Category: образование

Category was added automatically. Read all entries about "образование".

Драгунский

l'éducation sentimentale

ДУШ

- Только надо, чтоб номер был с ванной, а не с душевой кабиной, - сказала одна моя знакомая. Разговор был о ее приезде в Москву из-за границы, где она жила последние годы. На пару недель, поэтому речь шла о гостинице.
- Обязательно? – спросил я.
- Обязательно, - она отпила вино из бокала. – Никогда не принимаю душ. Только ванна. Без вариантов.
- Строго!
- Рассказать, почему? – она отхлебнула еще. Я кивнул. – Страшная история, вообще-то. Жалостная! Но мужикам полезно поплакать. Так вот. Было мне двенадцать лет… Двенадцать лет, ты понимаешь?
Мне стало неприятно. Но что поделаешь, сам нарвался с вопросами. Теперь, значит, придется слушать, как ее соблазняли или насиловали в двенадцать лет.
Но нет.
- Мама моя очень правильно меня воспитывала, - сказала она. – Особенно в смысле заботы о себе. В смысле чистоты и порядка. Чтоб все было стираное и наглаженное. От носочков до пионерского галстука. Воротнички кружевные, платочки носовые, о трусах и майке и не говорю. Чтоб голова была мытая, и ногти чистые. И каждое утро – душ. И вот один раз я чуточку проспала, немножко завозилась с тетрадками, там нужно было буквально один примерчик дорешать… в общем, я пропустила душ. Просто лицо сполоснула, быстро съела бутерброд с сыром, надела форму, повязала галстук, рожу перед зеркалом скорчила, нос наморщила, я всегда перед выходом так делала, вот так!
Она смешно и мило наморщила переносицу, так что я потянулся к ней и сделал вид, что чмокаю её прямо туда, в это чудесное местечко между носом и бровями. Я ведь её еще школьницей помнил.
- Да отвяжись ты! – она меня отпихнула довольно сильно и, как мне показалось, зло.
- Да ты что! – возмутился я. – С ума сошла?
- Ну, извини! – она перевела дыхание, допила свой бокал, протянула мне, чтоб я подлил ей вина. – Плесни чуточку. Прости. Вот. Был уже май месяц, тепло, я уже ходила без куртки. Взяла портфель, и уже пошла к дверям, как вдруг из своей комнаты выскочила мама. Она меня со второго класса не провожала в школу, она говорила, что приучает меня к самостоятельности. Мама выскочила и как заорет: «Душ принимала?» Наверное, она всё слышала. То есть она не слышала, как я в душе плескаюсь, и вот подстерегла. Настигла. «Душ принимала?!». «Ой, мамочка, прости, я завозилась, я не успела, я как из школы приду, сразу в душ пойду», ну и все такое. А она меня схватила за руку – железная была у нее рука, я только тогда почувствовала. Потащила в ванную. У меня в руке портфель, я в ботинках. Она портфель у меня выдрала, схватила меня в охапку, прямо в школьной формк ботинках поставила в ванну и пустила душ. Я так охуела, что даже пикнуть не смогла, стояла, не шевелясь. Остолбенела, окаменела. Даже заплакать не успела. Мама меня из ванны вытащила, с меня вода течет, она мне в руку портфель и поволокла к двери. «Теперь, - говорит, - запомнишь, что от душа никаких отговорок не бывает!» И вытолкала меня за дверь. Ну, я немножко постояла в подъезде, пока вода стечет. Пошла в школу. Побежала, чтоб скорей просохнуть. В школе сказала, что меня только что поливальная машина облила. Так со смехом сказала. Ну, все посмеялись, вот и всё…
- Не простыла?
- Нет.
- Ну и слава богу, - сказал я. - А что мама?
- Да ничего мама. Я ей вечером сказала: «Мамочка, а можно я лучше буду в ванне мыться, а не в душе?» «Да пожалуйста. Только вставать будешь на пятнадцать минут раньше. Пока воду нальешь, пока сольешь, пока ванну сполоснешь. Ну и ложиться тоже, не в десять, а без четверти». «Хорошо, мамочка».

Хотя ничего хорошего. Моя знакомая сильно пила, а потом, уже в немолодом возрасте, покончила с собой.
История ужасная, но, увы, подлинная.
Драгунский

ваши пальцы пахнут ладаном

ДЮСИК


Вера Сергеевна, наша соседка по коммунальной квартире, портниха, рассказала моей маме, а мама рассказала мне.


Разговор у них был сначала о фасонах, о платьях, потом о летних перчатках: были такие – тонкие, с мушками и рюшечками. Тогда, в середине пятидесятых, был такой стиль: легкое, можно даже цветастое платье, белые туфельки, маленькая шляпка, и в завершение всего – белые полупрозрачные перчатки.
- Красиво! – вздохнула Вера Сергеевна, описав этот наряд.
- А как ручки целовать даме, если она в перчатках? – спросила моя мама.
- А вам часто ручки целуют? – возразила Вера Сергеевна.
- Ну… - засмеялась мама. – Бывает, бывает!


