Category: лытдыбр

Category was added automatically. Read all entries about "лытдыбр".

Драгунский

а вот еще был случай

ПОТАНЦУЕМ?

- Потанцуем? – Женя подсел к девушке, которая одиноко примостилась на краешке дивана.
Он пришел в гости один, потому что был в ссоре со своей нерасписанной женой Полиной. Но гостей как раз было четное количество. Четыре на четыре, так что все хорошо.
Девушка едва повернула голову и поглядела на него холодно и недовольно. Потом даже не покачала головой, а одними глазами, чуть прикрыв их и отведя взгляд, дала отрицательный ответ.
Он вздохнул, встал, прошел через танцующую компанию на кухню. Обернулся. Девушка все так же каменно сидела, положив руки на колени и глядя прямо перед собой. Ее лицо было похоже на скорбную театральную маску: кончики губ книзу, между бровями вертикальные морщинки.
Он знал, кто она. Ее звали Кира, она была с соседней кафедры. Один раз они, кажется, пили кофе за одним столиком в буфете. Кажется, даже поговорили. Расписание, отчеты, всё такое. Она тогда показалась ему красивой. Она и сейчас была ничего себе, если бы не тоскливо-надменное выражение лица. Ну и ладно. Наплевать. Надо выпить, а потом поехать домой, с женой мириться, раз тут не обломилось. В кухне должна быть кошелка с вином, которую он лично принес.
В кухне он наткнулся на Юру Грунского, хозяина квартиры.
- О, - сказал Грунский. – Вот и ты. Это класс. Слушай меня. Ты можешь с этой дурой что-нибудь сделать?
- Что?
- Да что хочешь. Чтоб она не сидела с кислой рожей. Она меня раздражает! Пусть танцует, пьет, хохмит. Или пускай валит.
- Блин. А зачем ты ее пригласил?
- Мудак был. Она сама напросилась. Мы стоим с Котей, договариваемся. А она вдруг: «Позовите меня тоже». Так внезапно. Кто она мне, всем нам? Даже странно. Рожа такая грустная. Я сказал: «Ну, приходи». Минутная слабость, типа.
- Ну и?
- Вытури ее, а? Выгони к херам! Или развесели. Сделай что-нибудь! Не могу!
- А почему именно я? – обиделся Женя.
- А потому что ты все равно один пришел! – тихо засмеялся Грунский. – Она тоже одна. Я с Ларкой, Костик с Балясиной, Куня с Аликом, так что она твоя! Вперед, не плача!
Ткнул его в плечо и убежал.
Хорошо.
- Кира, - сказал Женя, снова усевшись рядом с ней. – Что ты скисла? Давай веселиться. Мы будем петь и смеяться, как дети! Попробуем потанцевать. Не умеешь? Не беда! Пойдем на кухню, винца попьем. Или в ванную, а?
- Зачем в ванную? – она на полном серьезе нахмурилась.
- Поплаваем немножко.
- Отстань, - буркнула она. – Глупо шутишь!
- Хорошо. Тогда серьезно. Кира, у тебя что-то случилось? Что ты как на похоронах любимой тети?
- Чего тебе надо?
- Веселись, - повторил он. – Пей, пой, прыгай. Можешь, хочешь, будешь? Тогда вперед. Полминуты на перевстряску. Или уматывай. Я серьезно говорю. Я тебя провожу. На такси до дома. Решай.
- Спасибо, - мрачно сказала она и встала с дивана.
- Юра! – крикнул Женя хозяину. – Мы с Кирой пойдем прогуляемся.
Они стояли на остановке троллейбуса.
- Может, сама доедешь? – спросил Женя.
- Ты обещал, - сказала она.
- Ладно.
Она жила далеко и неудобно.
Попросила довести ее до квартиры. Женя оставил такси ждать.
***
Дверь в квартиру была открыта. Кира приложила палец к губам и на цыпочках вошла в дверь. Женя пошел за ней следом. Там была нищая и захламленная комната: коробки, сломанное кресло, сдохшие цветы на окнах, диван, покрытый дырявым пледом. Из другой двери вышел жирный мужик лет сорока-пятидесяти, в пижаме. Под мышкой у него, свисая с полусогнутой руки, торчал сонный годовалый ребенок, пялил серые глазенки.
- Ну? – заорал мужик. – Нагулялась-натаскалась? Наблядовалась? Кому морду бить? Тебе? Или хахалю твоему? – он повернулся к Жене
- Не бойся, - сказала Кира. – Он только орет, а драться не умеет и не любит. Он сам боится в морду получить.
- Чтоб ты сдохла! – заорал мужик. – Мальчик три раза обосрался!
- Сам ты обосрался, - злобно сказала Кира.
- Сука! – закричал мужик и попытался ударить Киру ребенком по голове.
Она увернулась. Он закрутил ребенка у себя над головой, как городошную биту. Женя выхватил у него ребенка, прикрыл рукой. Ребенок даже не заплакал.
- Тебе лучше отсюда уехать, - сказал он Кире.
- Сейчас, - сказала она. – Я только соберусь.
Она собралась очень быстро, как в кино или во сне. Полминуты пометалась по квартире, вжик-вжик – и уже стояла с двумя сумками и рюкзаком за плечами.
Спустились вниз, сели в такси. Таксист спросил адрес. Кира вопросительно посмотрела на Женю.
- То есть в смысле? – он не понял.
- Ну ты же сказал, что ты меня увозишь, - сказала она.
- Э, нет! – возразил он, пересаживая ребенка ей на колени. – Я просто посоветовал тебе уехать. А остальное ты сама. Говори, куда.
- А мне некуда, - сказала она.
- Куда едем? – снова спросил таксист.
Женя назвал адрес. Это была его собственная квартира. Досталась от бабушки. Он там жил с Полиной, своей нерасписанной женой.
- Это у тебя папа или муж? – спросил Женя про того мужика. – Дядя или отчим?
- Не важно! – сказала Кира.
Ну, не важно так не важно.
***
- Красота! – сказала Полина, когда они с сумками и с ребенком ввалились в квартиру. – А мне, значит, выметаться? Предупредил бы хоть!
- Ты что! Ты что! – Женя покраснел и стал ее хватать за руки, пытаясь погладить и приласкаться. – Это Кира с соседней кафедры, у нее семейные угрозы, она буквально ненадолго. Вы ведь ненадолго?
Полина выдернула руки и тоже посмотрела на Киру.
- Посмотрим, - сказала Кира и как будто пригрозила: – А если вам неудобно, то я могу уйти прямо сейчас!
И повернулась к Жене и Полине своим трагически каменным лицом.
- Ну, разбирайтесь сами, – сказала Полина, быстренько переоделась, накрасилась и ушла, дверным замком щелкнула, даже не попрощалась.
- Располагайся пока, - сказал Женя. – Вот тут свободная комната, бывшая дедушкина. А я пойду проветрюсь.
Вышел из квартиры и вспомнил, что у Юры Грунского сейчас гости. Правда, для него пары нет, ну и неважно. Выпить можно будет. Тем более что он целую кошелку вина принес, имеет право.
На метро доехал буквально за полчаса.
Боялся, что они уже по комнатам расползутся. Но нет, музыка-танцы, дым коромыслом, привет-привет и все такое.
Зашел в комнату, а там на диване сидит Полина. Нога на ногу, с бокалом и яблоком. Вот это да!
Налил себе вина, выпил. Подсел к ней.
- Потанцуем?
- А то! – она засмеялась, встала, положила ему руки на плечи.
Он притянул ее к себе. Они поцеловались.
Было весело и шумно, было прекрасно, было про всё забыть и радоваться жизни. Когда они под утро вернулись домой, никакой Киры там не было.
Юрка Грунский тоже ничего не помнил. А соседнюю кафедру слили с какой-то другой и перевели в новый корпус, на Калужском шоссе.
Драгунский

