Category: россия

Category was added automatically. Read all entries about "россия".

Драгунский

а у нас сейчас кашу разносят

НЕ ПРОЙДЕТ И ПОЛГОДА

Мой приятель, художник, рассказывал:

«Сначала все было, как у всех, а потом вдруг раз! – и понеслась.
Выставка тут, выставка там, потом уже совсем там, в Лондоне то есть. Серьезный галерист, хорошие продажи. Деньги.
Я-то, - говорит, - конечно, понимал, что это просто стечение обстоятельств, пруха, везуха и все такое. Как любимый ученик незабвенного Матвея Лазаревича, я прекрасно отдавал себе отчет – кто я такой и какова моя роль в мировом художественном процессе (смеется).
Но голова, конечно, слегка кружилась. Сильно кружилась, если честно.
Жена была страшно рада.
Потому что мы довольно трудно жили. А тут хороший ремонт, нормальная машина, детям компьютеры. Два! Каждому свой! Жена первый раз в жизни оделась с ног до головы в фирменные шмотки. Включая часы «Омега». Мне это особенно приятно было. Потому что жена у меня – настоящий друг. Всегда была со мной, за меня, понимаешь? Никогда не упрекала, в самые такие годы, когда ни заказов, ни денег, и даже друзья как-то начали исчезать в тумане. И вот – награда. Я очень гордился, когда жене деньги давал на разные дорогие штучки.
Но человек, а в особенности мужик – жуткая скотина.
Была у меня выставка в Новосибирске.
И встретил я там одну бабу. Вернее, девочку. На шестнадцать лет моложе. Но уже актриса, уже премьерша, со своими поклонниками, со своими придворными критиками, как она выражалась.
А и вправду – страшно красивая, именно по-королевски. Величавая такая, рослая, руку подает – так и хочется склониться.
Сошлись мы буквально тут же. В первый вечер, как познакомились. Она хоть и королева, но областная. А я, конечно, не король, но про меня в журнале «Тайм» писали.
Отличная баба. И, самое главное, ничего не требует, не просит. Типа разведись, женись на мне. Ни-ни. Наоборот. Мы очень красивая пара, а остальное неважно.
Правда, пара красивая. Особенно когда мы в зеркало смотрелись».

- В голом виде? – спросил я и щелкнул его по пузу.
- Представь себе, да! – сказал он. – Это я в последние годы так разъелся, а тогда был еще ого-го! Ты что, не помнишь? – он втянул живот и поместил два кулака между пряжкой пояса и краем стола – мы сидели в ресторане.
- Помню, помню, - сказал я. – В смысле, верю.

«Вот, - продолжал он. – Я устроил себе в Новосибирске постоянный мастер-класс. Стал туда летать раз в месяц, не реже. На свои деньги, что характерно. И помещение тоже сам снимал. И квартирку. Жене говорил, что всё оплачивает губернатор, типа культурное развитие областного центра. Денег-то у меня полно, и жена ничего не замечает.
В общем, полтора года полного счастья.
А потом мой лондонский галерист совершенно предательски умирает.
А московский галерист – уходит из арт-бизнеса, продает свою галерею, а новая хозяйка меня не берет. У нее своя концепция, и я в нее как-то не вписываюсь.
Прилетаю в Новосибирск, рано утром. Днем провожу занятие. Вечером – она у меня. Я ей все рассказываю. Прямо до того. Сразу.
Она с дивана встала – я на стуле сидел – обняла меня и говорит:
- Ты только не раскисай. Соберись с силами. Оказался в жопе – надо вылезать! Четыре месяца хватит? Или лучше всё-таки полгода?
Наверное, я как-то не так на нее посмотрел, потому что она улыбнулась, нежно поцеловала меня в макушку и сказала:
- Ты что! Я же тебя люблю. Но ты все-таки за полгода постарайся.
- А почему именно полгода?
- Мне нужен победитель. А год – слишком долго.
И, на ходу расстегиваясь, пошла в коридор, где ванная.
Я дождался, когда душ зашумит, и ушел; у нее были ключи от этой квартиры.
Из аэропорта позвонил мальчику, который староста мастер-класса, и хозяину квартиры тоже. Все уладил. И улетел домой».

