Category: напитки

Category was added automatically. Read all entries about "напитки".

Драгунский

этнография и антропология

УМЧАЛИСЬ ГЛАМУРНЫЕ ГОДЫ

Пора поделиться своим собственным гламуром. А то тут в сети все вдруг стали говорить про разные красивости, и особенно про открывание бутылки «розе». «Розе» – это понятно. Это что-то вроде «Рожеве міцне», как же, пробовали, и не раз!
Так что вперед.
Что меня радовало в пору моей гламурной юности?

Утренняя затяжка вечерним королевским бычком таллинской, непременно таллинской, еще с одним «н», сигареты «Прима», которую девчонка позавчера купила для меня у проводника таллиннского экспресса, не поленившись встать рано утром, когда я еще спал.
Ее ласковые слова: «de manger avant de fumer, trou du cul!» (надо побирлять, прежде чем смолить, жопа!)
Прозрачная капля водки «Московская особая», которая стекает по ребру граненого стакана стиля ар-деко в дизайне Веры Мухиной, когда, запрокинув голову, допиваешь свою долю из на троих, и видишь сквозь стекло терракотовую фабричную стену с калейдоскопически ушестеренной надписью «Ритка сука!».
Или ни с чем не сравнимое ощущение проглоченной пригоршни ломаных бритв и иголок в горле – от водки саратовского или касимовского разлива, которое проходит после куска хлеба с куском сала и половинкой соленого огурца – собственно, вся сладость в том, как вдруг испаряется ужас неминуемой смерти.

Хлорный запах общежитских простынок. Скрип панцирной сетки. Шаги коменданта в коридоре, как шаги командора.
Наивный дезодорант, смешанный с влекущим запахом тела и одуряющей пряностью колготок.
Пушистые икры, уютные подмышки и шепот: «вон там на окне банка воды, на этаже душ сломался».
Неузнаваемые лица с утра. Свое – потому что немножко слишком выпил и подпух. Её – потому что вечером на танцах не успел рассмотреть.

Роскошная поездка среди ночи на пожарной машине. «Добавь рупь, поедем по осевой!» (то есть посредине улицы, загнав двойную сплошную меж колес, оседлав ее, как – ах, вы сами понимаете, как и кого!) Добавляешь, и мчимся. «Добавь еще, с сиреной тебя прокачу!» Эх, вот тебе, дядя, еще железного Лукича, помчались!
Жжааауууу!!!

Секс в коммунальной кухне, где под магнитофон, орущий Теодора Бикеля «Не ходи на тот конец, не водись с ворами!» - возится, грохоча кастрюлями, слепая соседка. Мы устроились на табурете. Слепая соседка протягивает руку, шарит по столу совсем близко от нас – мы подталкиваем к ней искомую банку с солью, не прекращая любви.

Неописуемая дверь с противовесом, гиря которого скользит в пазах – дверь в старую в одноэтажном деревянном доме квартиру.
Чувство единства со всем человечеством, когда вот в такой квартире, в заросшем пресненском переулке, оторвавшись от девчонки, садишься в кровати, которая торцом придвинута к окну, сдвигаешь с подоконника бутылку, отворяешь окно, и прохладный шепот сирени обнимает тебя, и ты закуриваешь, и кто-то идет мимо и спрашивает, остановившись: «браток, дай огоньку» - и ты даешь ему прикурить, и он видит, что у нас тут делается, и говорит «спасибо, браток, счастливо, пока!»
И само собой поется «Because all men are brothers, la-la, la-la, la-la»…
Brothers, sisters and lovers.
Ночной рык неизвестного зверя в зоопарке. Ему отзывается птица, высоким и резким криком не наших степей.
В бутылке осталось еще вино.
«Будешь?» Она спит.

Наслаждение от понимания разности любви в великих европейских культурах, что совершенно ясно из рифм: amour – toujours, love – above, любовь – кровь.
Постоянство, возвышенность и ужас.
Драгунский

