Category: недвижимость

Category was added automatically. Read all entries about "недвижимость".

Драгунский

sub specie aeternitatis

НЕЗЫБЛЕМОСТЬ

Вчера оказался на Покровке, около дома 29, где прожил пять лет, с 1952-го по 1956-й. А может быть, с 1951-го; уже не у кого спросить, уточнить.
Подъезд наш выходил на улицу, а квартира была – когда-то давным-давно была – самая что ни на есть роскошная: единственная в бельэтаже. Входишь в парадный подъезд, поднимаешься один марш по пологой каменной лестнице – и на просторной площадке прямо на тебя смотрит двустворчатая, тоже очень парадная дверь в квартиру.
Правда, утыканная звонками с фамилиями жильцов и увешанная почтовыми ящиками. На ящики, по тогдашней привычке, были наклеены названия журналов и газет. Чтоб облегчить задачу почтальону. То есть это была классическая московская коммуналка, я о ней уже рассказывал.
Хотелось, конечно, посмотреть хотя бы на эту дверь.
Но подъезд был закрыт на кодовый замок, разумеется.
Я подумал, что эту квартиру, да и все квартиры в этом доме, давно уже переделали обратно в великолепные апартаменты. Так случилось во многих домах в округе – и Армянском переулке, и в Кривоколенном; в общем, я решил, что и здесь сделали так же, и в темноватой двухоконной комнате моей бабушки теперь чья-то спальня. Или библиотека-гостиная-курительная.
Вот.
И я зашел во двор посмотреть на наши окна.
Боже! Старые, растрескавшиеся рамы. Кособокие форточки. Нелепые занавески. На подоконниках цветочные горшки вперемешку с картонными коробками. А соседнее окно, где жила богомольная тетка Февронья Федоровна, и вовсе разбито и заколочено фанерой.
Значит, там все еще коммуналка. Беднее нашей, судя по окнам.
Есть что-то вечное в линялых занавесках
Есть что-то бесконечное в немытых окнах
Есть что-то запредельное в цветах горшечных
Глядящих сверху на щербатый двор
И бывшего жильца.

Драгунский

на свободу с чистой совестью

СИЛЬНАЯ ЖЕНЩИНА

Виктор Иванович заново учился принимать ванну и душ. Он взбивал пену, погружался в нее, разгонял пузыри и фыркал, потом становился под теплый щекотный дождик, потом вылезал на кафельный пол, кутался в махровую простыню и шлепал в комнату. Подходил к окну, смотрел на Манеж и кремлевскую стену.
Была осень 1956 года. Он отсидел всего десять лет из выданных двадцати пяти. Ему выплатили много денег. Дали новую звезду, за высидку лет, как он пошутил в уме. Дали квартиру в новом доме на Ленинском проспекте, но там еще работали маляры, так что пока он жил в гостинице "Москва". Ходил обедать и ужинать в ресторан, приучаясь пользоваться вилкой и ножом, чайной ложечкой и лопаткой для рыбы.
А потом, воскресным утром, надел только что пошитый мундир с золотыми погонами и широким галуном, взял такси и поехал на Большую Черкизовскую. К себе.
Но на всякий случай позвонил из автомата напротив.
Она тут же взяла трубку. Как будто ждала.
- Нина, - сказал он. - Это Витя.
- Сейчас, - сказала она. Он слышал в трубку, как она прошла к двери, плотно ее закрыла и снова вернулась к телефону. - Да, здравствуй.
- Нина, мне вернули честь и свободу. Я здесь. У дома.
- Ах, как торжественно звучит, - тихим низким голосом сказала она. - Один раз ты уже сломал мою жизнь, вот этими разговорами, про победу и свободу. Оставил беременную, нищую, жену врага народа. Не смей ломать мне жизнь еще раз.
- Нина, - сказал он, - кто у нас родился?
- У меня родился сын, - сказала она. - У нас с мужем растет сын.
- Нина, я хочу его увидеть, я умоляю тебя...
- Хорошо, - сказала она, помолчав и подумав. - Зайдешь через пять минут. По часам, понял? На две минуты. Но дай мне честное слово.
- Честное слово офицера, - сказал он.
- Через пять минут, понял? - и повесила трубку.
Из подъезда вышел человек в наспех надетом плаще. Сел на лавочку у подъезда, развернул газету и стал читать.
На лестнице почти не пахло кошками, хотя какая-то Мурка мягко шла по щербатым ступенькам.
Дверь была недавно покрашена. Номерок сменили.
Он позвонил. Послышался детский топот. Десятилетний мальчик отворил и закричал:
- Мама, к нам генерал пришел!
- Вам кого, товарищ генерал? - спросила Нина, выйдя в прихожую.
Она была очень красива, особой красотой много переживших, но не сдавшихся женщин. Мать семейства. Хозяйка дома. Ценный специалист на работе. И возлюбленная вон того гражданина, который сейчас сидит на лавочке и читает газету.
- Простите, - забормотал Виктор Иванович, не сводя глаз с мальчика и придумывая какую-то ерунду: - А, простите, полковник Перфилов здесь проживает?
- Нет, - сказала Нина. - Вы ошиблись адресом.
- Да, наверное, - сказал Виктор Иванович и нагнулся к мальчику. - Как тебя звать?
- Коля.
- До свиданья, Коля! Дай пять! Расти большой. Извините.