- Бедная девушка, - сказал я.
- Да, - сказал он. – Гордая, между прочим. Только один раз позвонила. Ровно через полгода, день в день. Слышу ее голос и молчу. Она: «Алло, алло, это ты?»
- А ты что?
- «Извините, вы не туда попали. Это лагерь военнопленных».
Драгунский

Эхо Москвы, 8 июня, 13.00

...ОТЪЕЗД ЭТИХ МОЛОДЫХ ЛЮДЕЙ,

активных, тех, которые не могут устроиться, он только укрепляет режим. «Поменьше бы вас было, вот этих, которые…» И сразу станет легче. Никто не будет мешать управлять страной так, как хочется нынешней власти...
К. ЛАРИНА: Это же самоубийство. Неужели там (т.е. во власти) нет ни одного человека, который отнесся бы к этому по-другому?
Д. ДРАГУНСКИЙ: Ксения, почему самоубийство? Они прекрасно устроены в этой жизни. В крайнем случае, они всегда сядут на самолет и улетят туда же, потом будут вместе ходить в рестораны. Правда, в разные, наверное. Будут встречаться на какой-нибудь «рю», или «авеню», или «штрассе». Почему самоубийство? Всё в порядке, всё путем.
Д. ВОЛКОВ: В долгосрочной перспективе, может быть, и самоубийство.
Д. ДРАГУНСКИЙ: Самоубийство кого? Эти люди не доживут до революционного взрыва или до оккупации китайцами. Это будет не завтра. Всё в порядке. Все эти идеи патриотизма, которые к нам пришли из эпохи национальных государств XIX, середины XX века, всё это уже давно, к сожалению… Для меня к сожалению, потому что я сам человек старого времени. Это всё уже проржавело и рухнуло. «Уезжают – и слава богу, нам без них здесь лучше будет жить, нефтью торговать, простыми людьми управлять».
А. АРХАНГЕЛЬСКИЙ: Кстати, это ведь логика эффективизатора. Скажется ли на России убытие 1,2 млн. человек? Нет, не особенно скажется. Бывали убыли и побольше. Посвежее станет, попросторнее.

(Программа «Культурный шок» вчера на «Эхе»)

http://www.echo.msk.ru/programs/kulshok/1089894-echo/
Драгунский

конспект романа

СНЕЖНАЯ КОРОЛЕВА

В тридцать шестом году Сергей Рябинин решил, наконец, съездить в Москву. Ему недавно исполнилось пятьдесят, он еще был здоров и крепок, но боялся, что скоро начнет хворать, дряхлеть и терять силы. Конечно, полтинник – не возраст. Но и не сорок, и тем более не двадцать семь, когда жизнь казалась бесконечной и необъятной, полной прекрасных возможностей, а все испытания и драмы – что-то вроде упражнений для укрепления силы духа.
Поэтому он так легко решил переменить судьбу, и уехал на юг еще в мае месяце тринадцатого года. Тогда никто не думал, что снег так и будет идти. Все думали: «ну, еще недельку». А он сказал себе: «задолбали снегопадом, двину в теплые края!»
И уехал в Ростов. Сказавши Татьяне, что не хочет силком тащить ее за собою, хотя очень ее любит. Но пусть она сама решает. А она всё тянула. Хотя причин тянуть – и тем более причин оставаться – вроде бы не было. Родители ее давно умерли, и она жила одна в большой красивой квартире.
Может быть, все из-за того, что они так и не расписались? Два года жили у нее в доме, но и всё. А в самый последний час она спросила: «А кто я тебе?» - и он, вместо того, чтобы сказать: «Жена!» - почему-то ответил: «Ну, а ты сама как думаешь?» Она улыбнулась, поцеловала его и сказала: «Еще увидимся! Езжай!»

Он ждал, что она приедет. Поэтому не женился до сорока трех лет. А когда женился, жена его, бедная, погибла во время холеры, не успев родить ребенка.
Ехать в Москву искать Татьяну – затея, конечно, безумная.
Особенно в одиночку. Это вообще самоубийство. Москва была вовсе не такая пустая, как говорили. За бак солярки убивали тут же.
Но около Рязани была база, где собирались смелые ребята, они ездили в Москву за цветным металлом и за всякой стариной, которая всё еще оставалась в квартирах: огромный город, за полвека не выграбишь.

