Category: семья

Category was added automatically. Read all entries about "семья".

Драгунский

на волю, в пампасы

ДИАЛОГИ, ДИАЛОГИ

- Луиса, я не хочу ничего скрывать! Я должна сказать тебе прямо – я люблю Антонио, твоего мужа!
- Вот еще новости! Служанка влюбилась в господина! Ты, наверное, насмотрелась мыльных опер, бедняжка Исабель? Что ж, повздыхай после работы за стаканчиком сангрии! Девушкам это полезно, ха-ха-ха! Но только смотри у меня, не подворачивай юбку слишком коротко!
- Нет, Луиса, это серьезно. Я люблю его, и он любит меня!
- Он? Тебя? Кто тебе это сказал, Исабель?
- Мне говорит об этом его взгляд! Всякий раз, когда я вытираю пыль в его кабинете, он смотрит на меня так, что у меня начинает биться сердце!
- Ха-ха-ха! Нет ничего удивительного! Точно так же он посматривает на любые молодые ножки. Мужчины все таковы. Похотливые самцы!
- Нет, Луиса! Это не взгляд похотливого самца! Это взгляд человека, который страстно влюблен! Луиса, мы с Антонио должны быть вместе!
- Что ты выдумала, маленькая подлая негодяйка, мерзавка, тварь? Ты хочешь соблазнить моего мужа?
- Не оскорбляй меня, Луиса! Моя мать воспитывала меня в строгости! Разврат никогда не коснется меня! Я не потеряю невинности до свадьбы, клянусь слезами Мадонны!
- Тогда иди подметай пол! На веранде со вчерашнего дня пыль! Иди, работай, и не морочь мне голову своими глупостями!
- Ты меня не поняла, Луиса! Выслушай меня!
- Давай, только поскорее!
- Луиса, отдай мне Антонио! Я люблю его! Он любит меня! Мы будем счастливы! У нас будут дети!
- И это вместо благодарности за то, что я взяла тебя, несчастную нищенку, на работу! В благородную семью, в богатый дом! У тебя есть постель, еда, и деньги! Другая ноги бы целовала своей госпоже, а ты собралась увести у меня мужа!
- Отдай мне его, Луиса! Ты ведь тоже любишь его! Когда вы венчались, ты ведь клялась, что сделаешь для него всё! И вот теперь настал этот час! Подари ему счастье, освободи его от супружеских уз, и отдай его мне! Потому что он давно разлюбил тебя, и встретил во мне новую любовь!
- Да, Исабель… Антонио в последние годы не тот, что в юности…
- Вот видишь, Луиса! Отдай же его мне!
- Ничего, ничего! Так бывает со всеми мужчинами после сорока пяти! Но тебя, жалкая беднячка, это не касается! Это мой муж, и мы будем с ним до конца жизни! Он оставит свое состояние только мне и моим детям. А ты, маленькая провинциальная стерва, забудь свои пустые фантазии! А не то я выгоню тебя из дому!
- Нет, Луиса, я добьюсь своего! Он будет моим!
- Ха-ха-ха! Он никогда не будет твоим, даже если меня сейчас хватит удар и я умру на твоих глазах. Кто ты? Посмотри на себя! Жалкая беднячка из далекого городка на краю сельвы! У тебя два платья, и оба купила тебе я! У тебя ни гроша за душой!
- Но разве я недостойна большой любви?
- Прочь! Ты мне надоела! Заткнись! Еще слово, и я тебя рассчитаю! Отнять у меня моего Антонио, ишь, чего захотела! Вон!
- Я все равно…
- Вон!!
- Я все равно…
- Вон!!!

Вот за что любят латиноамериканские сериалы.
Не за экзотику заморской жизни. Не за фантазии о золотой рыбке, которая приплывёт и исполнит все желания. И даже не за постоянный запретный привкус инцеста.
Больше всего их любят вот за такие диалоги.
За то, что всё – вслух. Всё выплескиваются наружу. Как будто не люди говорят, а их тайные мысли и бессознательные желания ведут грубый и напористый разговор.