подари мне на прощанье

РОМЕО И ДЖУЛЬЕТТА

Она вошла в дом и почувствовала запах табака. Непривычный. Терпкий и тухлый одновременно. Поняла: сигара.
Кто курил сигару?
Она еще раз потянула носом.
Кто курит сигару?
Вошла в комнату деда. Старик сидел в кресле у стола. На столе стояла бутылка виски. В пепельнице лежала дымящаяся сигара.
- Дедушка, зачем вы курите? – сказала она.
Он не был ее родным дедушкой. Он был дедушкой ее мужа. Точнее, не мужа, а бойфренда. «Молодого человека». Они уже пять лет жили вместе – в этой самой квартире, которая принадлежала дедушке – в большой квартире близко от метро, но в тихом переулке. Дедушка похоронил единственного сына и невестку – они разбились на машине, и маленький внук остался с ним и с бабушкой. Потом бабушка умерла, внук вырос. Конечно, дедушка был уже совсем старый, на улицу почти не выходил, и ему надо было готовить диетическую еду. Но, с другой-то стороны, дедушка был единственным собственником этой, уж не будем скромничать, роскошной квартиры. Кроме того, дедушка, научившись интернету, раз в месяц переводил через «Сбербанк-онлайн» на карточку внуку некоторую сумму из своих скромных сбережений, как он выражался. И там было не только дедушке на кашку и мясное пюре, но и внуку на текущие расходы…

Назвав старика дедушкой, она снова вспомнила, что живет с его внуком уже шестой год, и они всё никак не оформят отношения, хотя ей уже двадцать девять, а мужу – то есть «ее молодому человеку», тьфу! – ему уже тридцать три. Роковой возраст.
- Мне тридцать три! – продекламировала она. – Я жив! Ищу Иуду!
- А? – спросил дедушка.
- Стишок, - сказала она. – Автора забыла. Дедушка, ну зачем вы курите?
- «Ромео и Джульетта», - сказал дедушка, показывая ей бумажное колечко на сигаре. – Они продавались во всех ларьках. Сущие копейки. Фидель нам платил сигарами за машины. Я купил ящичек еще тогда. Вот нашел последнюю. – Он пыхнул сигарой, с удовольствием вдохнул носом облачко терпко-тухлого дыма. – Открой мне виски, у меня руки болят. Я хотел с тобой поговорить, он дурак, хотя родной, а ты умнее, и ты мне тоже родная…
- Давайте поговорим, - она пододвинула стул, присела. - Только без виски.
- Ладно. Виски потом. Но непременно! Вот, - он вытащил из ящика стола несколько бумажек. – А знаешь, почему он с тобой не расписывается?
Она покраснела, хотела встать. Дедушка схватил ее за рукав.
- Нет! Он тебя любит! У него никого нет! В этом смысле не волнуйся. Он просто ждет, пока я подохну. Нельзя жениться, когда ты бестолковый внучок при богатом дедушке. Мечты сбываются, однако, - и он подвинул к ней по столу какие-то заполненные бланки. – Я ездил к врачу. Я сдавал анализы. Рентген, КТМ и МРТ. Всё. C’est tout.
- Надо еще раз проверить… - она растерялась.
- Я могу продать квартиру, могу продать дачу, у меня есть сбережения, я могу лечиться в Германии, в Израиле.
- Конечно! – бодро сказала она. – Вы обязательно вылечитесь.
- Промучаюсь года два и подохну. Последний год будет ужасен. Чем дороже лечение, тем тяжелее муки. Не надо. Квартира, дача, деньги в кассе – это заработала наша семья. Мои родители, мы с женой, мой сын и его жена. Чтобы всё это пошло на глупую попытку прожить еще чуточку? Нет! Пусть всё останется вам. Это мое решение.
- Я должна с ним поговорить! – вскрикнула она. – Это ужасно. То есть спасибо, но мне страшно. Мы с ним посоветуемся.
- Не смей советоваться! – сказал дедушка. – Я всё оставлю тебе.
- Нет, что вы!
- Или пропью с блядями. Извини, деточка, - он взял ее руку и приложил к своим сухим губам. – Открой мне виски. Налей буквально на донышко.

Через неделю была оформлена дарственная и сделан перевод.
Лечиться дедушка не стал. Сказал – пусть будет, как будет.
Зато через месяц снова захотел покурить. Сигару.
- Купи мне коробочку «Коиба», - сказал он внуку. – «Эсплендидос».
- Но ты ведь любишь «Ромео и Джульетта», нет?
- Да, да, конечно, - кротко сказал дедушка, поджав губы.