воспоминание

БЕЛОРУССКИЙ ВОКЗАЛ

Однажды в меня влюбилась красивая женщина.
С первого взгляда.
А я её обманул.
Дело было в 1988 году примерно. Она торговала в молочном магазине. Была такая «стекляшка» (то ли магазинчик, то ли павильончик) на задах дома номер 64 по улице Горького. Последний дом перед Тверской заставой, то есть площадью Белорусского вокзала. Сейчас номер у этого дома другой, потому что улицу Горького не только переименовали, но и разделили на две части, а сзади давно нет никакой «стекляшки», а стоят новые дома.
В этот магазинчик я почему-то зашел за сыром. Сыра, конечно, не было. Был творог в белых пластиковых колбасках, по 55 копеек, и еще какие-то молочные продукты. Я стоял и рассматривал прилавок, и то, что за прилавком, хотя там не было ничего, кроме стеклянной таблички с изречением Сервантеса про вежливость. Тогда это висело во многих торговых точках. Я не уходил, потому что нутром чуял – сыр есть. Есть здесь сыр! Я просто ждал, пока все уйдут, и я останусь с продавщицей наедине.
Она была красивая, чуть полноватая натуральная блондинка, в тонких золотых очках с минусовыми стеклами. На руках много золотых колец: на правой одно ажурное, другое с лиловым камешком, третье как бы мужское, с плоской печаткой, а на левой руке с красным камешком, и тонкое с брильянтиком рядом с толстым обручальным – но, граждане, на левой руке. Ей было не больше сорока, а мне – тридцать семь.
Когда, запихнув свои покупки в кошелки, ушла последняя тетка, я прошелся по пустому павильону, покосился в широкое окно на зеленые башенки и петушки Белорусского вокзала, потом подошел к прилавку и, заглянув в двоящиеся из-за сильных очков глаза продавщицы, спросил вполголоса:
«Сыр есть?»
«Приезжий, что ли?» - почему-то спросила она в ответ.
«Ну! - сказал я. - У нас там, - и я повел плечом в сторону вокзала, - сыр уж забыли, как он вообще на вкус».
«В Белоруссии-то?» - усомнилась она.
«Все в Москву гонят», - сказал я.
«Жизнь! – вздохнула она. – А как вообще-то жизнь?»
«В смысле?» - не понял я.
«Ну так, - вдруг засмущалась она. – Я просто так, вообще спросила. Не хочешь, не говори. Женатый?»
«Как видишь, – вздохнул я и показал кольцо на правой руке. – Разная жизнь, сама понимаешь…» - я тоже перешел на «ты».
«Это бывает! Это у всех так! - засмеялась она и полушепотом спросила: - “Российский” будешь?»
«А то!» - сказал я.

«Сколько возьмешь? Могу восемьсот грамм, не больше».
«Давай!» - обрадовался я.
Она взвесила мне сыр, завернула в серую с древесными прожилками бумагу, положила на прилавок и спросила:
«Надолго приехал, приезжий?»
«А что?», - сказал я, кладя на пластмассовую тарелку два рубля тридцать копеек, без сдачи.
«Ну что, что… - сказала она, смущенно улыбаясь. – А вот, например, что ты сегодня вечером делаешь?»
Я положил сыр в портфель и ответно вздохнул:
«Поезд у меня в семь пятнадцать… В Гродно».
«Ну и езжай, - сказала она, и голос ее дрогнул. – Езжай, угощай свою жену московским сыром!»
«Обиделась? – спросил я. – Возьми назад!»
Я решительно вытащил из портфеля брусок сыра и бросил его на прилавок.
«Раз так, не надо! – сказал я. – Деньги отдать не забудь!»
«Ну что ты, что ты, что ты! – она выскочила из-за прилавка, силком раскрыла мне портфель и запихнула туда сыр. – А ты еще приедешь?»
«Конечно, - сказал я. – Я же в командировки езжу, раз в полгода, а то и чаще».
«Зайдешь?» – спросила она, улыбнувшись.
«Конечно! – сказал я. – Обязательно!»
***
Лет пять я старался не ходить мимо этого места. Но потом все-таки решил зайти к ней. Там был забор, за забором стройка, и всё.
Драгунский

едииножды солгавший, кто тебе поверит?