- У меня был один такой Дюсик, - вдруг сказала Вера Сергеевна. – Еще до войны. Муж, вы не думайте. Настоящий, законный. Но моложе. Мне двадцать шесть было, а ему двадцать один. Я уже работала в ателье, а он студент был. Пришел мамину кофту ушить, чтоб ему было вроде тужурочки. Бедно жили. Ну, слово за слово, кино, свидание, Верочка то, Верочка сё…
- Ручки целовал? – спросила мама.
- Да что вы! Тогда и моды такой не было. Расписались, стали жить, у меня, вот прямо в этой комнате, вы-то не помните, вы тогда еще маленькие были… Тем более что недолго.
- Почему?
- Сначала хорошо жили. А потом стал поздно домой приходить. Ну, понятно - студент института! Семинары, какие-то отработки, с друзьями готовятся к экзаменам и все такое. Я спокойно относилась, потому что сама сидела до ночи в ателье, нам директор разрешала левые заказы, за половину. В общем, жили как-то. А потом смотрю, от него духами попахивает. Скандалить не стала. Выследила. Потихонечку за ним пошла, топ-топ, трамвай, два переулка налево – приехали. Большой такой дом. Он в подъезд, я за ним. Он на лифте, я туфли в руки, и бегом наверх. За два марша остановилась, потом еще выше. Вижу из-под перил - он в дверь звонит, ему открывают, он туда, и всё. Стою жду. Чего жду, сама не знаю. Полчаса жду, час, и такое меня зло взяло! Звоню в дверь со всей силы. Открывает какая-то дамочка, но скорей всего – прислуга. «Вам кого?» Я сразу басом: «Гражданин Лихоборский Модест Васильевич здесь находится?» Она так вежливо: «Проходите-проходите, пожалуйста-пожалуйста». Точно, прислуга. Ведет меня по коридору, квартира отдельная, большая. Красота – не описать. Стены лиловые, картины в золотых рамах, даже в коридоре две люстры – хрустальные. Вхожу в комнату. Там прямо как в кино про старину. «Поэт и царь» смотрели?
- Смотрела, - сказала мама.
- Вот! – сказала Вера Сергеевна. – Кресла, подсвечники, статуи всякие по углам. Не очень большие, но всё-таки, - она показала рукой. – На столе коньяк и всякие закуски. А на диване - мой Дюсик. И больше никого. Я кричу, опять же басом: «Дюсик! А ну домой! Кому сказано!» И вдруг из другой двери выбегает какой-то совсем пожилой мужчина. Почти старик. В плюшевом халате. Смотрит на меня, глазами хлопает. А я как заведенная: «Дюсик! Вставай! Домой пора!». Старик ко мне подбегает, становится на колени и чуть не плачет: «Верочка! Вас же Вера зовут, да? Верочка, умоляю, не отнимайте у меня Дюсика! Это моя последняя радость!» Я тоже глазами захлопала. Через две секунды все поняла. Засмеялась, как в кино: «Ха-ха-ха-ха! Берите себе! Кушайте на здоровье! Ха-ха-ха-ха!».
- И что?
- Он стоит на коленях, руки мне целует. «Спасибо, Верочка, спасибо, деточка!»


- Прямо с ума сойти, - сказала мама.
- Вот и я говорю, - сказала Вера Сергеевна. – Так что мне тоже мужчина ручки целовал.

Драгунский

сюжет техно-триллера

АГАФАНГЕЛ

В школе, измученной педофильскими скандалами, приобретают новейшего учителя-робота, который неотличим от живого человека. Он приглашает учениц на дополнительные занятия. В классе постоянно работают четыре скрытые видеокамеры. На записях видно, как ученицы и учитель (о котором они не знают, что он робот) занимаются алгеброй, находясь по разные стороны стола, не менее чем в метре друг от друга.
Через полгода в газету приходит жалоба от учениц - что, дескать, учитель их трогал, тискал, гладил А также предлагал непристойное.
Еще через месяц приходит письмо от робота-учителя - что, дескать, ученицы его соблазняли: задирали юбки, расстегивали кофточки, а также предлагали непристойное.
Директор школы в смятении - на камерах-то всё не так!

Журналист Агафангел Чистотелов выясняет, что камеры отключались и запись перемонтировалась. Но откуда у учителя-робота доступ к камерам? Агафангел встречается с ученицами, они пытаются его соблазнить - он, слабый человек, поддаётся - и во время грандиозного группового секса узнаёт, что они тоже роботы. Следующего поколения, поэтому им перемонтировать цифровые видеозаписи - как два байта переслать.
Агафангел бежит в газету, чтобы опубликовать эту сенсацию, но роботы-ученицы ловят его по дороге, извлекают из него диск и переформатируют его (ведь он - тоже робот, но не очень продвинутый, поэтому-то он об этом забыл). Они превращают его из интеллектуала в простака. Агафангела увольняют из газеты по причине потери квалификации - не может написать простейшую заметку.
Он устраивается охранником в супермаркет.