Рассказав мне эту историю, Виктор Иванович добавил:
- Сильная женщина. Настоящая. Другая бы что-то переиграла, наверное. Все-таки генерал-лейтенант, крупная должность в Генштабе, квартира в новом доме.
- Откуда ей было знать про должность и квартиру? - сказал я.
- Я ей потом звонил пару раз, - сказал Виктор Иванович.
Драгунский

этнография и антропология

КРАСНЫЙ КОНВЕРТ

Я стал миллионером сразу, как приехал в Америку. Вернее, не сразу, а недели через полторы. Не совсем миллионером, а кандидатом.
Но по порядку. Я приехал, снял квартиру, через несколько дней зарегистрировал телефонный номер. И довольно скоро нашел в почтовом ящике конверт.
Он был с целлофановым окошечком. Оттуда выглядывали жирные буквы:
"Denis Dragunsky! Congratulations! You are a millionaire!"
В письме было сказано, что компьютер выбрал меня из сотен тысяч телефонных абонентов. И назначил мне выигрыш в 10.000.000 долларов. То есть я стал настоящим миллионером. Потому что один-два миллиона - это несерьезно. Налоги, подарки родственникам, то да се... Десять - другое дело.
Правда, я еще был неокончательным миллионером. Оставался всего один шаг. Принять участие в розыгрыше главного приза. Для этого нужна была самая малость: подписаться на два печатных органа из приложенного списка.
Я тогда не знал, что такое junk mail, то есть спам. Не знал, что нормальные люди кидают такие послания в мусорный бак, не читая. Поэтому я подписался на Washington Post и на Time Magazine. И не жалею. Подписка, кстати, была очень дешевая.
Я уж совсем забыл про это, как вдруг через полгода мне приходит новое письмо.
Там написано: "Денис Драгунский! Вы выиграли!"
И ни слова больше. Интересные дела.
Еще через неделю новое письмо: "Денис Драгунский! Ждите красный конверт!"
Ого, - думаю. Вот это да!
Дней через десять красный конверт приходит. Открываю.
"Денис Драгунский! Поздравляем Вас! В дополнительном утешительном туре Вы выиграли великолепный искусственный бриллиант ценой в 250 долларов! Согласны ли Вы принять выигрыш?"
Согласен, - отвечаю. Тем более что там приложена открытка для ответа.
Приходит новое письмо:
"Дорогой победитель! Фирма-партнер поставляет нам искусственные бриллианты только в виде готовых перстней. Оправа для Вашего выигрыша стоит 400 долларов. Переведите нам эту сумму, и станьте владельцем перстня ценой в 650 долларов. Таким образом, 250 долларов - Ваш чистый выигрыш!
P.S. Вы вправе потребовать камень без оправы. Мы готовы специально для Вас распилить готовый перстень и извлечь Ваш выигрыш. Стоимость этой дополнительной услуги - 250 долларов".
Вот и вся история.
Газету и журнал, однако, целый год читал с удовольствием и пользой.
Драгунский

бедный мальчик и добрая бабушка

ФУНТИК

 

Моя бабушка (папина) называла свернутый конусом бумажный кулек словом "фунтик". В такие фунтики в булочных отвешивали конфеты или печенье, когда немного, до полукилограмма. То есть тот самый вес.

 

В воспитательных рассказах бабушки часто встречался некий "бедный мальчик". Бедный в смысле нищий. Например, как бабушка, купившая в булочной пряников, увидела на крыльце замерзшего бедного мальчика, который просил хлебца (о боже! какая литературщина! но как я был разжалоблен и испуган!), и как она развернула фунтик и дала ему пряничка. И как он, бедный и голодный, благодарил.

 

О, знаменитая поговорка тех лет: "другие дети не имеют то, что ты имеешь". Чаще всего это была неправда - ну, что я такого имел в пять-семь лет? Жил в коммуналке с папой и мамой, бабушкой и няней в одной комнате? А потом - в другой коммуналке - только с папой и мамой.