Представим себе эту же сцену у Чехова:
Луиса сидит у окна, перебирает письма.
Входит слуга Педро. Останавливается перед ней, долго молчит.

ЛУИСА: (дочитав письмо, вздыхает и прячет его в конверт). Что у тебя?
ПЕДРО: (держа в руке осколки). Исабель опять разбила вазу, когда убирала в кабинете у сеньора Антонио.
ЛУИСА: Если разобьет еще что-нибудь, скажи Хуану, чтоб он ее рассчитал. (Отворачивается к окну.) А сейчас в сельве, наверное, дождь, страшное дело…

Так что вот. Страшное дело.
Драгунский

почти молодые и очень злые

ГИДРОПЛАН

- Я хочу сделать тебе предложение, - негромко и торжественно сказал Митя.
- Делай! – весело сказала Юля и поцеловала его в щеку.
Они жили вместе уже почти четыре года. Снимали пополам квартиру, и у них даже было что-то вроде общего бюджета: на чай-кофе-сахар; на подарки, которые они делали общим друзьям; ну и, конечно, на отпуска. Но о женитьбе речь пока не заходила. Хотя, конечно, Митя иногда этак намекал. Говорил: «Хорошо бы устроить свадьбу в Греции», и даже: «Я хочу, чтобы у нас было трое детей». То есть выходило, как будто их брак – дело давно решенное, только надо немного погодить.
Но вот, наконец, пора настала.
- Ну, давай, я жду, - Юля обняла его.
- Погоди, - он снял ее руки со своих плеч, сел на табурет. – Садись. – она села напротив – разговор был в кухне. – Послушай. Я заказал гидроплан.
- Гидроплан? – Юля помотала головой. – Ты хочешь мне предложить покататься на самолете?
- Вот именно! – счастливо засмеялся Митя. – Мы полетим на маленьком гидроплане, тут есть такая фирма… В субботу. Полетим на озеро, полетаем над водой, а потом приводнимся у дальнего берега. Там есть полуостров Гусиный Нос. В маленьком охотничьем домике нас будет ждать романтический ужин при свечах. Кейтеринг уже заказан, они на машине привезут. А потом мы снова сядем на гидроплан и улетим домой, уже как жених и невеста. А эти, из кейтеринга, все соберут и увезут. Здорово, правда!
- Здорово, - сказала Юля. – То есть ты мне предложение будешь делать не сейчас, а там? В охотничьем домике, при свечах?
Митя кивнул, встал, повернулся к плите и включил чайник, потому что была среда, утро, и надо было на работу.

Гидроплан был маленький и красивый, там сиденья пахли, как в новой машине, и закат над озером был роскошный, в полнеба, и чудесно светилось окошко в бревенчатом лакированном домике. Стол, белая скатерть, фрукты, паштет из фазана в виде фазана с перьями. Свечи.
Официант разлил вино по бокалам.
- Спасибо. Идите, - сказала ему Юля и подняла глаза на Митю.
- Что? – спросил он.
- Нет, это я спрашиваю, «что», - сказала Юля. – Что ты молчишь?
- Стараюсь осознать момент, - засмеялся он. – Ну, давай выпьем за нашу будущую счастливую семейную жизнь.
Поднял бокал, потянулся чокнуться.
- А предложение? – сказала Юля.
- Тебе что, обязательно надо словами? Ну, пожалуйста! Предлагаю тебе руку и сердце. Будь моей женой. Выходи за меня замуж. Что там еще надо?
- Спасибо, - сказала Юля. – Я подумаю.
- Что? – сказал Митя.
- Да ничего, - сказала Юля, отпила вино, оторвала фазаний хвост, зацепила паштет лопаточкой и положила себе на хлеб, откусила. – Ты думал четыре года, теперь моя очередь по-раз-мыс-лить, - сказала она набитым ртом. - Но я не буду столько тянуть, не бойся. Но хотя бы месяц мне все-таки надо.
- А быстрее нельзя?
- Можно, - сказала Юля. – Можно совсем быстро. Мой ответ – нет.
Митя поставил бокал и посмотрел на нее очень внимательно.
- Потому что предложение делают не через четыре года совместной жизни, а через неделю, после третьего секса! Так мои папа с мамой женились. И твои тоже, уверена! Слетай на гидроплане, спроси.
- Сучка, - грустно сказал Митя.
- Кобелек, - задумчиво ответила Юля и позвала: – Официант! Счет!
- Оплачено! – крикнул Митя, встал из-за стола и пошел к двери.