ПОДЛИННОСТЬ

- Где ты был? С кем ты там был? Зачем ты там был? – набросилась Наташа на Митю, едва он переступил порог квартиры.
Митя вздрогнул, но тут же взял себя в руки.
- Раз ты два раза сказала «там», значит, ты сама прекрасно знаешь, где я был. Да, я был там. Зачем? Просто так. Захотелось.
- С кем?!
- Ни с кем. Один. Сам с собою, - он сел на табурет у вешалки, снял ботинки, надел домашние туфли, встал, улыбнулся, обнял Наташу.
Она вырвалась и побежала в комнату.
Потому что одна знакомая час назад прислала ей фото: ее муж Митя сидит в концертном зале и с важным задумчивым видом слушает что-то жутко классическое: на сцене виден был кусочек оркестра – какие-то скрипачи.

Это было как нож в спину.
Потому что она обожала Митю именно за его полную нетронутость в смысле культуры – литературы, искусства, музыки и даже кино чуть сложнее «Семейки Симпсонов». Митя был прост и чист. Добр и мил. Программист в солидной фирме, очень хорошая зарплата, отлично водит машину, умеет разобраться с домашней техникой, готовит, представьте себе, охотно и довольно вкусно, но вот и все.
Придет домой, несколько историй про начальство, про ребят на работе, ужин, долгое обсуждение соуса для макарон, телевизор и спать – в прямом и переносном смысле.
Вот и хорошо. Не жизнь, а просто рай.
Надежно, спокойно, любовно.

Потому что Наташа настрадалась со своими прежними, два их было, сначала муж, а потом бойфренд на три с половиной года. Хотя она сама окончила переводческий факультет МГЛУ, но эти ее достали.
Один – теоретический лингвист с вулканическими писательскими амбициями, все время кипящий гневом по поводу бездарности всей современной литературы. Ушел от нее, потому что она его, видите ли, не понимала, а она его любила, между прочим! Чуть было не собралась рожать! Слава богу, это была просто задержка.
А второй – вообще не пойми кто. Он и сам про себя не знал, кто он и зачем. Читатель умных книг, болтун и спорщик, жил за счет двух сдаваемых квартир, наследство от тетушек. Но целыми днями болтал о дискурсе и постмодерне, сыпал фамилиями. Хвастался, что на сдаче квартир имеет 130.000 в месяц, но Наташа этих денег почти не видела, и сама набивала холодильник, и покупала ему трусы и носки. Правда, он платил коммуналку и за летний отдых, что да, то да. Но изменял ей с такими же курящими болтушками, и на четвертый раз Наташа его выгнала.
«Нормального человека! – рыдала она по телефону своей лучшей подруге Насте. – Чтоб без дискурса! Без артхауса! И без истерик!» «А также без эм-пэ, но с жэ-пэ?» - иронизировала подруга (то есть без материальных проблем, но с жилплощадью). «Ну а как же? Не бомжа быдланского все-таки!» «Задача!» - смеялась подруга.
Ни от кого сочувствия не добьешься.
Но тут внезапно подвернулся Митя. Красивый, приятный и без фокусов. Надежный, спокойный, простой. Мечта всей жизни.
И вдруг такая подлость.

Митя вошел в комнату вслед за ней, сел на диван. Наташа захлопнула ноутбук и спросила:
- Как это – просто так захотелось? Правду скажи. Если ты меня, - она сглотнула и сказала: - Если ты меня любишь.
Она ненавидела все эти высокие жалкие слова, и никогда их не говорила. Но тут уж пришлось.
- Да вот так как-то, - сказал Митя. – Потому что я люблю Моцарта в аутентичном исполнении. У меня есть все записи аутентистов. И не только Моцарта. Баха, Гайдна и Вивальди. А это самый лучший оркестр из Зальцбурга, они играют на подлинных инструментах, и струны натягивают, как тогда. Слабее гораздо. Дирижер Антонин Шиглер-Феретти. И тебя я тоже люблю. Ты же знаешь.
- Зачем ты меня обманывал? – заплакала Наташа.
- Ты мне очень понравилась. Я в тебя сразу влюбился. А потом Настя сказала…
- Когда это она тебе сказала? При чем тут она?
- Господи! Мы же втроем в кафе сидели. Ты пошла в туалет, а она мне быстренько сказала, что тебе нужен такой мужик типа, грубо говоря, «Манька, щец! Манька, в койку!».
Наташа заплакала еще сильнее.
- Ну что ты расстраиваешься! - огорчился Митя. – Я же знаю, что ты на компе тайком смотришь… Сплошной артхаус.
- Ты схачил мои пароли?!
- Ну прости, прости, прости меня… - он встал перед ней на колени.
Она нагнулась к нему.
Они обнялись и поцеловались.