Потому что в августе тринадцатого года перестали чистить дороги; в сентябре стали постепенно отключать отопление, а в ноябре случился первый голодный бунт: погиб русский огород, главная подмога народа.
Тепло было на Дону и на Кубани – туда все поехали. Почти все.

Сергей Рябинин купил себе место в караване БТРов. Купил бронекостюм, шлем, навигатор, все приборы, автомат. Заплатил, чтобы его свозили по нужным адресам.
По нужному адресу Татьяны не было, естественно. Сломали дверь. Провожатый сказал, что большую каменную квартиру отопить невозможно. Всего сильнее ценятся старинные домики, деревянно-засыпные, но они горят что ни час.
Сергей прошелся по пустой вымерзшей квартире Татьяны. В углу стояло бюро красного дерева, Сергей его помнил. Провожатый оторвал топориком бронзовые накладки. Сергею стало как будто больно. Он поддел крышку штык-ножом. Замок отскочил. На зеленом сукне мелом было написано: Малый Семенихинский пер, дом 8. Значит, она его ждет?

Это был особнячок с двумя уцелевшими колоннами. Пахло печным дымом. Собаки бросились, одна вцепилась в ногу – хорошо, там был тонкий кевлар.
- Таня! – крикнул Сергей Рябинин. – Таня, это я!
- Фу! – закричала она с крыльца, худая и красивая, как снежная королева.
Собаки отскочили.
- Можно к тебе? – сказал он.
- Нет, – сказала она, переложив карабин из руки в руку. – У меня неубрано.
- Ты ведь адрес оставила! – сказал он. – Ты меня ждала, да?
Провожатый на всякий случай держал ее на прицеле.
- Когда это было, – вздохнула она. Потом спросила: – Как там у вас?
- Ничего, - сказал Сергей. – Сейчас неплохо, а сначала кошмар. Наши приезжали, южные их резали, все время. А когда наших подвалило под тридцать миллионов, наши стали южных резать. Деревнями, городами. Окружали - и подчистую. Страшный сон. Но теперь все нормально.
- Ты сам тоже резал? – спросила она.
- Неважно, - сказал он. - Таня, послушай меня. Таня, вся эта беда оттого вышла, что ты со мной не поехала. Что мы расстались. От этого мороз и снег, - он криво улыбнулся и чуть не заплакал. - Поедем со мной. У меня домик на берегу канала. Сад. Абрикосы. Школа рядом, я директор. Корова. Гуси. Сытно. Тепло. Музыка в парке. Поедем, любимая, бесценная, единственная моя! Как только мы снова будем вместе, здесь все растает! Ведь сейчас апрель! Снег сойдет, пойдут листочки. Таня, прошу тебя!
- Все растает? – засмеялась она. – Здесь уже лет двадцать хоронят в снег. Все растает, какой ужас… - она смеялась и не могла остановиться.
- Нам пора, - сказал провожатый.
Таня отвернулась и пошла в дом.
Провожатый держал ее на прицеле, пока Сергей не забрался в БТР.
Немножко побуксовали и поехали.
Драгунский

самые разные книжки

БИБЛИОТЕКА ДЛЯ ЧТЕНИЯ. 6

АННА ОСТРОУМОВА-ЛЕБЕДЕВА

В день переноса Сергея Васильевича* в острозаразную клинику, куда я тоже ходила, 19 апреля, я написала письмо тов. Орджоникидзе, ища в нем опору и поддержку.
Вот оно:
«Уважаемый тов. Орджоникидзе. Пишет Вам жена Сергея Вас. Лебедева, изобретателя синтетического каучука. Сергей Васильевич заболел сыпным тифом. Я давно уже с большой тревогой следила за его поездками в Москву. Он, приезжая в Москву, каждый раз ищет пристанища для ночлега и отдыха и часто ничего не находит.
Заболел Сергей Васильевич сыпным тифом, потому что ехал в грязном вагоне из Москвы в Ефремов. Из-за такой позорной причины ставится на карту такая жизнь. Он мне очень дорог, и я убеждена – и Вам, и стране. Помогите его спасти и, если он окажется жив, подумайте, каким наилучшим способом восстановить его потрясенное здоровье.
Я с надеждой обращаюсь к Вам за помощью и опорой…»