Юля смотрела, как взлетает гидроплан, маленький и красивый на фоне солнца, которое краем уже касалось горизонта. Самолетик сделал круг, пролетел у нее над головой, опять удалился, сделал вираж и вдруг чиркнул крылом по воде, подняв тучу багровых от солнца брызг. Перевернулся, упал в воду колесами кверху и стал медленно – или ей только так показалось – стал медленно тонуть.
Слава богу, ребята из кейтеринга ничего не заметили. Юля вернулась в город на их машине.

Дома она долго разбирала шкаф, но потом решила позвонить его матери.
- Анна Николаевна, случилось ужасное несчастье. Ваш сын…
Но тут открылась дверь, и ввалился Митя в сыром и мятом костюме.
Он сел на пол, прислонился головой к ее коленям.
- Анна Николаевна, ваш сын сделал мне предложение.
В трубке послышался какой-то крик. Юля нажала отбой.
- Вот видишь, - сказала она. – Твоя мама тоже против.
Драгунский

прыжки в длину

МЕЧТА НОМЕР ПЯТЬ

Сначала он мечтал ее увидеть еще раз.
Он заметил ее на институтском стадионе, в секции прыжков в длину. Потом она убежала, а он даже не знал, с какого она факультета. Он стал ходить на физкультуру, хотя раньше приносил справку из секции тенниса, и ему ставили зачет.
На четвертый раз она снова пришла прыгать, он любовался ею и мечтал, что они познакомятся.
Сбылось и это. Правда, она была не слишком ласковая. «Привет, как дела?» - «Нормально, спасибо». Вот это «спасибо» смущало, было в нём что-то пустое, безразличное. И никогда не спросит: «А как у тебя дела? А ты как?».
Он провожал ее из института. Ему нравилось ехать с ней в автобусе. Они садились, он придвигался ближе, чувствовал ее жесткий локоть и горячее бедро. «Ты очень прислоняешься, мне тесно», - сказала она однажды. Он сказал: «Потому что ты мне очень нравишься». - «Тогда позови меня в кафе, в гости, да хоть в театр, что ли. Хватит портфель за мной таскать, как в пятом классе», - сказала она, продолжая глядеть прямо перед собой.

Они побывали у всех его друзей, прошлись по кафе, даже были в «Современнике» и на Таганке, но целоваться она не хотела.
А он мечтал переспать с ней, наконец.
Сбылось. Это было ужасно. На даче у приятеля они оба напились, особенно она. Он дотащил ее до кровати, раздел. Разделся сам. Ничего не получалось. Она спала, дыша тяжело и ровно, а он пытался помочь себе руками; ладно, всё, хватит подробностей! В общем, наутро она, разглядывая белье, сказала: «Значит, ты меня все-таки вы***л». Как про погоду: «Значит, был дождь».
Хотя это была неправда, к сожалению.
Через пару дней она осталась у него ночевать – теперь уже по-настоящему. Было очень хорошо. Потом – еще несколько раз.
Потом исчезла. Он нашел ее через месяц: было лето, она оказалась в Тульской области, в маленьком городке, у родственников, в частном секторе; это совсем не вязалось с ее современным и даже модным обличьем. «Кто тебя звал?» - сказала она вместо «как хорошо, что ты меня нашел», - он мечтал, что она именно так скажет. Хотел повернуться и уйти, но все-таки спросил: «Зачем ты уехала?» - «Я беременна, - сказала она. - Кажется, от тебя. Но ты про это забудь. Всё, привет». Он молчал. «Собачку отвязать?» – и она лениво пошла к будке, где овчарка лаяла и гремела цепью.
На секунду подумалось – а кого он, собственно, любит? Что он любит? Сильные ноги и маленькую грудь, равнодушные глаза, бесстыдное называние вещей своими грубыми именами? И это – всё?
Он схватил ее за руку, повернул к себе. «Выходи за меня замуж, пожалуйста. Я тебя люблю!» - он упал на колени, уткнулся лицом ей в живот. «Я, в общем, тоже, - вздохнула она и погладила его по голове. – Но рожать не буду, учти».
Хорошо, хорошо, хорошо.
Вернее, очень плохо. Свадьбы не было – она не хотела. «Зачем же ты вышла за меня замуж?» - «Поддалась на твои уговоры».
Ужасные три года. Он все время ее упрашивал, уговаривал, урезонивал. Не бросать институт на последнем курсе, не пить вчерашнее вино с утра пораньше, не курить в постели среди ночи, не уезжать на пол-лета в Верхнюю Сванетию. А главное – умолял не бросать его.