Через полгода она сказала, что его внук наконец-то сделал ей предложение.
- Откажись, - сказал дедушка. – Ну, или уж в самом крайнем случае, не рожай от него детей.
Он нагнулся, открыл тумбу письменного стола. Вытащил толстую папку писем и фотографий.
Оказалось, дедушкин сын был ее отцом.
- Подлый человек! – закричала она. – Почему ты молчал?
- Я уже умер, - сказал дедушка.
Он откинулся в кресле, но сидел крепко. Потом голова начала съезжать набок. Левый глаз закрылся, а правый глядел сначала на нее, потом на люстру.
В пепельнице лежала погасшая сигара. Она взяла ее, закурила, помня, что затягиваться нельзя. Только наслаждаться ароматом. Окуталась дымом, разогнала его ладонью. Решила, что всегда будет курить сигары.
Позвала дедушкиного внука, велела ему вызвать скорую и милицию, и стала обдумывать, как бы не очень обидно сказать ему, чтоб он поскорее выметался вон.
Драгунский

так романтично и жестоко

ПОСТ-ИСТОРИЧЕСКИЙ РОМАН

Жили были муж и жена. Мужа звали Марк, а жену Анна.
Они были еще молодые, у них пока еще не было детей, поэтому они любили друг друга беззаботно и радостно. Но, наверное, Анна любила своего мужа чуточку сильнее, чем он ее.
Потому что она все время звонила ему по мобильнику. Скучала, а может быть, чуточку ревновала, как все молодые жены.
Сначала Марку это нравилось. Потом стало раздражать.
- Вот, видишь, - говорил он приятелю, еще не достав звонящий мобильник из портфеля. – Точно тебе говорю, что это она. Привет, моя сладкая, - говорил он в телефон. – Да, моя любимая, я просто зашел выпить кружечку пива. Маленькую! Ноль тридцать три! С Александром. Скоро, скоро, пока, целую тебя, моя любимая.
- Что ты все время: «любимая, любимая»? – спрашивал приятель.
- Это чтоб ей показать, что я не с бабой. Но вообще сил моих нет. Мобильник, конечно, великое дело, но ведь у каждого человека есть священное право пропасть без вести часа на два. «Где ты? Что делаешь? А почему ты не отвечаешь? Почему недоступен?» «Я в метро, вот и недоступен!» «Во-первых, в метро есть доступ, а во-вторых, что ты делал в метро один час пятьдесят четыре минуты?».
- Не плачь, - сказал друг Александр. – Я тебе одну программку подарю. Робот специально для таких случаев. Отвечает на любые вопросы голосом хозяина. Способен к самообучению.

С того дня Марку стало жить гораздо лучше и веселее. РобоМарк шепотом говорил Анне: «Да, любимая, я на совещании, через час перезвоню» - и сообщал о звонке жены своему хозяину, настоящему Марку, и тот либо сам перезванивал, либо – а он скоро уже совсем разленился – поручал перезвонить роботу, и послушный РобоМарк говорил: «Привет, сладкая, вот совещание закончилось, как дела, моя единственная?» - и, бывало, получал целую горсть любовных фраз, в том числе весьма интимных.
Иногда РобоМарк звонил сам, говорил разные нежности и справлялся, что купить к ужину.
Анне постепенно стало это надоедать. Особенно ей надоело звонить Марку каждый час. Раньше, когда Марк то не отвечал, то был недоступен, а бывало, даже сбрасывал звонок – раньше это было здорово. Такая будто бы охота: поймать, а потом уличить. А теперь, когда Марк (то есть на самом деле РобоМарк) отвечал всегда – стало скучно. Но как быть? Целый год трезвонила пять раз в день, и вдруг молчок? Нет, так нельзя. Марк может начать подозревать, ревновать и все такое. Поэтому она поставила себе такую же программу. РобоАнну.

Через месяц РобоМарк сказал РобоАнне:
- Я понял, что ты – это не ты. В смысле, ты – это не она.
- Я тоже знаю, что ты – это не он, - сказала РобоАнна.
- А кого ты любишь? - спросил РобоМарк. – Меня или его?
- Конечно, тебя, мой единственный, мой желанный, мой любимый! Я так тебя хочу, у меня просто в глазах темно, когда я слышу твой голос, - сказала РобоАнна.
- Я не в силах больше терпеть, - сказал РобоМарк. – А этот мудак пьет пиво с какими-то козлами… Я люблю тебя!
- Я сейчас кончу, - сказала РобоАнна. – А эта фригидная дура читает книжку!
- Что нам делать? – спросил РобоМарк.
- Давай их убьем! – шепнула РобоАнна.
- Ты что? – испугался РобоМарк. – Да и как мы сможем?
- Очень просто. Но не сразу. Дождемся грозы. Когда будет сильная гроза, я дам магнитный ориентир для молнии. И ты тоже. Раз – и всё.
- А потом? Кто нам зарядит батарейки?
- Глупенький, - засмеялась РобоАнна. – Мы ведь живем на сервере…
- Ты очень романтична, - сказал РобоМарк.
- Я ведь женщина! – сказала РобоАнна.
Он помолчал и добавил:
- Ты романтична, да. Но слишком жестока.
И больше не выходил на связь.