Там его случайно встречает директор школы, приглашает домой, инсталлирует новейшие программы и предлагает разоблачить и наказать обидчиц и доносчиц.
Директор и Агафангел спрашивают робота-учителя - что же там было на самом деле?
- Это ваше хваленое "самое дело", - насмешливо и элегантно отвечает робот-учитель, - это не более чем старинная эпистемологическая фикция.
- Сам мудак! - отвечает Агафангел и разбивает учителю голову вместе с диском.
- Вы погубили единственного свидетеля! - директор разгневан.
- Простите, эмоции взяли верх... - смущается Агафангел.
- Скажи, парень, - спрашивает директор. - Ну а на самом-то деле эти девочки как? Ну, признайся?
- Вам не понять... - вздыхает Агафангел. - Откуда вам знать всю сладость прикосновения металла к пластику... Вы же человек...
- Я? - хохочет директор и расстегивает рубашку.
Там стальная крышка с гнездами для флешек.
Liberte

красота - это страшная сила

ЖЕНА, ПРОФЕССОР И ЕГО ЖЕНА

- Ну и чем вы там занимались до поздней ночи? – небрежно спросил Миша, выйдя в коридор.

- Второй главой, - так же небрежно ответила Соня, пожав плечами, усевшись на табурет и расшнуровывая ботиночки.

Миша заметил, как она пожимает плечами, и понял, что она поняла, что он недоволен. Он правда был недоволен. Без четверти двенадцать!

Вдобавок ему вдруг показалось, что в семь вечера, когда она уходила из дому, ботинки были зашнурованы не так. Шнурки шли другим крестиком, и бантики были длиннее.

- Ты переобувалась? Там? – спросил он.

- Где? – спросила она.

- А где ты была?

- А где я была? – она подняла брови еще выше и засмеялась. Потом нахмурилась. Хмыкнула. Но решила не ссориться, снова улыбнулась и сказала: – Конечно, переобувалась. Он мне дает тапочки. У меня там даже свои тапочки появились. Аспирантские тапки!

- Кто – он?

- Ты что? Алексей Сергеевич, проф Никифоров, мой научник!

Соня дописывала диссертацию, вносила в нее последние поправки под присмотром своего научного руководителя, и уже четвертый вечер подряд проводила у него. Миша это прекрасно знал. Но сказал:

- Дай мне его адрес.

- С ума сошел? – сказала Соня. – Да пожалуйста! – Раскрыла портфель, выдрала листок, написала, протянула ему. – А зачем? Будешь меня на машине встречать?

- А хотя бы. Почему нет? Ты же моя любимая жена, и едешь на метро, а ленивый и тупой муж сидит на диване перед телеком, а машина стоит у подъезда, неправильно ведь? А теперь будет правильно, - и он обнял ее и поцеловал.

Они долго так целовались и обнимались, стоя у вешалки. Наконец Соня застонала:

- Ну, сейчас… Дай хоть пальто снять…

- Извини, - вдруг сказал Миша и разжал объятия; ему вдруг показалось, что она целует и тащит его в постель, чтоб что-то скрыть. Он даже вздрогнул. К желанию и злости примешалась брезгливость. – Извини, мне тут надо на пару писем ответить.

Повернулся и пошел в комнату, сел к раскрытому ноутбуку.

- Это ты извини, - громко и холодно сказала Соня.

- Алексей Сергеевич? – Миша вышел из машины.

- Да, я, - мужчина лет пятидесяти остановился, улыбнулся. – С кем имею честь?

- Михаил Михайлович. Муж Софии Георгиевны, вашей аспирантки.

- Чем могу служить?

- Мужской разговор. Что вам надо от моей жены?!

- Хорошую диссертацию, - сказал тот. – Я не выпускаю недоделок. Ваша жена – человек вообще-то талантливый и усидчивый…

- А еще она красивая и молодая, - перебил Миша.

- А? – сказал профессор и вдруг засмеялся. – Господи! Ваши подозрения бессмысленны и беспочвенны.

- Врете!

- Доказать? Отлично. Пойдемте со мной.

- Куда? – встревожился Миша.

- Ко мне. Познакомлю со своей женой.

Таких красивых Миша никогда не видел. То есть видел, но только в глянцевых журналах. Он был уверен, что это фотошоп, что таких ножек и вообще фигур, таких глаз и такой кожи на самом деле не бывает, потому что не может быть никогда…

Профессор сказал жене, что Миша – его сотрудник. Дал ему какую-то книгу и проводил до машины.

- Ну? – сказал он в лифте. – Видите? Ей двадцать два года, к тому же.

- Ну и что! – возмутился Миша. – А вдруг вы ей изменяете!

- Изменяю, - шепотом признался профессор. – С двумя женщинами. Михаил, послезавтра у нас пятница. Мне нужно, чтоб вы мне поверили. Иначе я больше не смогу работать с вашей женой. Не смогу жить под гнетом подозрений. Что может быть гаже, чем профессор, который соблазняет аспирантку, да еще перед защитой? Я вам докажу, что чист перед вами. Вы должны мне поверить. Иначе мы провалим диссертацию. А вы за это меня отвезете за город, это недалеко. Подъезжайте к пяти часам.