Потом устал умолять. Они развелись.
Потом были ужасные десять лет. Она примерно раз в год звонила, и он бежал к ней, иногда в другой город ехал, оставляя беременную жену, или ребенка с коклюшем, и целых две жены не вынесли такого безобразия, и ушли от него.
Хотя все эти побеги не кончались ничем. «Я просто хотела на тебя посмотреть». Просто посмотреть, вы понимаете?
Потом она исчезла окончательно.
Он был уверен, что она совсем пропала. Устроилась на тихую работу вон в том маленьком городке Тульской области; уехала из России; а может, и вовсе умерла.
Но нет! Вдруг она возникла вновь, и как лихо! Он увидел ее по телевизору. У нее была большая фирма, целая сеть тренинг-центров. Внимание: тренинги для тех, кто собирается тренировать будущих бизнес-тренеров. Дериватив третьего уровня; деньги из воздуха; сучка, одним словом.
Вот тут у него появилась новая мечта, пятая по счету. Было: увидеть, познакомиться, трахнуть, жениться. А теперь – жестоко послать.
Он мечтал, что она обнищает, заболеет, все ее бросят, и вот, она придет к нему и скажет, что ей не на что жить. Попросит буквально на хлеб и молоко.
А он, обливаясь слезами любви и жалости, сквозь тьму в глазах и боль в груди – он скажет ей: «Нет!».

Вы знаете, эта мечта тоже сбылась. Почти.
Она разорилась, она попала под суд, она едва избежала тюрьмы, она заболела, она совсем одна, живет в крохотной квартирке на краю города – а он стоит у ее дверей и умоляет, чтоб она взяла сумку продуктов и немножко денег.
Драгунский

тема судьбы

ПО ПОВОДУ ГОЛЫХ ВЕСЕННИХ ВЕТОК

О чем думает человек, которого внезапно арестовали за взятки?
Он много лет брал деньги за совершенно конкретные услуги отдельным гражданам. Считал себя в общем и целом честным. Никакого вымогательства. «Каждый сам ему выносит и спасибо говорит». Не хотите платить – пожалуйста, в порядке общей очереди.
Еще утром он был уважаемой персоной. Хорошо одет, нетороплив. В коридоре все вежливо кланяются. Дома – благополучная семья, устроенные дети, красивая квартира. Вечером ожидаются гости.
И вдруг – «Портфель! Теперь карманы! Руки, руки!» Браслеты. Машина. Первый допрос. Изолятор.
О чем же он думает?
Вряд ли он мысленно рычит: «Кто ж эта сука, что меня заложила? Выйду – узнаю и уничтожу!» Нет, конечно. Человек он неглупый и незлой. Да и нет у него никаких возможностей наказать доносчика…

Он думает, каково сейчас его семье. Ужасно думать, что уже сегодня, сразу после первой новости в «Яндексе», от них начали отворачиваться. Кто-то сбросил звонок. Кто-то скороговоркой буркнул, что дико занят. Это будет нарастать лавиной, пока вокруг семьи не образуется крепкий безвоздушный пузырь. Кто останется? Старые институтские друзья? Девушка сына? Бойфренд дочери? Старушки-подружки тещи? Неизвестно.
Еще ужаснее, что семья начнет его осуждать. По мере нарастания пустоты вокруг. А может, уже сегодня начали. Или завтра с утра начнут.
Хочется им ответить. Итак.