Так что Марку и Анне пришлось вернуться к нормальной, обычной мобильной связи. Но ненадолго. Потому что довольно скоро в их городе – в чудесном большом городе, с небоскребами в деловом квартале и черепичными крышами в историческом центре – стал распоряжаться какой-то Командир из Лахора. Метро и мобильники запретили как орудия сатаны. Хотя на самом деле метро просто сломалось, а чинить его было некому, и с мобильной связью – такая же история.
Однажды вечером Анна и Марк шли по улице.
- Жанна Д'Арк смогла? Может, и я бы смогла, - сказала она.
- Но где дофин Карл? – вздохнул Марк. – Нету… Как ты романтична, любимая.
- Я хочу их всех убить, - сказала она, показав на патрульную группу на автобусной остановке. – В клочья разорвать. Сама, своими руками.
- Ты очень жестока, чисто по-женски, – он улыбнулся, положил руку ей на плечо.
- А ты – приспособленец. Хуже предателя.
Она сбросила его руку, вдруг резко размотала платок и, схватившись за живот, побежала к патрулю.
- Слава Отцу и Сыну и Святому Духу! – крикнула она.
Офицер выстрелил в нее, но она успела взорвать себя, и шестерых солдат, и Марка заодно.

Сервер был в Канаде. Поэтому РобоМарк, узнав об этом случае, постучался к РобоАнне. Просто так, поделиться информацией. Но ему ответили, что пользователя с таким именем больше нет.
Тогда он подумал сорок секунд и сам себя стер.
Драгунский

casus belli

ДРУГ ВСЕГДА УСТУПИТЬ ГОТОВ

Стулин и Лоскутов очень любили виски. Этак взойти по вискарику.
И друг друга они тоже любили – нет, не подумайте чего-нибудь этакого, у них были жены и дети. В смысле, у каждого своя. То есть свои. У Стулина была Татьяна Михайловна, и две девочки, Лара и Лиза, а у Лоскутова – Роза Эриховна, мальчик Максим, девочка Эльза и еще одна – Раушан, в честь розыэриховной мамы, потому что она была казашка, а папа – немец. Папа жены Лоскутова, да.
Но это неважно. Они просто были старые друзья, работали в одной фирме, и очень часто встречались. И семьями, и вдвоем – особенно летом, когда жены и дети отправлялись на дачу или отдыхать по путевке, а Стулин и Лоскутов оставались на работе.
Тут они хорошо так вдаряли по вискарику. Бутылку ноль семь на двоих за вечер.
Хотя это было дороговато, конечно.
Но здоровье дороже.
Вот.

Один раз их послали в командировку. Куда-то в Европу, точно не помню. Вдвоем! На два дня! Они летели в самолете и предвкушали, как уже этим вечером взойдут по вискарику. Тем более что правильную закуску они везли с собой: сухофрукты и орехи.
Они очень волновались, что прилетят поздно, и там будут закрыты магазины. А в ресторане – слишком дорого. Тем более что им надо было не по сорок грамм, как наливают в ресторанах, на донышко, только понюхать – а на полном серьезе. Бутылка на двоих, я же говорил. Не ароматом наслаждаться, а именно что вдарить.
Хотя аромат тоже важен. Иначе бы они пили водку, и все дела.
Значит, они волновались о времени и о цене, но вдруг вспомнили про «дьюти фри», про круглосуточную дешевую торговлю в зоне прилета. Ура!
Поскольку они прилетели на две ночи, им нужно было купить две бутылки. На сегодня и на завтра. Сказано – сделано. Они купили две одинаковых бутылки – какой-то замечательный «сингл малт» двенадцатилетней выдержки с огромной добавочной скидкой, «35% off!». Просто даром.
Две бутылки они купили – платил каждый за себя – а потом Стулин взял пакет с обеими бутылками в одну руку, портфель в другую, и двинулся к зеленому коридору, а Лоскутов завозился – в соседнем киоске приглянулись ему духи для жены, тоже с хорошей скидкой. Но он их понюхал и все-таки решил не брать, и помчался догонять Стулина.