В общем, стали они жить-поживать дальше.
Вроде все хорошо. Не надо притворяться. Можно вместе ходить на концерты аутентистов, вместе смотреть артхаусное кино, обсуждать Бэнкси и Ай Вэйвэя.
Хорошо, да. Но уже как-то не так.
Впрочем, пока еще не развелись.
Драгунский

время решений - версия мальчика

ДВА ЧАСА И ПЯТЬ СЕКУНД

На днях сидел в кафе с одним своим знакомым. Он так долго и вдумчиво размышлял, брать суп или нет, что я засмеялся:
- Юлий Цезарь перед Рубиконом.
- Да, да, - кивнул он. – У меня так бывает. Иногда двух часов не хватает, чтоб принять пустячное, в сущности, решение. Пустячное, но очень приятное: например, пойти с девочкой к ней домой, когда она позвала? Или не пойти?
- Ты что, дурак? – удивился я. – Конечно, пойти!
- Ну да, да. Но! Но если ты так прямо бросишься по первому приглашению, то может оказаться, что ты не так понял… Что тебя звали вовсе даже не трахаться, а поговорить о прекрасном и высоком. А если откажешься – другой раз не позовут. В общем, Сцилла Марковна и Харибда Петровна: риск показаться глупым кобелем или скучным импотентом.
- Понял, - сказал я. – Но ты расскажи, что хотел.
- Да! – сказал он. – Так вот. Была когда-то у нас на факультете девочка. Красивая, приятная, давно мне очень нравится, и вот один раз после занятий я подхожу к ней и открытым текстом леплю: «Ты мне очень нравишься». Беру её за руку, перебираю пальчики, а она мне говорит: «Проводи меня до дому», причем с таким очень отчетливым выражением лица говорит. Ясно, что у нее дома никого. Кажется, она даже на это как-то этак намекнула. В общем, я всё понял. «Хорошо, - говорю, и руку её не отпускаю. – А где ты живешь?» «В начале Дмитровского шоссе» - и мне в ответ пальцы перебирает. Прямо берет мой указательный палец, и зажимает, и гладит. Ого, думаю!
- Тут надо сажать ее в такси и вперед, - говорю я. – Пока она не передумала.
- Конечно! – говорит он. - А денег нет, как назло. Вернее, есть рубль с мелочью, а вдруг там набьет рубль пятьдесят? Это же стыд-позор! А в метро ехать, и потом на автобусе – как-то совсем не романтично. Тесно, потно, шумно. Она как будто все сама поняла и говорит: «Пошли пешком!». Пятница. Конец ноября. Холодно, снег и ветер. Она берет меня под руку. Идем. Сначала по Горького, потом на Чехова мимо кино «Россия», потом через Садовую на Каляевскую, на Новослободскую… Я уже дома линеечку к карте приложил – господи твоя воля! почти восемь километров! Пешком! Снег в лицо! Уши мерзнут! А она держит меня за руку и молчит. А я говорю, говорю, говорю, рассказываю, чем увлекаюсь в научном смысле, потом про поэзию. Тут она наконец слово проронила: «Почитай чего-нибудь!» Я читаю, с выражением, громко, на всю улицу, а снег прямо в пасть!
- Прохожие, небось, оглядываются?

- Да нет, стихи я уже на Новослободской читал, там народу почти не было. Да. Закончил читать Гумилева, про трамвай, и тут она мне говорит: «Стой». Стала мне шарф поправлять. «А то, - говорит, - ты у меня простудишься». Обрати внимание: «Ты у меня». То есть я у нее, понимаешь? То есть она меня уже вот слегка присвоила. С одной стороны, приятно. Но с другой – как-то настораживает. Поправила мне шарф, стоит, на меня смотрит, лицо ко мне подняла. Хорошая девочка. Но я целоваться не полез. Просто ей плечи легонько так сжал: «Спасибо». Хорошо. Чудесно. Идем дальше, темнеет, она молчит. Ну хоть бы звук издала! Я, чтобы забить паузу, начал про свою семью рассказывать. Мама-папа, дедушка-бабушка, брат и дядя, где живут, кем работают, даже сколько получают! Приврал про дедушку, что он генерал-лейтенант. Хотя он генерал-майор. Ну, папа доцент, дядя главный инженер, брат кандидат наук… Собака Вальтер, кошка Муся, дача в Валентиновке, машина «Волга»…
- Ишь ты! Запомнил, что говорил! – сказал я.
- Да я говорил, как есть. Что тут запоминать? - сказал он.
- Ладно, - сказал я. – Ну и?
- Ну и вот. Но где-то на середине Бутырской улицы я вдруг сообразил, что она о себе ничего не рассказывает. Чем увлекается, у кого курсовую пишет, какие книжки любит… Или вот про свою семью ничего не говорит, в ответ на мои рассказы.
- Наверное, у нее не было дедушки-генерала и папы-доцента, - сказал я. – Вдруг она стеснялась, что у нее родители совсем простые люди. По сравнению с твоими.
- Это же было еще в СССР! – громко возмутился он. – Я бы на ее месте гордился. Вот, глядите на меня, я девочка из простой рабочей семьи, а студентка филфака! Покосился на нее: нет, брат! Судя по дубленке и сапожкам, далеко не рабочие и даже не инженеры. Ой-ой-ой! Куда там! Но не в этом дело. Хрен бы с ними, с родителями. Просто какая-то скрытная. А я-то уж размяк – какая девочка, и к домой позвала, и шарфик поправила, и под руку держит. А о себе ничего не рассказывает. Враги партизанку поймали. Что за манеры? Ну и черт с ней! Как-то сразу у меня все опустилось. Как будто выключилось. Я с разгона дальше что-то болтаю, а на душе уже как-то не так.
- Ты что! – сказал я. – Она, наверное, думала только о том, что вот сейчас будет! Она все это себе воображала, наверное. Поэтому и говорить не могла.
- Не знаю, - сказал он. –В общем, дошли до её дома, зашли в подъезд, и тут она мне строго так говорит: «Спасибо, что проводил, пока». Ага, думаю. Ждет, чтоб я ее стал уговаривать. Чтоб я ее обнял, стал тискать, целовать прямо тут перед лифтом, чтоб стонал ей в ухо: «Я тебя люблю, ну пойдем, ну прошу тебя». А потом в квартире начнется: «Ой, не надо! Ой, я девушка! Ой, а ты меня правда по-настоящему любишь?». О, господи! Поэтому я так же строго ответил: «Пока». Повернулся и убежал.
- Интересно, - сказал я.
- Да. Пока шли по Горького, по Чехова, по Каляевке – я уже всё себе представлял во всех подробностях. Такая девочка! Красивая, хорошая, ласковая. А на Бутырской вижу – тупенькая упакованная «герла», ничем не интересуется, двух слов связать не может, на филфак ее, видать, по сильному блату пихнули… С такими скучно в койке. Особенно в первый раз.
Я вздохнул.
- А может быть, я просто сильно ссать хотел, - тоже вздохнул он. – Представляешь, входим, квартира, небось, маленькая, я бегу в туалет, и она слышит «дрррр!». У нее весь секс пропадет. И у меня тоже. Позор и стыд, кошмар и ужас. Но ничего. Мы с ней потом все-таки поженились. Но ненадолго.
Драгунский