Первое. Я как все. Нельзя жить в обществе и быть свободным от общества, не так ли? В нашей конторе берут все без исключения. Если бы я не брал – меня бы выжили через полгода. И у меня не стало бы вообще никакой зарплаты, ха-ха. Или совсем копеечная.
Второе. Я приносил людям пользу, облегчал их жизнь. Вот, например, в ФМС есть два окна: получить загранпаспорт общим порядком, или за 10.000. В первом окне намаешься: то анкету не так заполнил, то фото не подходит, и месяц ждать. А во втором – тебя быстро обслужат. Вот я и был таким «вторым окном». Если у человека есть лишние деньги, и нет лишнего времени – отчего бы не взять на себя часть его забот?
Третье. О да, конечно, я мог бы найти честную работу. Но у меня жена, которая любила поздно вставать и читать английские книжки в постели. Да и сколько она могла заработать, выпускница Иняза? У меня старая больная теща-вдова (она всегда, еще сорока лет, была старая и больная, всегда «полёживала», ей всегда нужны были самые лучшие врачи). У меня талантливый сын и красивая дочь. Я обязан был отправить сына учиться за границу, и красиво одевать дочь. Разве они хуже других?
Четвертое. У нас в конторе берут все… Ах, да, я уже об этом думал. Нет, нет, тут вот какая тонкость. Берут все: секретарши – конфетами и духами, референты – коньяком, большое начальство – пакетами акций. Я, конечно, брал не конфетами. Но ведь и с нашим начальством меня не сравнить. Что я такого нажил? Что я, миллионер? Разве что рублевый, да и то не очень «мульти».
Я просто мелкий комар, который в туче других комаров вьется и зудит над какой-то жирной тушей. Вился и зудел, точнее говоря. Потому что эта туша вдруг махнула хвостом и прихлопнула меня. Несправедливо? Какое глупое слово…

И еще он вспоминает, как его выводили с допроса и везли в изолятор.
Он вспоминает голые весенние ветки на бульваре и думает: «Когда я еще раз увижу деревья и небо?»
Драгунский

выучиться не тонуть с жерновом на шее

ЖЕНА ЕГО, СОФЬЯ АНДРЕВНА…

«Такая на меня апатия напала, что и не помню, когда так было. А это всё потому, что я, кажется, опять беременна, и это убило бы и не такую сучку, как я».
(сестре, октябрь 1882).
«К моему плохому духу примешивается еще мой обычный, ежемесячный страх беременности».
(мужу, 3 октября 1883).
«Лёвочка уехал в Ясную Поляну на неделю. Он там будет охотиться и отдыхать… Не знаю, долго ли продолжится мое полусумасшедшее, оцепенелое состояние».
(сестре, 9 ноября 1883).
«Вчера Сергей Николаевич вернулся из Тулы и видел Лёвочку в Ясной Поляне. Сидит в блузе, в грязных шерстяных чулках, растрепанный и невеселый, с Митрофаном шьет башмаки. Мне подобное юродство и такое отношение к семье до того противно, что я ему теперь и писать не буду. Народив кучу детей, он не умеет найти в семье ни дела, ни радости, ни просто обязанностей, и у меня все больше и больше чувствуется к нему презрения и холодности. Мы совсем не ссоримся, ты не думай, я ему даже не скажу этого. Но мне так стало трудно с большими мальчиками, с огромной семьей и с беременностью, что я с какой-то жадностью жду, не заболею ли я, не разобьют ли меня лошади, - только бы как-нибудь отдохнуть и выскочить из этой жизни».
(сестре, 5 февраля 1884).
«Жаль, что мои роды не кончатся до вашего приезда. Хорошо бы эту мерзость проделать в одиночестве».
(сестре, 22 марта 1884).
«Не на радость, а на муку еду в Ясную. Лучшее время – купанье, покос, длинные дни и чудные летние ночи я проведу в постели, с криком малыша и с пеленками. Иногда на меня находит буйное отчаяние, я готова кричать и приходить в ярость. Кормить я не буду, возьму кормилицу».
(сестре, апрель 1884).