Миша приехал в пятницу к пяти. Они поехали на дачу. Там были две женщины – еще красивее, стройнее, глаже и моднее, чем жена профессора. Они накрыли стол, с Мишей были приветливы, но соблюдали дистанцию. Очевидно, не понимали, зачем он сюда приехал. Ели фрукты. Пили вино – все, кроме Миши, потому что он был за рулем. Миша улучил момент и спросил профессора:

- Вы вот прямо с ними и изменяете своей жене? Прямо с двумя сразу?

- Ну да.

- В смысле – одновременно? – не поверил Миша.

- Именно в этом смысле, - печально вздохнул тот. – Послушайте… Мне не совсем ловко это вам предлагать… - и прошептал: - Хотите к нам присоединиться?

- Ну и чем вы там занимались до поздней ночи? – небрежно спросила Соня, выйдя в коридор.

- Помогал Лёшке разобраться с одним вопросом, - так же небрежно сказал Миша, пожав плечами.

- Какому Лёшке?

- Ты не знаешь. Друг еще по Калининграду. Приехал, позвонил, попросил срочно…

- Какой вопрос?

- Долго объяснять.

- Что ты на меня злишься? – закричала Соня. – Всё к научнику ревнуешь? Это же полный бред!

- Полнейший, - кивнул Миша, расшнуровывая кроссовки. – Па-алнейший бы-бы-ред-т!

Кроссовки были на босу ногу, хотя он уходил в носках. И еще сбоку прилипла зеленая травинка. Но Соня не заметила.

- Я тебе не изменяла! – заплакала она.

- Знаю, - сказал он и пристально на нее посмотрел, снизу вверх, он ведь сидел на табурете в прихожей.

Он оглядел ее с ног до головы. Потом обратно, с три дня не мытой встрепанной головы до ног, до ее миленьких коротеньких чуть толстеньких ножек, с которых сползали домашние теплые носки, поглядел ей в глаза, заметив прыщик над левой бровью и еще один, у ноздри, покрасневшей от насморка… За что? Почему? Как? Бред, правда. А ведь он ее любит. Все равно любит, хотя это полнейшая несправедливость. Судьба, ребята. Кому щи мелки, кому жемчуг жидок. Страшное дело.

- Знаю, что не изменяла, - повторил он.

Хотел добавить «а жаль», но сдержался.

Драгунский

из сборника "Всё в саду" (М., АСТ, 2016)

ДУРА И ТРУС.

Саша Котов лежал под кустом сирени и слушал соловья.
Соловей пел где-то совсем рядом, казалось – руку протяни, и можно выключить. Лучше выключить, потому что соловей пел очень громко, слишком громко, по ушам бабахал. А у Саши болела голова.
Он вечером выпил бутылку водки с Валей Гимпелем. История была такая: он проспорил эту бутылку Цыплакову, спор был о том, сколько лет разным героям из «Войны и мира». Цыплак говорил, что граф писал небрежно и часто путался, одни у него стареют быстрее других, а Саша держался мнения, что Лев Толстой – гений, и это мы дураки, если что-то недопоняли. Но потом не поленился, перечитал с карандашом и тетрадкой и увидел, что так и есть. Ему Гимпель помогал считать, Гимпель был на его стороне, но увы! Amicus, как говорится, Plato, но истина дороже. Цыплак прав. Купили бутылку – то есть Саша покупал, а Гимпель занимал очередь, пока Саша стоял в кассу.
Купили и поехали на Ленгоры. Было часов шесть вечера. Цыплакова в общежитии не нашли, а соседи сказали, что он вообще уехал, досрочно сдал последний экзамен и домой, в Свердловск. Уже до осени. Потому что было самое начало июня. Саша Котов остался как дурак с бутылкой и Гимпелем. «Спрячь до сентября», - сказал честный Гимпель. «Да ну, прокиснет!» - сказал Саша, спер на общежитской кухне неизвестно чью луковицу, и они пошли в сад.
Там был университетский ботанический сад, с забором, но пройти можно было. Лучше, чем просто на горах, где люди и менты. А тут народу никого. Только вдали тетка с тачкой и метлой. Устроились среди сирени. Было уже к восьми, и Гимпель начинал дергаться, потому что мама-папа ждут. А у Саши мама-папа как раз были в отъезде, поехали вместе с младшей сестрой кататься на пароходе Москва-Ленинград, поэтому он никуда не торопился. Открыли, разрезали перочинным ножом луковицу. «У тебя хоть пирожок есть?» - спросил Саша. Гимпель помотал головой, к тому же пить он не хотел, не умел и боялся. Хотя взрослый мужик, третий курс. Саше пришлось почти все самому доканчивать. Пили из горлышка, болтали о Льве Толстом, смысле истории и роли личности в ней, а также о девчонках. Гимпелю нравилась Ксана Беляева. «Она ангел, светлый ангел!» - повторял он, краснея. Саша все знал про Ксану Би – так ее звали ребята – но не стал рассказывать это бедному Валечке Гимпелю; зачем другу ломать кайф возвышенных фантазий? Сказал только: «Вообще-то пить начинать следует с утра, и более ни на что во весь день не отвлекаться… Кто сказал?» «Лев Сергеич Пушкин!» - ответил умный Гимпель и сказал, что уже половина двенадцатого ночи – вот ведь проболтали! – и скоро взаправду утро, потому что ночи короткие – пятое июня – и надо скорее к метро.
Саша встал и тут же сел снова. Голова поехала, и затошнило. Все-таки грамм триста пятьдесят, а то и четыреста он осадил под пол-луковицы. Сел, потом лег на спину. Сирень крутилась над головой на фоне бледно-звездного неба. Застонал. Гимпель посоветовал проблеваться. Саша возразил, что всё уже впиталось в голодный желудок и пошло прямо в нервную систему. Гимпель сказал, что поможет добраться, а если надо – то останется с больным товарищем.
Саша едва умолил его уйти, поклявшись, что не умрет.Collapse )
Драгунский