этнография и антропология

ЛОЖЬ


- Кругом сплошная ложь, - говорила мне одна моя знакомая. – Вот я намекаю человеку, что не худо бы… Ну, понятно, в общем. Мы вдвоем оказались на выездной тусовке. Давай, не тяни кота в долгий ящик! А он так прихмурился, вроде тяжкие думы, вздыхает и говорит: «У меня жена, у меня дети…» Врет!
- А может, у него в самом деле жена-дети? – я пожал плечами.
- Ты не понял!!! – закричала моя знакомая. – Я же не собралась его у жены уводить! Я просто так, встретились два взрослых приятных друг другу человека… А он сразу «жена, дети». Семья и обязательства. Это ложь. Он просто не хотел меня оскорбить, и поэтому солгал. Как вежливый человек. Потому что если бы он сказал «прости, но я люблю свою жену» - это было бы страшно оскорбительно. Представляешь, что чувствует женщина, когда ее сравнивают с другой, и говорят, что другая лучше? Что другую любят сильнее? Плевок в рожу! Поэтому он так благопристойно солгал. Жена, дети, сам в положении… Тьфу. Но ведь если бы он сказал «я люблю свою жену» - это ведь тоже наглая ложь!
- Почему? – спросил я.
- Я ее видела пару раз. Фррр! Как ее можно любить? Привык, притерпелся – ну, может быть. Говорят, зэки к зоне привыкают, скучают потом. При чем тут любовь! Да вообще лживое слово. «Я тебя люблю!» Что это значит? В каком смысле ты меня любишь, врунишка? Любовь до гроба, пешком по жизни, в горе и радости? Брехня. Просто трахнуть хочешь один раз? Ну-ну. Тогда так и говори. Но! Но, может, это ты не меня трахнуть хочешь, а кого-то вместо меня воображаешь? Свою бывшую, которая кинула? Или какую-то недостижимую, которая всё равно не даст? Подло. Правду говори! Или просто гормон играет, тебе все равно, в кого? Гадость. А если скажет: «Извини, я тебя не люблю» - в смысле «не хочу» - это ведь тоже вранье, это он специально, чтобы оскорбить. Как может здоровый мужик в соку не хотеть привлекательную молодую женщину? Это он нарочно, чтоб унизить!
- Погоди, - сказал я. – Вернемся в самое начало. Вот ты намекнула мужчине, у которого «семья-дети», что не худо бы… А он бы сказал: «моя дорогая, всё, подаю на развод, мы поженимся». Тогда нормально?
- Тоже вранье. Через пару недель скажет: «ты знаешь, я всё взвесил. Нет, не могу. У жены больная мама, сыну в институт поступать. Ты умная, ты все поймешь. Ты сильная, ты справишься». Это если я буду очень громко рыдать. В общем, одна сплошная ложь.
- Ну прямо уж…
- Вот прямо! Что не скажут люди, обязательно солгут.
- Как же тогда жить? – удивился я. – Что говорить?
- Ничего не говорить! – закричала она. – Надо, чтоб всё выходило само.
- А как это само, если совсем молча?
- Пока не знаю, - сказала она.
Драгунский

литературные досуги

ТЕКСТ И СЕКС

Александр Твардовский сказал:

«По стихам можно сразу узнать человека. Как-то я заболел, пришел врач, прописал лекарство, а потом говорит: рад, что познакомился с вами, я ведь тоже пишу стихи, – и прочитал такую галиматью, что я ужаснулся: неужели такой идиот может лечить людей? Сразу увидел, что и врач он никудышный.

Был я неравнодушен к одной – очень давно. Начинался роман. Но оказалось, что она пишет стихи. Преплохие. Я прочел, и никакого романа не вышло».

(Корней Чуковский, Дневник, т. 3, Москва, 2011, С. 244)

Как интересно.

Особенно интересно, что это не какой-то маринованный эстет говорит – ах, у нее бездарные стихи, и я ее разлюбил! – а Твардовский, человек очень народный, кряжистый, мужиковатый.

Антон Павлович Чехов сказал:

«Короленко должен изменить жене. Тогда и писать лучше будет. А то он какой-то чересчур благородный!»

(Иван Бунин, Воспоминания)

Кстати, о самом Чехове:

Мария Федоровна Андреева не любила его за то, что он 20 лет жил с Софьей Бонье, а женился на Книппер.

Андреева была уверена, что Книппер переврала последние слова Чехова.

Он сказал не «Ich sterbe» (я умираю), а «Ах ты, стерва!»

Вообще Чехов был ужасный ходок и распутник, любитель экзотики, посетитель дорогих публичных домов.

А это – о Блоке:

«И вот из такой-то гнили выходили гениальные стихи.