«Я ушел и хотел уйти совсем, но ее беременность заставила меня вернуться с половины дороги в Тулу… Все-таки жалко ее. И все-таки не могу поверить, что она такая деревянная. Только что заснул в 3-м часу, она пришла, разбудила меня: «Прости меня, я рожаю, может быть, умру». Пошли наверх. Начались роды. То, что есть самого радостного, счастливого в семье, прошло как что-то ненужное и тяжелое. Кормилица приставлена кормить.
Если кто управляет делами нашей жизни, то хочется упрекнуть его. Это слишком трудно и безжалостно».
(Лев Толстой, Дневник. 1 июля 1884; записано 12 июля).

В этот день родилась их дочь Александра.
Двенадцатый ребенок.
Софье Андреевне было без полутора месяцев сорок лет.
Драгунский

парадоксы исторической памяти

РОБЕСПЬЕР И ЧЕРНАЯ СОБАКА

Мой друг, философ и историк Алексей Кара-Мурза, рассказывал:

«В начале 1990-х я приехал в Париж. Тогда в Европе сильно увлекались Россией и устраивали разные конференции и стажировки для молодых ученых.
Один раз меня пригласил к себе в гости некий профессор. Побеседовать за чашкой чая. Тем более что я хорошо говорил по-французски – окончил французскую школу.
Приезжаю на метро.
Вижу – улица Сент-Оноре. На этой улице жил Робеспьер! Вот прямо тут, рядом с монастырем.

Сидим, пьем чай, разговариваем о реформах в России. О трудных путях демократии. Там еще несколько профессоров было. Вот я и говорю:
- А кстати, на вашей улице жил Робеспьер.
- Да? – говорит хозяин.
- Точно, - говорю. – На улице Сент-Оноре. Снимал жилье у столяра Дюпле. Вместе со своим другом Филиппом Лебá.
- Не может быть!
- Честное слово. У столяра Дюпле было четыре дочери. Одна, правда, давно замужем, уехала из отчего дома. А три остались. Ну, конечно, начались романы. Элеонора была влюблена в Робеспьера. А вторая влюбилась в Лебá, и скоро вышла за него замуж. То есть фактически жили одной большой семьей.
- Погодите, - говорит другой профессор. – Что-то я первый раз слышу…
- А по вечерам, - говорю, - они все выходили гулять. Впереди Робеспьер и Лебá, а сзади столяр с дочерьми. Робеспьер с другом о революции, а девушки – о своих делах. А рядом бежит большая, лохматая черная собака. И Робеспьер ее время от времени поглаживает.
- Ну, нет! – закричал хозяин. – Так не бывает!
И он побежал в свой кабинет, взял стремянку и стал с верхних полок стаскивать какие-то словари и энциклопедии. Листает, ищет.
- Нашел! – кричит наконец. – Он правда жил на улице Сент-Оноре!
- А столяр Дюпле, а его дочки? – спрашивает другой французский профессор.
- Про столяра тут ничего нет.
- Ищи дальше!
Наконец, нашли про столяра и дочек. В какой-то совсем старой книге. Правда, там не было про собаку. Но в собаку поверили. Раз все сходится, то и собака должна выплыть.
- Но вы-то откуда это знаете? – спросил профессор. – Такие мельчайшие детали нашей истории, которые даже нам не известны?
- Да у нас каждый девятиклассник это знает! – говорю. – Это же рассказ из школьной хрестоматии».