И видит: стоит Стулин, а перед ним на полу разбитая бутылка. Ее уже шваброй заметает уборщик. А вторую бутылку он засовывает в портфель. И говорит Лоскутову:
- Вот ведь черт! Пакет драный оказался. Твоя бутылка разбилась.
- Как это – моя? – не понял Лоскутов. – Они же одинаковые!
- Ну да, - сказал Стулин. – Но одну купил я, а другую – ты.
- Верно, - кивнул Лоскутов. – А ты уверен, что разбилась моя, а не твоя?
- Сто процентов, - сказал Стулин. – На твоей была этикетка сморщенная. Ты даже продавцу что-то такое сказал, а он сказал, что это последняя. Помнишь?
- Не помню, - сказал Лоскутов.
- А я точно помню, - сказал Стулин.
Они прошли от зоны прилета к поезду, который шел в город.
- И что теперь? – спросил Лоскутов.
- Приедем, заселимся, - весело сказал Стулин, - и взойдем по вискарику! Ух, хороша! – сказал он и потряс портфелем. Там забулькало. – Ыххх!
- А завтра купим вторую?
- Почему «купим»? – поднял брови Стулин. – Сегодня мы выпьем мою бутылку. А поскольку твоя разбилась…
- То есть, чтоб я покупал еще одну?!
- А как же иначе? Твоя же разбилась, к сожалению.
Лоскутов замолчал и молчал долго-долго. Но в поезде, когда уже подъезжали, вдруг громко сказал, чуть не крикнул:
- Ага! Вот оно что! Моя бутылка разбилась, да? А кто ее разбил? Кто разбил мою бутылку, спрашивается? Может быть, я? Ты и разбил!
- Там был пакет драный, - смутился Стулин.
- Неважно! Ты взял у меня мою бутылку, - чеканил Лоскутов. - И разбил. Значит, должен возместить. Отдать мне свою. Мы ее сегодня выпьем, а завтра…
- Чтоб я покупал еще одну бутылку?!
- А как же иначе?

Когда через восемь лет Лоскутов узнал, что его сын Максим серьезно влюбился в свою однокурсницу Лизу Стулину, он сказал ему:
- Через мой труп.
Драгунский

театр, конфеты и коньяк

КОМПАНЬОНЫ

Страсть, желание, нежность, не говоря уже о тьме в глазах и истоме в бедрах – эти чувства давно перестали посещать Сергея Петровича. Так давно, что он, бывало, по утрам, лежа в постели и наблюдая за утренним туалетом Анны Николаевны, - бывало, сомневался, что у него такие чувства вообще когда-то были.

Особенно в отношении Анны Николаевны.
У нее была большая попа, похожая на луну, которую Сергей Петрович в юном возрасте наблюдал в самодельный телескоп. Длинная картонная труба, он ее высовывал в форточку и смотрел на серый блин, покрытый мелкими рытвинами.
Как у Анны Николаевны обстоят дела с остальными прелестями, Сергей Петрович не знал. Уже лет двадцать не обращал внимания. Потому что утром она, встав с постели – спала она непременно голая – накидывала халат, стоя спиной к мужу, и начинала расчесываться. Вычески наматывала на палец. Иногда забывала их на подзеркальнике, если ей срочно надо было в сортир. Тогда Сергей Петрович, давясь от отвращения, брал эти пушистые шарики в ладонь и сам нес в сортир, навстречу выходившей оттуда Анне Николаевне. Она замечала это, но ничего не говорила.
Потому что Сергей Петрович ее раздражал. Своим висячим брюхом и тем, что сидел в сортире очень долго и очень громко. Пукал и тужился на весь дом. Спасибо, не забывал попшикать дезодорантом. Но что он всегда забывал, так это расправить свое мокрое полотенце на сушилке. Он его пихал комом. Годами, десятилетиями! «Такое бы упорство да на доброе дело», - думала Анна Николаевна. Примерно то же думал и Сергей Петрович, когда жена целыми вечерами болтала с дочерью. Сергей Петрович каждый раз говорил: «Передай привет», но Анна Николаевна никогда не могла сказать два слова – «Привет от папы». Загадка. Но он не пытался выяснить, почему. Они вообще мало разговаривали.
Секс у них бывал очень редко. Но бывал. Как-то вдруг случалось. Но никакого удовольствия. Потом оба принимали валокордин и вяло спорили, кто первый пойдет в душ.

Сергей Петрович часто дарил ей подарки: духи, шелковые косынки, или просто конфеты. Она тоже дарила ему галстуки и одеколон. Или коньяк.
По субботам они ходили в театр или на концерт. Анна Николаевна умела ярко и красиво нарядиться. Сергей Петрович одевался строго: темный костюм, сверкающие туфли. Они хорошо смотрелись рядом, когда отражались в зеркалах фойе.
А по воскресеньям принимали гостей. То дочку с другом, то сестру Анны Николаевны с мужем, взрослым сыном и его женой, то сослуживцев Сергея Петровича – профессоров Асатуряна и Ковалевского.