Гниль – жена, бездарная артистка, вульгарно путающаяся с Белым, Чулковым, Кузьминым-Караваевым, Гидони, и муж – я видел его с Оленькой Судейкиной, с Полинькой Сасс в игорном доме на Невском – напруженная жила на виске, сексуальные глаза…

И думаешь – если бы отношения с женой у него был нормальные, не было бы лучших блоковских стихов!»

(Корней Чуковский, Дневник)

Ну, неужели обязательно так? Не хочется верить.

С другой стороны, что-то не припомню счастливых, благопристойных гениев. Особенно в поэзии.

Гёте, разве что.

Да и то на старости лет совсем свихнулся, в 72 года стал ухаживать за 17-летней девушкой, в результате чего написал одно из своих лучших стихотворений.

Драгунский

а вот еще был случай

МЕЛОДРАМА

Была суббота. Жена пошла к подруге. Дочь уехала в Питер. Зазвонил мобильник. Незнакомый номер.
Артур Иванович чуть-чуть поколебался, но все-таки ответил.
Звонкий и строгий женский голос:
- Инспектор Маликова. Ваш сын совершил ДТП на чужой машине. Есть пострадавший. Приезжайте, будем разбираться! – и сразу же тише и мягче: – Пострадавший требует компенсацию. С парнем мы тоже всё оформим как надо.
У Артура Ивановича была только дочь, студентка третьего курса, и она полчаса назад звонила. Сидит с приятелями в грузинском ресторане «Мамалыга», прямо за Казанским собором. А сына никакого не было. Типичная разводка. Ему уже так звонили, да всем так звонили! «Папа, я в милиции», «папа, меня побили». И конечно, смс: «мама, срочно кинь на этот номер пятьсот рублей, а мне не звони, я завтра все объясню». Поэтому Артур Иванович в уме засмеялся, а вслух сказал суровым простецким голосом:
- Товарищ инспектор! Действуйте по всей строгости закона. А главное, пропишите ему люлей. Покрепче.
- Что-что? – переспросил женский голос.
- Нет у меня никакого сына! Аферисты! – захохотал Артур Иванович.
- Нет, есть! – вдруг раздался отчаянный голос, как будто этот парень выхватил телефонную трубку из чужих рук, из рук этой злобной тетки, и закричал: - Нет, есть! Я твой сын! Ты просто не знаешь! Ты матери сделал ребенка, то есть меня, и бросил ее! Марину Аникееву помнишь? С вечернего отделения? Помнишь? Нет, ты скажи – помнишь?

Артур Иванович помнил Марину Аникееву.
У него было много любви на факультете, несколько длинных романов, а также несколько кратких, но выразительных, а мелкого одно- двухразового секса вообще не сосчитать, «это даже в донжуанский список включать стыдно!» - шутил он, обсуждая девчонок с приятелями, такими же ходоками по дискотекам и общагам. Но Марину Аникееву он помнил. Хорошая была девочка, ласковая. Он ее пару раз приводил к себе, а потом к ней приехал, когда ее мамы-папы дома не было. Отличная девочка, в глаза глядела и говорила разные слова, но такая тоска его взяла, когда он зашел к ней в квартиру, в это мещанское жилище с машинными коврами по стенам и люстрами из пластмассового хрусталя, со стенкой, где в серванте недопитая бутылка коньяка, серебряные стопочки, фарфоровая куколка и тут же собрание сочинений Джека Лондона, и вся прочая наивная бедняцкая роскошь – и он увидел себя в этой обстановке, и чуть не застонал, потому что у него дома всё было точно так же. А он мечтал вырваться, сам не зная куда – но отсюда, от ковриков и люстрочек! Поэтому он с трудом сделал всё, что надо было, а потом лежал, закрыв глаза, чтоб не видеть влюбленное личико Марины Аникеевой на фоне серванта и ковра, и отказался остаться ночевать. Соврал, что отец заболел, гипертония, и мать волнуется одна. Марина Аникеева знала, что он врет, потому что три дня назад, когда они у него были, его родители только что уехали отдыхать на две недели. Но ничего не сказала. Он больше ей не звонил, а потом она вообще куда-то делась.

- Ну, допустим, помню, - сказал Артур Иванович. – Как тебя зовут?
- Артур, - сказал парень. – В честь тебя.
- Интересно, - сказал Артур Иванович и поверил ему окончательно.
- Прости, - сказал парень. – Мне просто некуда кидаться. Меня могут посадить. Угон плюс авария плюс ушиб я этого деда. Несильно, но синяк здоровый, во все плечо.
- Нет бы отца с Первомаем поздравить, - съехидничал Артур Иванович. – А то прямо так сразу…
- Тебе будет хорошо, если твой сын сядет? И мать твоего сына останется одна?
- Сколько надо? - спросил Артур Иванович.
- Двести тысяч.
- Куда привезти?
- Спасибо! Спасибо! Сейчас…
Он передал трубку этой тетке, инспектор Маликова или как ее там. Она объяснила. Через два часа, то есть в шестнадцать ноль-ноль. Плюс минус пятнадцать минут. Улица академика Драбкина, восемь. Там такой вроде сквер. Если стать лицом к красному дому с белыми балконами – то крайняя левая скамейка.

У Артура Ивановича дома лежало тысяч шестьдесят. Оделся, поехал в банк, снял с двух карточек. Попросил у кассирши резинку, перетянул не такую уж толстую пачку, засунул в боковой карман. Почему-то вспомнил, что наркобарон Пабло Эскобар на такие резинки тратил две с половиной тысячи долларов в месяц, с ума сойти. Потом подумал, что деньги у него выхватят и стукнут кастетом по башке. Но он встретил эту мысль равнодушно, пожал плечами и стал вспоминать Марину Аникееву. Ее руки, локти, родинки и запах. В каком это году было? Ага… Значит, сыну двадцать четыре. А ей?
Вот и улица академика Драбкина. Интересно, по какой он был части? Сквер. Скамейка. Мимо шли люди, и Артур Иванович успокоился насчет кастетом по башке. Главное, никуда не идти. Пусть эта милиционерша сама приведет парня. Деньги, рукопожатие, «звони, если что». Поглядеть на него. Спросить бы про Марину. Ну, это как разговор пойдет.