 

Однако же я верил, и очень жалел бедного мальчика. И странное дело! Я никогда не голодал, и даже, если можно так выразиться, не недоедал. Не было такого в моей жизни. Но всегда – и поныне – с огромным трудом и некоей даже душевной мукой выкидываю еду в помойку. И буквально до самого последнего времени, выбрасывая зачерствевший хлеб или заветрившийся в дальнем углу холодильника какой-то мясной недоедок, я думал:

"Вот ведь, а лет этак через пять, сидя на чемоданчике, в толпе беженцев, уже который день ожидая поезда на Ростов, каждый такой выброшенный кусочек по три раза вспомню..."

 

А может, ничего странного.

Помню, как бабушка мазала мне масло на хлеб. Тоненько, так что хлебные поры видны. Конечно, это было правильно – зачем ребенку маслом обжираться? Чтоб потом дразнили "жиртрестом"?

Но папа говорил:

- Ты что так мало масла мажешь? Что, разве Сталинград пал? Не бойся, не скупись. Сталинград выстоял!

 

Мне было пять лет. 1956 год. Сталинградская битва тогда была ближе, чем сейчас - путч 1991 года. Такие дела.

Драгунский

воспитание чувств

РУБЛИК

 

Однажды пришел точильщик в наше парадное. То есть оно было "черное", а не парадное. В этом доме у квартир был парадный ход с улицы - и черный со двора, ведущий на лестницу без лифта. Туда выходили двери кухонь маршальско-министерских квартир.

У нашей коммуналки был только черный ход, разумеется.

Домработницы притащили ножи. Я стоял и смотрел на искры, снопом бегущие из-под лезвия, которое звенело, касаясь вертящегося круглого камня.

 

Домработница тети Кати Фурцевой куда-то задевалась. Точильщик был хромой. Он попросил меня отнести ножи на четвертый этаж. Сказал цену - девять рублей. Я взбежал наверх, постучал. Открыла сама тетя Катя, в красивом домашнем платье. Она улыбнулась и дала мне десятку. Я побежал вниз и отдал деньги точильщику. Он дал мне рубль сдачи.

Я помчался назад, затарабанил в дверь, и протянул тете Кате рубль:

- Вот сдача!

Она сказала:

- Ну, что ты, мальчик! Возьми рублик себе!

- Зачем? - растерянно спросил я.

- Ну... - задумалась тетя Катя. - Ну, положи в копилочку.

Именно так она сказала. И закрыла дверь.

У меня не было копилочки. Но я пошел вниз, размахивая рублем, ибо тогда (до реформы 1961 года) он был размером в небольшую салфетку. Особенно по сравнению с пятилетним мальчиком, то есть со мной.

 

У дверей нашей квартиры я наткнулся на маму. Она спросила, откуда у меня рубль. Я рассказал. Она забрала у меня рубль, крепко схватила за руку и поволокла наверх. Она постучала, дверь открылась, мама сунула рубль тете Кате Фурцевой и сказала что-то вроде того, что мы не нуждаемся в подачках.

Тетя Катя взяла рубль и что-то сказала вроде того, что не хотела обидеть.

 

Мама повернулась и пошагала вниз.

Я понял, что произошло что-то очень важное для меня лично. Мы к этому случаю никогда не возвращались. Даже папе не рассказали – не сговариваясь. Все было ясно. И очень полезно.
Драгунский

Денис Драгунский. Чума на все ваши таунхаусы

 

Господа, вы… вы… вы… (плачет)

 

Странная статья Валерия Панюшкина в «Ежедневном Журнале», 15 октября, про нашистов, которые жгли книги Немцова.

Все верно, нравственно и страстно. Нельзя! Жечь! Книги!

Тот, кто этого не понимает… в общем, сами понимаете.

Правильная статья. Волнует и вздымает.

Особенно в конце.

Цитата:

«Я даже допускаю, что вы не путинюгенд, а провокаторы, нарочно подосланные эспээсовской пиар-командой. Это не важно! Кем бы вы ни были, будьте вы прокляты!»

Вот тут запятая.

Нельзя поджигать Рейхстаг! Я даже допускаю, что это был не Геринг, а Димитров! Чума на оба ваши дома!

Забавно звучит, правда?

Выходит, нет в мире виноватых.

И правых, получается, тоже нет.

А что же есть-то?

Пиар! Всемогущий, вездесущий, неотвратимый и необъятный.

Что же остается-то?

Хныкнуть, как та героиня фильма «Раба любви»:

 

- Господа! Вы звери, господа…