Ответа на это письмо я не получила. Видимо, это письмо не было передано Орджоникидзе. Его секретарь был близким другом Осипову**.
Когда Сергея Васильевича перенесли в клинику, уложили и раздели, подошел ко мне доктор Пименов и, пристально глядя на меня, сказал: «А знаете ли вы, что сыпнотифозные вши продаются на рынке?»
При его внезапно сказанных словах у меня как молния цепь неожиданных мыслей и сопоставлений пронизала мозг и я почувствовала такое сильное потрясение и глубокий ужас, что ясно ощутила, как на моей голове поднялись и зашевелились волосы…
Сергей Васильевич погиб.
После его смерти у Осипова были развязаны руки.
Теперь в статьях и докладах о нашем каучуке не упоминается даже имя Сергея Васильевича – изобретателя и основоположника каучуковой промышленности. Пройдет несколько лет, и молодежь не будет знать его имени.
Честолюбие Осипова сейчас удовлетворено. Он в декабре 1936 года назначен заместителем Орджоникидзе.
(1937)
---
* Лебедев Сергей Васильевич, 1874 - 1934, академик (1932), умер от тифа при неясных обстоятельствах.
** Осипов-Шмидт, Осип Павлович, 1900 - 1938, замнаркомтяжпрома (1936), расстрелян.

А.П. Остроумова-Лебедева. Автобиографические записки. Том III. М., «Центрполиграф», 2003. С. 419 – 422.
Драгунский

автор не претендует

РОССИЯ, КОТОРУЮ МЫ 

С вечера среды по сегодняшнее утро был в Ярославле. Мы с женой ездили в гости к нашим друзьям.
Поразительно красивый и уютный город. Я давно люблю Ярославль, последний раз был там два года назад. Сейчас стало еще лучше – к недавнему юбилею много чего построили, отреставрировали, отремонтировали.
Приятно, что в центре города почти везде осталась малоэтажная застройка – два-три, максимум четыре-пять этажей в советско-пышноколонных жилых домах на одноименной улице. Ничего не торчит, не мозолит глаза: даже обком КПСС, нынешняя областная администрация, небольших размеров и прекрасно вписывается в широкий полукруг присутственных мест на Ильинской площади. Вообще же планировка центра города – с круглыми площадями и бульварами-связками и выходами к набережной Волги – это что-то особенное. Гулял бы часами. Чем, собственно, мы и занимались, несмотря на жару: кстати, мне показалось, что из-за низких домов город отлично проветривается. 

Да, конечно, мы были только в центре, мы не видели заволжских жилмассивов и вообще спальных районов, не говоря уже о промзонах. Поэтому, как говорится, «автор не претендует», автор пишет о том, что он лично видел.
Он (автор то есть) лично видел большой, старинный, изящный, чистый город. Город, где на улицах нельзя пить пиво из горлышка, и это, на мой взгляд, прекрасно. Город, наполненный традицией, обожающий свою историю. И при этом очень любящий красиво одеться и выйти на люди, провести вечер в кафе под тентом, на широкой плошади с цветниками, фонтанами, садовыми скульптурами и собором посредине. 

Когда я позавчера сидел в таком кафе и видел уходящую вдаль вереницу двухэтажных ампирных домиков с магазинами, ресторанами и офисами; видел машины, красивые, но при этом не шикарные; видел купола в вечернем небе; видел нарядных мужчин и женщин, идущих по своим пятничным делам – мне вдруг на секунду показалось, что я за границей.
Что я оказался в какой-то другой стране.
В какой?
Наверное, в России.

VD&DV

сведения и заметки

ОКАЗЫВАЕТСЯ, ЭТО НЕ СТРАШНО

На самом деле умирать не страшно, я это понял.
Не вообще, в целом – тут другое – а самый процесс ухода.
Шестого августа я отключался и запросто мог не включиться обратно целых три раза, так что все рассмотрел и почувствовал.
Это просто сон, яркий сон без сюжета, мелькание лиц, фигур, рук. Руки мужские и женские, в перстнях и кольцах, люди бегут вдаль и тянут меня с собою, и я бегу вместе с ними, и всё уходит в сильный оранжевый, чуть зернистый, очень красивый свет-туман, который густеет, темнеет, и превращается в густую искрящуюся тьму.
Вот.
Наверное, страшно, когда тебе сообщают смертельный диагноз. Или когда в тебя целятся из пистолета. Меня два раза грабили на ночной улице – в Нью-Йорке и в Москве. Было страшно – а вдруг ножом ударят?
А так, уходить в оранжевый дым – нет, не страшно.