Четыре, семь минут пятого. Он почти не опоздал. Никого не было. Какой-то мужик сидел через скамейку от него. Прошло еще десять минут. Еще пять. Артур Иванович заерзал, оглянулся – вдруг стало страшно, что схватят сзади. Мужик, сидевший поодаль, встал и подошел к Артуру Ивановичу. Это был скорее парень, чем мужик, просто очень здоровый и крепкий. Хорошо одет. Красиво подстрижен, с узкой ленточкой трехдневной щетины вместо бороды. Приятный одеколон. Классные туфли.
- Артур Иванович?
- Да, я, – он встал.
- Инспектор Маликова просила передать, что у нее срочный выезд. Я вместо неё.
- Нет уж, извините! – встревожился Артур Иванович. – Мы так не договаривались! Откуда я знаю, кто вы?
- Не переживай, - сказал парень. – Это я. Артур меня зовут. Смешное имя, правда? Прости. Я пошутил. Деньги не нужны. Я просто хотел тебя увидеть.
- А нельзя было проще?! – возмутился Артур Иванович. – Вот чтоб без этих фокусов?! Без пугалок и просилок?!
- Прости, но… Но я хотел тебя проверить. Ты оказался, в общем, хороший человек. Добрый. Мне это очень важно знать. Я старался следить за тобой. Вот, твой телефон раздобыл. Мы с мамой тебя любили все время.
- Да, да, - сказал Артур Иванович. – Я тоже, в сущности… Ладно, ладно. А кто эта инспектор Маликова? В смысле, чей голос?
- Соня, - сказал парень. – Моя девушка. Вот, привезла меня.
Он показал кивком головы. Неподалеку стоял «Мерседес».
- Кто там рядом сидит? – спросил Артур Иванович, вглядевшись.
- Мама.
- Можно на нее посмотреть?
- Нельзя, - сказал парень.
Повернулся, побежал к машине, уселся на заднее сиденье, и машина уехала.

Драгунский

Сергей Петрович и вокруг. Опять женщины

ВЕРОНИКА ИВАНОВНА


У Вероники с детства была цель в жизни, и даже не одна. Бесконечная цепочка целей: не шепелявить; не косолапить; подтянуть русский и алгебру; стать председателем совета отряда; научиться плавать под водой с маской и аквалангом; поступить в вуз; получить красный диплом; руководить коллективом. Главная цель ее была – ставить цель и достигать ее.

Вероника любила воду. Когда все текущие планы были на рельсах выполнения, она ездила в Сухановку – там был затон с удивительно прозрачной водой. Вероника ныряла с маской. На дне лежали огромные суковатые деревья. Она поднимала голову и видела дробящееся солнце.

Вероника жила вдвоем с мамой. Мама заведовала отделением в детской больнице. Вместо папы был портрет молодого майора. Лет до двенадцати Вероника серьезно думала, что это ее папа, и что он погиб при исполнении. Даже спрашивала маму: «если папа погиб, то где дедушка с бабушкой?» Потом мама ей объяснила, что папа не был ее мужем. Так бывает. Так иногда случается. Поэтому дедушка с бабушкой с папиной стороны вообще ничего не знают. «А если им рассказать, они будут рады?» - спросила она. «Не знаю», - сказала мама. Папу-майора звали Иван Николаевич Чупров, поэтому Вероника была Ивановна, но фамилия у нее была мамина – Раздольская. А еще потом, уже в пятнадцать лет, Вероника поняла, что всё это выдумки. Но маме не стала говорить, чтоб ее не обидеть.

Вероника была красивая. Русые волосы, прямой нос, большие глаза, чистый лоб и черные брови дугой. Стройная, рослая, сильная.

Мамин кавалер Василий Семенович все время смотрел на нее. Он уже три года ухаживал за мамой, иногда оставался ночевать, или даже на два дня, как будто жил у них. Преподавал в институте, разведенный. Но на маме никак не женился. Один раз мама куда-то ушла, Вероника сидела в своей комнате и читала, она была уже на первом курсе. Он встал в дверях и сказал:

- О, как на склоне наших лет нежней мы любим и суеверней...

- А? – она подняла голову.

- Сияй, сияй прощальный свет любви последней, любви вечерней, - вздохнул он.

- Сами сочинили? – спросила Вероника.

Он усмехнулся и поглядел ей в глаза. Так, что у нее в голове поплыло. Как будто нырнула, а воздуха не хватило. Но она справилась с этой волной и сказала:

- Василий Семенович, женитесь на маме поскорей.

- И что тогда? – он подошел к ней и положил руку ей на плечо, и смотрел в глаза.

- И всё будет хорошо, - сказала она.

- Обещаешь? – спросил он.

- Обещаю, - сказала она. – Я буду послушная падчерица. Честное слово.

Честное слово, она не имела в виду ничего такого! Она ни в чем не виновата. Она как раз имела в виду, что не надо на меня засматриваться, женитесь на маме, и будем жить веселой дружною семьей, как говорится. И что она будет его уважать и слушаться.

А он, наверное, по-другому понял. Но она все равно не виновата.

В общем, через неделю, когда мама была на дежурстве в больнице, он ее ночью скрутил и изнасиловал, и всё приговаривал: «Ну, поцелуй меня, обними, ты же обещала, ты же мне сама обещала, что всё будет хорошо». Она царапалась и кусалась. Но он все равно сладил. Потом пошел спать в мамину комнату. А утром встал на пороге и сказал: «Ты меня обманула. Всё!»

