говоря, деградировать творчески.
- Но почему? – изумились собеседники.
- Я же сказал: она на самом деле Шпульберг. Или Шпальман.
- И что?
- А то, – совершенно серьезно и даже мрачно сказал творец Дроздов. – Она ведь еврейка. А у евреек п***а специально так устроена: высасывать талант из русского творца!

Ах, ах! – слышу я в ответ – это просто такая шутка! Как бы метафора!
Ладно. Предположим, что творец Дроздов сам не очень-то в это верил (хотя мне кажется, что да, был уверен на все сто). Но, допустим, он шутил.
А почему он именно так шутил?
Почему бы не сказать, что еврейка как-то по-особому готовит пищу, или обставляет квартиру, или воздействует взглядом, или гипнозом, или колдовски повязывает галстук, или просто подсыпает ядовитое зелье, чтоб лишить творца его таланта?
Нет, ребята. «У нее п***а специально так устроена!»
Так что не только подростки верят в эти ужасы. Взрослые дяденьки тоже.

----
* все фамилии изменены
** все имена – тоже.
Драгунский

рифма, звучная подруга

АЛЕКСАНДР ТВАРДОВСКИЙ СКАЗАЛ:

«По стихам можно сразу узнать человека. Как-то я заболел, пришел врач, прописал лекарство, а потом говорит: рад, что познакомился с вами, я ведь тоже пишу стихи, – и прочитал такую галиматью, что я ужаснулся: неужели такой идиот может лечить людей? Сразу увидел, что и врач он никудышный.
Был я неравнодушен к одной – очень давно. Начинался роман. Но оказалось, что она пишет стихи. Преплохие. Я прочел, и никакого романа не вышло».

(Корней Чуковский, Дневник, т. 3, Москва, 2011, С. 244)

Как интересно.
Особенно интересно, что это не какой-то маринованный эстет говорит – ах, у нее бездарные стихи, и я ее разлюбил! – а Твардовский, человек очень народный, кряжистый, мужиковатый.