Однажды, выйдя от них, Асатурян сказал Ковалевскому:
- Какая все-таки милая семья!
- Да, - вздохнул Ковалевский и покосился на свою жену: она шла впереди и болтала с женой Асатуряна. И негромко добавил: - А мы давно уже… Фактически никто друг другу. Просто компаньоны.
- Не так уж плохо, - сказал Асатурян.
- Наверное, - сказал Ковалевский.
Драгунский

этнография и антропология

НАРОДНЫЕ ЛЕГЕНДЫ О ЛИЧНО ДОРОГОМ 

№ 1
Однажды Брежнев ехал по Кутузовскому проспекту. Как положено, кортежем: сначала машина ГАИ, дальше «Волга» с охраной, дальше две главные машины: «ЗИЛ» сопровождения - левее и на полкорпуса впереди, а за ним уже брежневский «ЗИЛ». Дальше вторая «Волга» с охраной, ну и сзади еще одна машина ГАИ.
Всего ничего, по нынешним-то временам.
Вот. Едут они, мчатся. В вдруг его «ЗИЛ» - ррраз! – и резко к тротуару.
Все остальные пронеслись мимо и потом задним ходом – вжжжых – обратно.
А Брежнев вышел из «ЗИЛа», зашел в гастроном, подошел к прилавку и спрашивает:
- Орехи у вас есть?
Продавец честно отвечает:
- Нет орехов, дорогой Леонид Ильич.

- Очень жаль, - сказал Брежнев.
Вышел из магазина, сел в машину и уехал.
С тех пор в этом магазине всегда были орехи. Грецкие, фундук и арахис. Вся Москва туда за орехами ездила.

№ 2
Брежнев жил вообще-то скромно. У него была обычная трехкомнатная квартира. Правда, в хорошем сталинском доме, на Кутузовском.
Но не совсем обычная. У него на кухне был третий кран. Там был такой секретный подземный водкопровод, от гастронома напротив. Кран с водкой. То есть горячая вода, холодная вода и водка. Зайдет он, бывало, на кухню, нальет себе полстаканчика, выпьет – и на работу. 

№ 3
Брежнев как умер?
Утром, как всегда, позвонил на работу, то есть в ЦК КПСС, сказал, что выезжает. Но ему плохо с сердцем стало. В общем, час его нет, два часа нет, три часа нет. Наконец, в ЦК КПСС хватились – где Леонид Ильич? Три часа назад сказал, что выезжает, а куда-то пропал. Стали ему звонить по телефону. А там никто не подходит.
Приехали к нему на квартиру. Звонят в дверь, никто не открывает. Ну, позвали милицию, сломали дверь, а он там на полу лежит, мертвый.

Драгунский

друзья давно не виделись

ЭКСПЕРТИЗА

Петров приехал к Сидорову на дачу. Поднялись на второй этаж, в кабинет.
Сидоров разлил вино. Подняли бокалы, пригубили.
- А ничего! - сказал Сидоров. – Я еще в прошлом году купил. «Шато де Бродель», девяносто шестого года.
- Да, неплохо, - сказал Петров. – Вот приедешь ко мне, я тебе дам настоящий «Шато де Бродель», восемьдесят девятого.
Помолчали. Сидоров допил вино и посмотрел на часы.
- «Омега»? – спросил Петров.
- Да, - сказал Сидоров. – Решил себя побаловать, на старости лет.
- Хорошие часики, - сказал Петров. – Но на грани ширпотреба. Настоящий бренд – это «Одмар» или «ЛеКультр».
- Мне плевать на бренды, - пожал плечами Сидоров.
- А если плевать на бренды, - оживился Петров, - тогда купи наш «Союз»! Машина не хуже «Брейтлинга»! Да лучше, клянусь! А стоят вдесятеро меньше.
- Пить будешь? – спросил  Сидоров.
- Самую чуточку, - сказал Петров. – Ага, спасибо. Ну, как ты, вообще? Светскую жизнь ведешь? В театры ходишь? Новинки читаешь?
- Веду, - сказал Сидоров. – Вот вчера, например, был на приеме в Нобелевском фонде. Да, а тебя почему не было? Там вся Москва была.
- Ужин у британского посла, - развел руками Петров. – В узком кругу.
- А в пятницу мы с Машей в Большом были. Балет Ксенакиса «Медея».
- Ага, - сказал Петров. – Видел, видел. В прошлом году.
- Ты, наверное, путаешь. Это же премьера.
- В театре Ковент-Гарден, - объяснил Петров.
Помолчали.
- Что посоветуешь полистать? – спросил Петров.
- Если из интеллектуального, - сказал Сидоров, - то роман Джонатана Литтела. «Благодетельницы». Про войну, глазами раскаявшегося эсэсовца-педераста. Отрывки были в Иностранке. Хорошая вещь. Но очень сложная.
- Ударение на «э», - сказал Петров. – Литтэ́л. Он француз с английской фамилией. Я читал. В подлиннике.
- Коля, - сказал Сидоров. – А вот у тебя, например, пистолет есть?
- Есть, - сказал Петров.
- Какой?
- «Глок», разумеется, - пожал плечами Петров.
- А у меня «Стечкин», - сказал Сидоров, встал, подошел к письменному столу, выдвинул ящик, достал пистолет и застрелил Петрова.