Ушел и больше не показывался. Позвонил маме и сказал, что всё. Мама плакала, она же не знала, что случилось.

Вероника ей ничего не сказала, и никому не сказала. В мае было дело. А в начале августа Вероника его выследила. Он ездил в Сухановку купаться. Вода была теплая, потому что лето было жарче жаркого, и Сухановский затон весь прогрелся. Один раз он пошел вечером купаться с какой-то девчонкой. Вероника спряталась в кустах, которые торчали прямо из воды. Стемнело, но луна ясная. И звезды, большие и зеленые. Она всё боялась, что они вдвоем купаться полезут. Но нет. Он один. Она пошла длинным нырком ему навстречу. Луну было видно снизу. Вот и он нырнул, голубчик. Она под него поднырнула. Бритвенной остроты ножик ему под ложечку, развалила живот до самого хера, и вниз. Под топлое дерево запихнула, между сучьев. Пусть его там сомы сожрут. Воздуху отлично хватило, всего дел на полторы минуты, даже меньше, включая заплыть за кусты и там переждать, перевести дыхание.

Когда она сидела в кустах, то услышала на берегу крики и возню. Какие-то пацаны нагло клеились к этой девчонке, с которой Василий Семенович пришел купаться. Конечно, сразу захотелось кинуться на помощь, но вдруг ледяная мысль: «если найдут Василия Семеновича, то на них подумают, ведь как удачно». Она длинными нырками ушла за полкилометра от этого места – туда, где у нее был спрятан сарафан, полотенце и босоножки. Посушила голову, дошла по Каракаевскому шоссе до Обыденки, села на автобус и приехала домой. Мама опять была на суточном дежурстве. Она брала много дежурств – чтоб заработать.



Мама лет через пять спросила: «Вероничка, а ты вообще замуж собираешься? Ну или ладно уж, просто друга завести?» Она ответила, что нет. «Почему?» «Я просто не люблю мужчин. Но ты не бойся, мамочка, я не в этом смысле».

Так у нее никого и не было до тридцати шести лет, пока она в Москве не встретила Сергея Петровича.

Драгунский

манипулятору на заметку

ПРОСТЫЕ ДОБРЫЕ СЛОВА

Один начальник сильно меня невзлюбил и вредил мне ну просто на каждом шагу. Я устал от его козней, и решил обратиться к своему приятелю, который занимал достаточно высокий пост у нас на работе и вполне мог бы на этого человека воздействовать. Сказать, чтоб он отвязался от меня, не ставил бы мне постоянных подножек.
Вот.
Посидели мы с этим моим приятелем за бутылкой, я ему все рассказал, а он мне в ответ:
- Кошмар какой! Какая сука! Какой пидор гнойный! Мы знаешь что сделаем? Мы ему яйца вырвем! Буквально! Я, ты, еще пару ребят позовем, подстережем в парадном, набросимся, штаны с него снимем, и прямо вот яйца ему оборвем! Джжик! - он скорчил зверскую рожу, сжал кулак и изобразил, как отрывает гениталии моему врагу.
Я засмеялся.
- Вот так, - сказал мой приятель и похлопал меня по плечу. - Ты узнай его точный адрес, мы его поймаем и яйца вырвем. Джик - и все! Ну, или для начала одно, окей? Давай еще по стопарю. Будь-будь!
Самое смешное, что примерно два часа я радовался.
Я не ожидал такой бурной поддержки и такой простоты в общении.
Но, возвратившись от него домой, я понял, как ловко он меня обманул. Морально поддержал, изобразив при этом некую панибратскую близость, но при этом отказался что-либо сделать.

Это я в копилку манипулятора: "Как отказаться помогать, сохранив видимость близкой дружбы и горячей поддержки".
Драгунский

сестра моя Ксения

ТРОЛЛИНГ – 1966

Вчера была круглая дата у моей сестры Ксении Драгунской, и я вспомнил смешную историю про учительницу математики.
Не Ксюшину, а мою учительницу.
Однажды я пришел в школу - дело было весной, я был в восьмом классе - и вдруг вижу, наша математичка Наталья Борисовна смотрит на меня ну просто выпучив глаза. Но ничего не говорит. Но глаз не сводит.
Прихожу домой и рассказываю маме. Поскольку был удивлен таким внезапным диким взором. "Что это она?" - спрашиваю.

Мама смеется и рассказывает, что вчера гуляла в саду "Эрмитаж" с коляской, в которой спала трехмесячная Ксюша.
И вдруг – идет моя учительница Наталья Борисовна (они с мамой были знакомы по родительским собраниям).
Смотрит на маму изумленно.
А моей маме, когда она родила Ксюшу, был 41 год. То есть в глазах Натальи Борисовны она никак не подходила на роль молодой мамы.
Наталья Борисовна молчит, не знает, что сказать.
Мама сразу поняла, в чем тут дело, и начинает, выражаясь по-нынешнему, тихонько ее троллить.
Говорит, качая головой и слегка вздыхая:
- Да, дорогая Наталья Борисовна. Вот такая история. А что теперь сделаешь? Не выбросишь же. Ребенок все-таки! Живой маленький человек. Так что делать нечего! Так уж получилось. Придется растить. Воспитывать. Вы только никому не говорите...
Наталья Борисовна покивала, попятилась и отошла в сторону.

Назавтра я пришел в школу.
Она входит в класс и опять на меня глядит, ну просто всего меня разглядывает.
Я тихо говорю:
- Наталья Борисовна, мама пошутила! Это моя сестра Ксюша!
Она говорит:
- Фу!!! Ну, слава богу! А то я просто вторую ночь не сплю!