- Как же так получилось? – спросил я Алексея.
- Да очень просто, - сказал он. – Французы не любят Робеспьера. Вот Мирабо и жирондистов – обожают. А якобинцев задвинули в дальний угол памяти. А у нас – наоборот. Жирондисты – соглашатели, якобинцы – герои, и Робеспьер самый главный молодец. Как раз для учебника.
Драгунский

социальный герой

ВЫРАЖЕНИЕ РУК

У него были красивые руки. И сам он был хорош – мужественное, грубоватое, но умное лицо. Иногда жестокое, иногда задумчивое. Фигура тоже – рослый, широкоплечий. Таких актеров часто приглашают на роль социального героя – рабочего вожака; или карателя, перешедшего на сторону восставших; или преступника, в судьбе которого скрываются бездны несправедливости и горя; ну, понятно, в общем.
Его снимали именно в таких ролях. Обычно это бывают герои второго плана, но зрители их запоминают.
Но главное, конечно, руки. Большие, сильные, выразительные – они вели за собой лицо и голос. Они перевоплощались, в них была судьба. Режиссеры снимали их крупным планом. Как он потирает руки с холода, или ворошит угольки в костре, или закуривает, или закрывает кулаками лицо – образ был готов.
Он готовился к роли своим особым методом. Если играл лидера забастовщиков – шел работать на гибнущий завод. Если крестьянского сына – уезжал на полгода в деревню, снимал комнату у какой-нибудь старухи, а в уплату копал огород и чинил крышу. Если охранника в тюрьме – нанимался в СИЗО.
Достоверность получалась сама. Всякий раз другое лицо, другой голос, другие повадки, другие руки.
Конечно, семьи у него не было. Никакая женщина не могла вынести таких отлучек. 

Однажды он собирался играть таежного охотника. Уехал в Сибирь. И перебил себе правую кисть волчьим капканом. Конечно, руку прооперировали, все срослось, хотя побаливало. Ну и что, он же не скрипач, в конце концов.
Но руки стали как не свои. Они больше не играли, не говорили. Ничего не выражали. Он так же закуривал, так же грел их над огнем, так же закрывал лицо кулаками – так, да не так.
Его перестали снимать.
У него была квартира и хорошая сумма в банке: не имея семьи, он почти не тратил свои гонорары. Надо было осмотреться, подумать.
Однажды на киностудии он встретил актрису из провинции, совсем девочку. Тонкая, тихая, с сияющими глазами. Как одинокая свеча в бедной деревенской церкви: ему сразу пришел на ум этот образ.
У нее тоже была неудача. Утвердили на роль, она уволилась из театра в своем городе, а тут все сорвалось.
Они стали жить вместе. Потом поженились. Потом она родила ребенка. Не от него. Но зато забрала себе его деньги и отсудила квартиру.
Такие, брат, дела. 

Вот что рассказал мне пожилой плохо пахнущий мужик, пока я сидел на лавочке, на троллейбусной остановке около студии «Мосфильм».
- Такие дела, - кивнул я.
- Полсотни-то дашь? – спросил он.
- Дам, - сказал я.
Он взял бумажку, вежливо стараясь не касаться моих пальцев своей крупной красивой грязной рукой.
- А сотню?
- Сотню не дам, - сказал я. – Да, а какие это фильмы были? Где ты играл?
- Неважно, - сказал он. – Давно это было.
Ну, неважно так неважно. 

VD&DV

девушке, обдумывающей житьё

НОВЫЕ ЦЕЛИ ПОСТАВИЛА ЖИЗНЬ

Хорошо разведенная женщина – вершина эволюции современного российского общества.
Раньше перед каждой молодой женщиной, кроме небольшого числа монахинь и революционерок, неизбежно маячил брак. Поэтому важнейшим делом была подготовка к замужеству, к семейной жизни.
Теперь диспозиция изменилась. Перед каждой (ну хорошо, почти перед каждой) неизбежно (ну хорошо, с высокой степенью вероятности) маячит развод. За исключением тех, кому развод не грозит по самой простой причине – они и так не замужем.
Поэтому теперь задача совершенно другая – подготовиться к разводу. И развестись так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы семейной жизни, чтоб не жег позор за стирку, глажку, готовку и уборку, и чтобы, разведясь, могла сказать, что все силы были отданы самому прекрасному в мире – борьбе за свободную, обеспеченную, красивую жизнь.