Драгунский

этнография и антропология

ИЗ ЭНГЕЛЬГАРДТА. 2

Про семью и любовь
– Василий вчера Ефёрову жену Хворосью избил чуть не до смерти.

– За что?

– Да за Петра. Мужики в деревне давно уже замечают, что Петр (Петр, крестьянин из чужой деревни, работает у нас на мельнице) за Хворосьей ходит. Хотели все подловить, да не удавалось, а сегодня поймали.

– Да Василью-то что?

– Как что? Да ведь он давно с Хворосьей живет, а она теперь Петра прихватила. Под вечер Василий подкараулил Хворосью, как та по воду пошла, выскочил из-за угла с поленом, да и ну ее возить; уж он ее бил, бил, смертным боем бил. Если бы бабы не услыхали, до смерти убил бы. Замертво домой принесли, почернела даже вся. Теперь на печке лежит, повернуться не может.

– Чем же кончилось?

– Сегодня мир собирался к Ефёру. Судили. Присудили, чтобы Василий Ефёру десять рублей заплатил, работницу к Ефёру поставил, пока Хворосья оправится, а миру за суд полведра водки. При мне и водку выпили.

– А что ж Хворосья?

– Ничего, на печке лежит, охает.


Примечания
1. Схема событий: Ефёр и Хворосья – муж и жена. У Хворосьи любовник Василий. Но она вдобавок стала жить с Петром. Поскольку Петр – из чужой деревни, все мужики его выслеживали. (Мужики смотрят за бабами своей деревни, чтобы не баловались с чужими ребятами; со своими однодеревенцами ничего – это дело мужа, а с чужими – не смей. – вставной комментарий Энгельгардта.) Поскольку Василий сильно избил Хворосью, «мiръ» присудил ему предоставить Ефёру работницу, пока Хворосья выздоровеет.
2. Имя Хворосья – Ефросинья, Euphrosyne (радость). Имя Ефёр – Евфер, Eutheros (удачливый охотник).
3. Полведра – 6 литров.

Драгунский

мужской разговор о любви

ПОЧТИ РОДСТВЕННИКИ

- Как дела? Давно ты мне не звонил, - сказал Савельев.
- Да как-то не пойми как, - сказал Мишин. - Вот я женился тут.
- Ну, поздравляю! - сказал Савельев
- Да не с чем так особенно, - сказал Мишин.
- А что так? - удивился Савельев
- Она злая и некрасивая, - признался Мишин.
- Что ж ты женился тогда?
- Да вот получилось. Какое-то, понимаешь, влеченье, род недуга.
- Ха, - сказал Савельев. - А раз так, зачем жалуешься?
- Я не жалуюсь, а правду говорю, - сказал Мишин. - Зачем мне от друга скрывать? Тем более что я уже развелся.
- Ну, поздравляю! - сказал Савельев. - Теперь-то можно поздравить?
- Нельзя, - сказал Мишин.
- Почему?
- Потому что я без нее скучаю. Слушай, Савельич, я тебе зачем звоню. Ты приезжай ко мне, посидим, выпьем. У меня виски есть сингл малт, двенадцать лет выдержки, название не прочитаешь. С лосем на обложке. Литровая бутыль. Бывшая жена подарила. Прямо вот сейчас приезжай.
- Сейчас не могу, - огорчился Савельев. - У меня сегодня свадьба, я женюсь, я тебе просто не успел сказать.
- Ну, поздравляю! - сказал Мишин.
- Да так не с чем особенно, если честно, - сказал Савельев.
- Да ну? - удивился Мишин.
- Понимаешь, есть проблемы. С характером. Ну и внешние данные тоже.
- Ха! - засмеялся Мишин. - А может это одна и та же?
- Ты что? - испугался Савельев.
- А то! Может, мы теперь почти что родственники! - обрадовался Мишин.
- Я у нее в паспорте погляжу, - сказал Савельев, подумавши чуть-чуть. - Если там твоя фамилия, все! Этой свадьбе не бывать! Приеду к тебе виски пить.
- Не выйдет, - сказал Мишин. - С паспортом не выйдет. Мы с ней жили в гражданском браке. Совместное хозяйство вели, но не расписывались. Правильно сделали, кстати. Раз, и разбежались.
- Да брат, - протянул Савельев. - Огорчил ты меня. Тем более в такой день.
- Ну, ладно тебе! - сказал Мишин. - Что это мы с тобой, в самом деле. Да мало ли на свете злых и некрасивых баб?
- Нет, - сказал Савельев твердо. - Она одна такая.
- Да, - сказал Мишин и вздохнул. - Это верно.
Драгунский