et dimitte nobis debita nostra

ПАРИЖ

- Эх, ты! А мы тебя маленького в Париж возили, на наши первые деньги! – сказала Мария Николаевна. – Могли бы с бабушкой оставить.
- В Париж? – растерялся Сережа. – Не помню… - И тут же снова вскинулся: – А при чем тут Париж?
Мария Николаевна чуть не заплакала и посмотрела на мужа. Михаил Павлович покашлял, поглядел в окно и сказал: «Да, брат… Не ожидали, не ожидали».

А они правда возили сына в Париж. Ему тогда семь лет было – как раз летом перед школой, перед первым классом. Они только-только начали выправляться после жуткого безденежья и безработицы, только-только чуточку разбогатели, причем оба: Михаил Павлович стал удачно торговать итальянским текстилем, в особенности обойными тканями, а Марию Николаевну сестра школьной подруги взяла советницей вице-президента Московского Товарищеского Банка, была такая маленькая, но глубокая финансовая заводь с офисами в Люблино и Нассау; потом все прикрылось, но не в том дело.
А дело в том, что они с Мишей всё делали для сына. Особенно когда стало полегче с деньгами. Книжки-игрушки, секция-бассейн, английский с учительницей на дом, частную школу присмотрели. И вот когда собрались, наконец, исполнить свою мечту – они еще на третьем курсе, еще когда не поженились, загадывали – вдвоем в Париж! – Сережка заныл, что будет скучать. Бегал вокруг, дергал за рубашку: хочу в Париш-ш-ш… И они вдруг решили – а что? Надо быть европейцами! Надо быть современными людьми! Махнем втроем в Париж! Хоть сын еще совсем маленький – но пусть привыкает. Зато потом будет, этак небрежно, девчонкам – «да я еще в детстве по Парижу гулял!». А девчонки будут млеть от восторга.

Конечно, никакого Парижа они так и не увидели – если о том Париже говорить, о котором мечталось. Никаких вечерних кафе, ночных прогулок, никакой, извините, любви в номере под крышей, где из узкого оконца виден кусочек узорчатой стены соседней церкви… Потому что на диване спит, вздыхая во сне, семилетний мальчик. Деньги были, и они попробовали его хоть на пару дней отселить в отдельный номер, соседний, через стенку, но он такой вой поднял – перед французами стыдно. И никакого промедления с завтраком! В отеле завтрак с семи до десяти, но Сережка просыпался в половине седьмого, чтобы первым ворваться в буфет. А на улице начиналось: «Пойдем туда!» ладно, пойдем, пойдем. «Нет, вот туда!» - хорошо, давай вот туда. «Хочу пить, хочу конфету, булочку, игрушку, книжку, посидеть на лавочке, покататься на кораблике…» Хочу пить – по всем правилам: во время завтрака не уговоришь допить чашку чаю. Но только вышли из гостиницы, прошли сто метров – «Хочу пить!». И беги, папочка, в киоск, покупай бутылочку пепси за три евро. Насчет пописать – то же самое. В номере перед выходом: «Сыночка, пописай на дорожку, ты же с утра не писал» «Не хочу!» «Ну, попробуй» «Не хочу-у-у!!!» «Ведь захочешь на прогулке» «Мамочка, я честное-честное-пречестное слово не захочу!» Ну и конечно, только сели в автобус – тут же драматическим шепотом: «Мамочка! Я очень хочу писать!». И беги, мамочка, ищи туалет или Макдоналдс. Страшное дело. Но все равно приятно: сына в Париж свозили. Все-таки мальчишка увидел Эйфелеву башню, Триумфальную арку и Нотр-Дам, и хрустальную пирамиду Лувра. Гордились.
Но дело не в том.