Потому что главное – это не полученные от бывшего мужа материальные блага, от виллки на Лазурке до двушки на Каширке. Хотя их значение тоже не надо преуменьшать, и лучше взять всего побольше, и уж ни в коем случае не следует выбегать на улицу в одном ситцевом платьице, вечером под дождь.
Самое важное – это свобода. Я работаю, у меня есть ребенок, у меня есть где жить, у меня есть деньги – и при этом я свободна! От чужих комплексов, привычек и причуд. Я не должна ни к кому приспосабливаться, и отвоевывать свои права я тоже не должна, какое счастье! Я могу стирать, гладить, убирать и мыть посуду, когда мне удобно. Я могу готовить по-своему, а не так, как в его детстве готовила его мама. Зачем мне чье-то детство и чья-то мама? Я сама уже довольно давно мама. Конечно, ребенок – это трудно. Но это благодарный труд: дитя растет, и душа радуется. А когда рядом еще один великовозрастный ребенок, который на полном серьезе ревнует тебя к сыну или дочери, капризничает, требует постоянного внимания, и при этом считает, что ты должна с него соринки сдувать – зачем эта дополнительная нагрузка, кто-нибудь может внятно объяснить? Без глупостей типа «так издавна повелось»?
Вот как повелось, так и развелось.

Колонка на «Частном Корреспонденте»:
http://www.chaskor.ru/article/dorogoj_denis_viktorovich_18616

Драгунский

мужской разговор о любви

ПОЧТИ РОДСТВЕННИКИ

- Как дела? Давно ты мне не звонил, - сказал Савельев.
- Да как-то не пойми как, - сказал Мишин. - Вот я женился тут.
- Ну, поздравляю! - сказал Савельев
- Да не с чем так особенно, - сказал Мишин.
- А что так? - удивился Савельев
- Она злая и некрасивая, - признался Мишин.
- Что ж ты женился тогда?
- Да вот получилось. Какое-то, понимаешь, влеченье, род недуга.
- Ха, - сказал Савельев. - А раз так, зачем жалуешься?
- Я не жалуюсь, а правду говорю, - сказал Мишин. - Зачем мне от друга скрывать? Тем более что я уже развелся.
- Ну, поздравляю! - сказал Савельев. - Теперь-то можно поздравить?
- Нельзя, - сказал Мишин.
- Почему?
- Потому что я без нее скучаю. Слушай, Савельич, я тебе зачем звоню. Ты приезжай ко мне, посидим, выпьем. У меня виски есть сингл малт, двенадцать лет выдержки, название не прочитаешь. С лосем на обложке. Литровая бутыль. Бывшая жена подарила. Прямо вот сейчас приезжай.
- Сейчас не могу, - огорчился Савельев. - У меня сегодня свадьба, я женюсь, я тебе просто не успел сказать.
- Ну, поздравляю! - сказал Мишин.
- Да так не с чем особенно, если честно, - сказал Савельев.
- Да ну? - удивился Мишин.
- Понимаешь, есть проблемы. С характером. Ну и внешние данные тоже.
- Ха! - засмеялся Мишин. - А может это одна и та же?
- Ты что? - испугался Савельев.
- А то! Может, мы теперь почти что родственники! - обрадовался Мишин.
- Я у нее в паспорте погляжу, - сказал Савельев, подумавши чуть-чуть. - Если там твоя фамилия, все! Этой свадьбе не бывать! Приеду к тебе виски пить.
- Не выйдет, - сказал Мишин. - С паспортом не выйдет. Мы с ней жили в гражданском браке. Совместное хозяйство вели, но не расписывались. Правильно сделали, кстати. Раз, и разбежались.
- Да брат, - протянул Савельев. - Огорчил ты меня. Тем более в такой день.
- Ну, ладно тебе! - сказал Мишин. - Что это мы с тобой, в самом деле. Да мало ли на свете злых и некрасивых баб?
- Нет, - сказал Савельев твердо. - Она одна такая.
- Да, - сказал Мишин и вздохнул. - Это верно.