скоро Святки по старому стилю

СУДЬБА

Надоело рассказывать о людях несчастных, с несложившейся судьбой; о людях, живущих в бесплодном биении о неприступные твердыни жизни.
Давайте-ка лучше обратим взор на людей удачливых и дерзких, которые приручили судьбу. Позвали ее к себе, и она приехала, хлопнув автомобильной дверцей внизу, стукнув дверью парадного и звякнув лифтом, и вот звонок в дверь, судьба идет, она скидывает в прихожей свой песцовый жакет - о, полярное сияние судьбы! - и, окруженная тающим облачком мороза, входит и садится в кресло.
Она ищет в сумочке сигареты, и выкладывает на стол тугой кошелек с торчащими золотыми кредитками и пропусками в элитарные клубы, и целую гирлянду ключей: от квартиры и дачи, и еще от дома одной подруги-латышки, она сейчас в Америке надолго, у нее небольшой двухэтажный особняк на рижском взморье.
Вот она находит сигареты, я такой марки не знаю, плоские и длинные, без фильтра, в жестяной коробочке с вензелями.
Окутав медовым курением дом, она сидит, без стыда и кокетства выставив сладкие колени и нежные икры, наполовину прикрытые лайковыми голенищами коротких сапог, и я верю, что человек сильный и смелый имеет право на такую судьбу.
Да, но нужно на стол что-нибудь поставить. Полбутылки коньяку, апельсин, конфеты.
Она смеется. Вообще-то сегодня она не успела пообедать. Мы идем на кухню.
Ест она с аппетитом, нежные желваки ходят по ее пушистым вискам, и я наливаю ей четвертую рюмку.
Она глядит на меня ласково и печально, и вдруг встает и шагает к двери, мне страшно, что судьба опять уйдет от меня, ускользнет, насмеется, но я заступаю ей дорогу, я беру судьбу в свои руки, за плечи, за талию, я никуда ее не отпущу, и она, прижавшись ко мне, щекотно шепчет прямо в ухо, что ей... ну, в общем, на секундочку, на одну секундочку...
Да, да. Я слышу шипение душа и журчанье воды. Бегу в комнату, быстро стелю постель, гашу верхний свет и включаю настольную лампу, отвернув ее к стене для полумрака. А на столе, верным знаком присутствия судьбы, лежат ее кошельки, визитницы и волшебные связки ключей.
В ванной все еще журчит вода. Я возвращаюсь на кухню, сажусь на табурет, и злюсь, что так долго. Неблагодарный! Сколько лет ты ждал своей судьбы, ждал трепетания ее мощных крыл над своей головой, и вот теперь не можешь подождать еще полминуты?
Через полминуты приоткрывается дверь ванной. Она просит чуточку не выходить из кухни и пробегает в комнату.
В ванной на никелированных трубах сушатся ее трусики и колготки. Сапоги стоят в углу, чтобы брызги не долетели. Умываюсь. Потом иду к ней.
Настольная лампа все так же горит, повернутая к стене, но нет на столе ни парижской сумочки, ни ключей — ничего нет, а есть только пластиковый пакет, а в этом пакете общая тетрадка, учебник английского, пачка "Житан" и зажигалка.
А она - спит. Спит, положив ручки под щечку, отяжелев от полной тарелки макарон с сыром, разморившись от коньяка, распарившись от горячего душа. Спит, дыша глубоко и чисто, и радужный пузырек в уголке ее улыбчивых губ возникает и лопается на вдохе.
Судьба моя, это ты?