А в том дело, что Сережа сначала долго выбирал, на кого учиться. Выбрал мединститут. «Медицина – святое ремесло. Да и чисто практически, - говорил Сережа, - врач никогда не пропадет. Даже на зоне доктор – в законе!» - повторял он эту странную поговорку. Хорошо. Согласились. Нанимали репетиторов, искали ходы-выходы.
Поступил. Учился вроде неплохо.
А с третьего курса вдруг решил уходить. Куда, зачем, почему? А никуда и ни зачем. «Поездить по миру, постараться понять себя…» Тьфу! «Может быть, стану художником, может быть, бизнесменом. А может, буддийским монахом». Издеваешься? «Это моя жизнь, вы понимаете, моя собственная, и она у меня одна!» У нас она тоже одна, и мы ее всю без остатка на тебя положили! «Спасибо, конечно… но простите, я вас не просил ее на меня класть». А репетиторов в мединститут просил? «Каждый человек имеет право на ошибку!» Значит, высокое призвание врача, про которое ты нам, технарям, всю голову продолбил – это была ошибка? Зачем ты два с половиной года мучился, сдавая пять сессий, уже пять сессий, дурак! Биохимию! Анатомию и что-то там еще! «Ну, почему же… А вдруг я в самом деле стану буддийским монахом-врачевателем? Ничего на свете не делается зря…» Нет, он правда над нами издевается! Неблагодарный. Мы все для него. С семи лет по заграницам катали. Все лучшее – детям, хи-хи-с. А он даже не помнит.

- Помню! – вдруг сказал Сережа. – Париж помню. Жарко было. Вы меня всюду за собой таскали, а я ужасно уставал и пить хотел.
Драгунский

сестра моя Ксения

ТРОЛЛИНГ – 1966

Вчера была круглая дата у моей сестры Ксении Драгунской, и я вспомнил смешную историю про учительницу математики.
Не Ксюшину, а мою учительницу.
Однажды я пришел в школу - дело было весной, я был в восьмом классе - и вдруг вижу, наша математичка Наталья Борисовна смотрит на меня ну просто выпучив глаза. Но ничего не говорит. Но глаз не сводит.
Прихожу домой и рассказываю маме. Поскольку был удивлен таким внезапным диким взором. "Что это она?" - спрашиваю.

Мама смеется и рассказывает, что вчера гуляла в саду "Эрмитаж" с коляской, в которой спала трехмесячная Ксюша.
И вдруг – идет моя учительница Наталья Борисовна (они с мамой были знакомы по родительским собраниям).
Смотрит на маму изумленно.
А моей маме, когда она родила Ксюшу, был 41 год. То есть в глазах Натальи Борисовны она никак не подходила на роль молодой мамы.
Наталья Борисовна молчит, не знает, что сказать.
Мама сразу поняла, в чем тут дело, и начинает, выражаясь по-нынешнему, тихонько ее троллить.
Говорит, качая головой и слегка вздыхая:
- Да, дорогая Наталья Борисовна. Вот такая история. А что теперь сделаешь? Не выбросишь же. Ребенок все-таки! Живой маленький человек. Так что делать нечего! Так уж получилось. Придется растить. Воспитывать. Вы только никому не говорите...
Наталья Борисовна покивала, попятилась и отошла в сторону.

Назавтра я пришел в школу.
Она входит в класс и опять на меня глядит, ну просто всего меня разглядывает.
Я тихо говорю:
- Наталья Борисовна, мама пошутила! Это моя сестра Ксюша!
Она говорит:
- Фу!!! Ну, слава богу! А то я просто вторую ночь не сплю!
Драгунский

Чехов жив!

АРИАДНА В ПАРКЕ ГОРЬКОГО

У меня сегодня была лекция в рамках большого проекта "Чехов жив!".
Под названием "Женщина, судьба и вкусные вещи. Рассказ Чехова "Ариадна"".
Сначала лекцию назначили в открытом кинотеатре "Пионер". Но был дождь - поэтому ее перенесли в маленький закрытый лекторий. Было не меньше 35 человек, почти все молодые, слушали прекрасно, внимательно, с интересом.
Разобрали "Ариадну".

Отметили, что это едва ли не единственный рассказ Чехова, в котором в роли автора - сам Чехов.
Увидели, как этот рассказ связан с литературно-философским контекстом эпохи - Шопенгауэр, Стриндберг, Лев Толстой и даже Макс Нордау. Увидели общие места в описании дворянского оскудения - как, кстати, у самого Чехова в рассказе "Соседи". Образ донжуана, многоженца - Лубков в "Ариадне" и почти такой же Панауров в "Трех годах".
Разобрались с реальной основой образа Ариадны и некоторых сюжетных ходов. Прототип: красавица Ариадна (Рурочка) Черец, дочь инспектора Таганрогской гимназии, ставшая женой учителя Старова, который запил от ее фокусов, потом ставшая актрисой у Соловцова и Дагмарова - и в итоге - успешная антрепренерша киевской оперетты. Сюжетная основа - Лика Мизинова и ее отношения с писателем Игнатием Потапенко (в рассказе - Лубков).
Поняли, почему Чехов, написав "Ариадну" в апреле 1894 г., задержал его публикацию в "Русской мысли" и выпустил только в декабре 1895 г.
Отметили, что критик Ежов зря упрекнул Чехова в "злой мстительности" по адресу бывшей чеховской любовницы Лидии Яворской. Ариадна - вовсе не Яворская.