VD&DV

вот крупной солью светской злости стал оживляться разговор

ГОВОРИМ ПО-РУССКИ

Шестьдесят третий год, наверное. Калужское шоссе еще совсем узкое. Если встречаются две машины, то каждая берёт немножко вправо, чтобы разъехаться. Правда, машин тогда было совсем чуть-чуть, так что ничего, нормально.
Едем однажды с папой в Москву с дачи. И вдруг – пробка. Ну, не как теперь, а машин шесть или восемь. В основном грузовые. Подъезжаем ближе: батюшки! Грузовик врезался в другой грузовик. Один развернут поперек, радиатор дымится, второй лежит на боку. Один водитель вроде ничего, хотя очень бледный. Наверное, головой стукнулся. У другого сломана рука. Оперся спиной о березу, стонет. Кто-то лезет к нему с дощечками и бинтом, шину наложить. Кто-то этого айболита оттаскивает, говорит, что уже «скорая» выехала, из деревни позвонили. Народ одни мужики.

Вдруг со стороны Москвы раздается настойчивое бибиканье.
Вижу – серая «Волга» пытается протыриться. А как проедешь? Во-первых, машин с той, московской стороны, уже штук десять скопилось. А главное, разбитые грузовики совсем дорогу перегородили.
Из «Волги» вылезает тетенька. Даже скорее девушка. Совсем молодая. В форме лейтенанта. Юбка цвета хаки. Пиджачок. Беретик с кокардой. В руке портфель.
Она строго говорит:
- Дайте проехать! Я фельдъегерь!
Дело в том, что на Калужском шоссе есть правительственные дачи. Наверное, эта девушка везет туда какие-то бумаги.
- Дайте проехать фельдъегерю! – требует она.
Мужики возмущенно орут:
- Иди на **й! Авария, в ****у! Не видишь, б***ь, х*егерь фельдъ****ый?!
Девушка сухо парирует:
- Товарищи, я всё вижу. Но зачем же сразу колкости?

Драгунский

виху дом ее номер один

ДАЧНОЕ. ПЕСНИ

 

Жалко, что я не снимал улицы и дома нашего поселка год за годом, с 1964 (когда первый раз взял в руки фотокамеру) и до сего дня. Цены бы не было такой серии. Показать, как все менялось. Как великолепные по меркам 1960загородные виллы превращались в 1990-е и особенно в 2000-е в скромные домики под боком у других вилл. А некоторые вовсе исчезали. Увы, увы. Остается только вспоминать.

 

Вспоминаются дома, которых уже нет. Например, дача переводчика с украинского Владимира Россельса (там был некий, что ли, общепоселковый диссидентский салон). Потом эту дачу купил поэт Андрей Дементьев, она сгорела, его жена прыгала со второго этажа и сломала ногу. Руины снесли и Дементьев начал новое строительство.

 

В связи с этим была такая история. Исторический анекдот своего рода.

Окуджава и Дементьев в Москве жили в одном дворе. И вот они встречаются.

Окуджава говорит:

- Ах, Андрей Дмитриевич, у вас такое несчастье, дом сгорел, я вам очень сочувствую.

- Спасибо, Булат Шалвович. Ничего. Ерунда. Новый построю, лучше прежнего.

- Но ведь это денег сколько нужно

- Песни писать надо, Булат Шалвович! - сказал Дементьев. - Песни писать!

 

Помню дачу драматурга Климентия Ефремовича Минца, с женой которого Антониной Ивановной мои родители оставляли меня, десятилетнего, "посидеть" (пока они ездили в Москву). Антонина Ивановна готовила еду и громко пела:

Здравствуй моя Мурка,

Здравствуй, дорогая!

Здравствуй, дорогая и прощай!

Ты зашухерила всю нашу малину,

И теперь маслину получай!

 

Никто, ни один человек не объяснял мне, что значит "зашухерить малину". Но я сразу и совершенно точно понял, что это такое. И что за это, естественно, полагается маслина. Справедливость, иначе говоря.

 

Дачу Минца купил композитор Фельцман, а потом продал певице Аллегровой, и она уже все напрочь перестроила.