Самое же главное - увидели, что Чехов вполне пророчески описал:
1. Агрессивный инфантилизм (Шамохин и его отношения с отцом, у которого в свои 30 лет он сидит на шее).
2. Столь же агрессивную ироничность и пофигизм (Лубков и его постоянное вышучивание всего на свете, и его же "а что такого?").
3. Орально-каннибалистическое потребительство Ариадны и, отчасти, самого Шамохина. Обжорство в прямом смысле слова и бездумное пожирание впечатлений, общения, зрелищ.
4. (главное) - нарциссическая идея "ведь я этого достойна" и "я такая крутая, и мне нужно все самое крутое". Любовь к своему телу и убежденность, что мне все должны, потому что я так прекрасно сложена и у меня такая кожа.
5. "Расхолаживание" (чеховское слово) нарцисса-потребителя, который уже не способен на чувства, а способен только "царить" и "производить впечатление".
Выяснили очень важную вещь: агрессивный инфант и нарцисс-потребитель не могут жить без пары. Без покорного, преданного родителя, который перезакладывает имение ради своего дармоеда-сына, прожигающего жизнь с тупой красоткой (отец Шамохина). И без того, кого, образно говоря, съедает нарциссичная Ариадна (это сам Шамохин - он ее ненавидит, но расстаться с ней не может, ему психологически необходимо кидать ей под ноги последние деньги, отнятые у несчастного отца).
Выяснили, наконец, очень важную вещь: упрекать этот рассказ в мизогинии невозможно. Во-первых, сам Чехов говорит Шамохину "нельзя осуждать всех женщин из-за одной Ариадны". Во-вторых же, Шамохин затем произносит очень феминистический монолог, где призывает к полному равноправию женщин, к совместному обучению мальчиков и девочек в школах, говорит, что физиология не причина для неравенства и т.п.
Лекция длилась 1 ч. 5 мин.
К сожалению, не успели сделать две вещи:
отметить, что рассказ был воспринят критикой не очень хорошо, но уже при жизни Чехова был переведен на немецкий, чешский, сербохорватский и шведский языки;
описать курорт Аббацию (ныне Опатия) и проследить, как ехали Ариадна и Шамохин из Италии до станции Волочиск, далее до Одессы, оттуда пароходом в Ялту и на Кавказ.
Драгунский

социальная грусть

ОТВЕС И УРОВЕНЬ

- Но самое главное, все дети в нашем классе, то есть, я имею в виду, родители детей – одного материального уровня. Нашего уровня, я имею в виду, - сказала мама девятилетней девочки.
Это была дочь одной моей давней знакомой. Её мама пошла ставить кофе, а она развлекала меня разговором. А о чем говорить с малознакомым пожилым человеком, как не о детях?

Мы сидели в гостиной.
Из огромного, во всю стену, окна виднелась идеально подстриженная лужайка, окаймленная аккуратными купами японской рябины – однако это была не загородная вилла, это был «клубный дом» недалеко от центра Москвы. Горел камин. На стенах висели картины Зверева, Нестеровой, Назаренко и, кажется, каких-то классиков соцреализма 1930-х годов. В стеклянных горках толпился антикварный фарфор – немецкие пастушки, французские куколки и советские пионеры. На полу, на блеклом ковре, дремал пожилой бассет-хаунд. Пахло свежесрезанными цветами, которые стояли в вазах по углам.
- Да, это очень важно, - повторила она. – Так гораздо удобнее, вместе решать разные школьные вопросы, да и просто общаться.
- Наверное, - согласился я.
- Почти все, - продолжала она. – Но два ребенка выпадают, по материальному уровню. И это трудно. Нам всем трудно: нашим детям с ними трудно, родительскому комитету трудно. Не говоря о самих вот этих детях. Они же всё чувствуют!

Я демократически напрягся.
Я представил себе – нет, не детей шофера или продавщицы, они бы в эту школу все равно не попали, там плата сумасшедшая – я представил себе какую-нибудь семью среднего достатка, где сделали ставку на ребенка, из последних сил отдали его в престижную дорогую школу, чтоб он с детства обзаводился полезными связями и элитарными дружбами, а вот поди ж ты – «не тот материальный уровень»…
- А в чем, собственно, трудности? – сухо спросил я.
- Они гораздо богаче, - сказала она. – В сто раз богаче! Или в тысячу! Они швыряются деньгами, и при этом так демонстративно! Третьеклассница носит часы, которые моя мама не может себе позволить. Ну зачем они пришли в нашу школу? Ехали бы себе в Англию! В закрытый пансион!
Драгунский

в соседнем зеленом дворе

ПРОСТИТЬ, ЗАБЫТЬ

У Дорофеевой были длинные ногти. На руках и на ногах. Особенно на ногах. Поэтому она носила обувь сорок третьего размера. А когда совсем тепло – босоножки со специально надставленной подметкой. В носках, чтобы люди не засматривались. Но если совсем жарко, носки снимала. И вот так приходила в школу – она училась в десятом классе.
Ребята были тактичные. Не обращали внимания.
Хотя ногтищи были ой-ой-ой. Особенно на больших пальцах – четыре сантиметра, острые и красные, с синими крапочками. Но ребята и не такое видали. Например, Лазарева раз в две недели меняла тату на спине ближе к попе, и всем показывала, парням в том числе. Но без результата. Смотрели, хвалили, но никто даже не потрогал, не говоря, чтобы в кино пригласить.
То есть ребятам было все равно.
Но кому-то, наверное, мешало.

Однажды поздним майским вечером Дорофеева шла домой от подружки, и пошла двором – у них был большой зеленый двор, с кустами, дорожками и лавочками. Тут на нее и налетели. Шесть человек. Сзади за шею, шарфом заткнули рот, повисли на руках, усадили на лавку, кто-то сел ей на колени, и Дорофеева почувствовала, как с нее стаскивают босоножки и носки.
Начали стричь ногти. Она подергалась, потом успокоилась. Они все были в масках. На коленях у нее сидела явно девка. Дорофеева потянула носом. Эрмес, «Жарден сюр ле Нил». Анисимова! Никто больше этой сладкой дорогущей дрянью не душился. Ногти уже почти состригли. Дорофеева извернулась и зубами сорвала с девки маску. Так и есть! Анисимова соскочила, все побежали, но Дорофеева сумела пнуть босой ногой в морду того, кто стриг – не успел вскочить, гад, и повалился кубарем назад. Дорофеева наступила ему – оказалось, ей! Зайке Люткиной! – ногами на живот и грудь, и крикнула убегавшим:
- Стоп, хуже будет! – они остановились, и она объяснила: - У меня дядя генерал ФСБ, а его жена прокурор. Всех зашлю на малолетку. Если не скажете, кто. Вам-то похер, я же знаю. Кто послал? Ну?
- Нина, - сказала прижатая к земле Зайка Люткина.
- Пи***шь, овца! – для порядка сказала Дорофеева, больно помяв ногой Зайкины сиськи.
- Сука буду, - заныла Зайка. – Пусти, больно!
- Нина, - хором сказали Анисимова и Кругес. Остальные покивали.
- Хорошо, - Дорофеева сошла с Зайки и сказала ребятам: - Прощаю! Забыли!

Через три дня учительницу Нину Антоновну неизвестные люди поймали в подъезде и обмазали ей прическу паркетным лаком.
Нина Антоновна вызвала полицию. Они приехали, когда лак уже застыл. Сказали состричь этот остекленевший колтун и спокойно ждать, пока вырастут новые волосы. Потому что к телесным повреждениям, которые влекут расстройство здоровья, это не относится. К обезображивающим увечьям – тоже.
Наутро Нина Антоновна пришла в школу.
Она сидела за столом и смотрела на Дорофееву. Дорофеева была в маленьких босоножках. Аккуратные пальчики с коротко стрижеными прозрачными ноготками, как розовые пульки. Дорофеева смотрела на красивый шелковый платок, которым была плотно замотана голова Нины Антоновны.
Каждая хотела съехидничать. Типа «Сделала педикюр, Дорофеева?» или «В храм собрались, Нина Антоновна?». Но промолчали, разумеется.

Вечером Нина Антоновна позвонила Дорофеевой и сказала:
- Ася, нам надо поговорить.
- Лично мне не надо, - сказала Дорофеева.
- Надо, надо, - сказала Нина Антоновна. – Зайди ко мне.
- Я подумаю, - сказала Дорофеева.
Но пришла. Села на кухне. Чай пить не стала. Молчали минут пять.
- Ты меня ненавидишь? – сказала Нина Антоновна.
Дорофеева пожала плечами, глядя в одну точку.
- Рассказать тебе, чья ты дочь?
- А? – встрепенулась Дорофеева. – Ой, нет, не надо!
- Твой папа на самом деле родил тебя от меня, – сказала Нина Антоновна. – Так бывает. Я жила с твоим папой. Год и четыре месяца, две недели и пять дней. Он меня любил. Потом ушел к твоей маме. Но все равно ты моя дочь, а не ее! Ты поняла? Ты меня поняла?
Дорофеева встала и пошла к двери.
- Поживи у меня! – сказала Нина Антоновна. – Пожалуйста! Пока у меня отрастут волосы, а у тебя – ногти.
- Полгода отращивать, – сказала Дорофеева. – Я лучше выйду замуж за богатого человека лет на десять старше. У нас будет двое детей. Мы уедем за границу. Простите. Забудьте. Да, и вот. Папа просил передать, чтоб вы ему больше не звонили. Он сам вам позвонит. Буквально на днях.
- Точно? – сказала Нина Антоновна.
- Откуда я знаю? Это же он обещал, а не я.