Category: театр

Category was added automatically. Read all entries about "театр".

VD&DV

филологические досуги

ВОПРОС ВСЕМ!!! 

Драматург Исай Константинович Кузнецов лет тридцать пять назад пересказал мне один замечательный рассказ. Автора не назвал: сказал, что забыл. Какой-то, сказал он, американский автор.
Называется «Золотые обои».
В рассказе действуют – скромный клерк, дочь миллионера, сам миллионер, жена клерка и фея-волшебница.
Кто-то что-то может вспомнить?

НО ЭТО НЕ "ЖЕЛТЫЕ ОБОИ" Шарлотты Гилман

Драгунский

друзья давно не виделись

ЭКСПЕРТИЗА

Петров приехал к Сидорову на дачу. Поднялись на второй этаж, в кабинет.
Сидоров разлил вино. Подняли бокалы, пригубили.
- А ничего! - сказал Сидоров. – Я еще в прошлом году купил. «Шато де Бродель», девяносто шестого года.
- Да, неплохо, - сказал Петров. – Вот приедешь ко мне, я тебе дам настоящий «Шато де Бродель», восемьдесят девятого.
Помолчали. Сидоров допил вино и посмотрел на часы.
- «Омега»? – спросил Петров.
- Да, - сказал Сидоров. – Решил себя побаловать, на старости лет.
- Хорошие часики, - сказал Петров. – Но на грани ширпотреба. Настоящий бренд – это «Одмар» или «ЛеКультр».
- Мне плевать на бренды, - пожал плечами Сидоров.
- А если плевать на бренды, - оживился Петров, - тогда купи наш «Союз»! Машина не хуже «Брейтлинга»! Да лучше, клянусь! А стоят вдесятеро меньше.
- Пить будешь? – спросил  Сидоров.
- Самую чуточку, - сказал Петров. – Ага, спасибо. Ну, как ты, вообще? Светскую жизнь ведешь? В театры ходишь? Новинки читаешь?
- Веду, - сказал Сидоров. – Вот вчера, например, был на приеме в Нобелевском фонде. Да, а тебя почему не было? Там вся Москва была.
- Ужин у британского посла, - развел руками Петров. – В узком кругу.
- А в пятницу мы с Машей в Большом были. Балет Ксенакиса «Медея».
- Ага, - сказал Петров. – Видел, видел. В прошлом году.
- Ты, наверное, путаешь. Это же премьера.
- В театре Ковент-Гарден, - объяснил Петров.
Помолчали.
- Что посоветуешь полистать? – спросил Петров.
- Если из интеллектуального, - сказал Сидоров, - то роман Джонатана Литтела. «Благодетельницы». Про войну, глазами раскаявшегося эсэсовца-педераста. Отрывки были в Иностранке. Хорошая вещь. Но очень сложная.
- Ударение на «э», - сказал Петров. – Литтэ́л. Он француз с английской фамилией. Я читал. В подлиннике.
- Коля, - сказал Сидоров. – А вот у тебя, например, пистолет есть?
- Есть, - сказал Петров.
- Какой?
- «Глок», разумеется, - пожал плечами Петров.
- А у меня «Стечкин», - сказал Сидоров, встал, подошел к письменному столу, выдвинул ящик, достал пистолет и застрелил Петрова.

Драгунский

мы оперу мы оперу мы очень любим оперу!

ЧУДО

 

Мешая английский с итальянским, старик Альфредо Z, оперный дирижер, рассказал мне эту историю, сидя в уличном кафе на Piazza Rotonda:

 

"Дело было в провинциальном оперном театре.  Ставили "Риголетто". У нас была неплохая труппа. Приличные голоса. Особенно наша премьерша, синьора Амалия N. Вполне качественное сопрано. На нее были хорошие рецензии. И вот – долгожданные гастроли в Риме. Честно скажу, я надеялся на успех. Приезжаем, несколько дней готовимся, репетируем. Вечером спектакль, и вдруг – гром среди ясного неба! Наша Джильда, наша примадонна, наша надежда – заболевает. За полчаса до представления. Острая ангина. Врач разводит руками. Да я сам вижу – лихорадка, и едва сипит.

Срочная замена? Нет замены. Джулия R. на сносях. Хороша была бы Джильда! Наплевать. Звоню – синьора изволит рожать. Отменять спектакль? К театру уже подкатывают автомобили. Зрители неторопливо входят в фойе, направляются к буфету. До спектакля двадцать минут. Приличные люди в такой ситуации стреляются, но я вырос на Сицилии и с детства не выношу пальбу.

В отчаянии прохаживаюсь по сцене.

И вдруг ко мне подбегает гримерша, совсем юная. Лет семнадцати.

- Синьор, - говорит она. – Я выйду на сцену. Я спою Джильду!

- Вы?

- Я, синьор. Я слушала эту оперу много раз. Я преклоняюсь перед синьорой Амалией. Я выучила эту партию наизусть! О, сколько раз я повторяла ее дома!.. Синьор, я беру уроки пения! Я не подведу вас, синьор! Позвольте мне выйти на сцену. Позвольте мне спасти наш театр!

Я посмотрел на нее. Она вся дрожала от восторга и вдохновения. Казалось, сама музыка поселилась в ней. Каждая черточка ее лица пела, каждый ее жест звучал!

Я едва успел предупредить труппу".

 

Старик завозился с потухшей сигарой. Зажег ее снова, оживил огонь под серым колечком пепла, пустил терпкое облачко дыма, откинулся на кресло и посмотрел на меня.

- Ну и как? – спросил я.

- Ужасно, - сказал старый дирижер. – Вернее сказать, никак. Она не фальшивила. Справлялась с трудными местами. Но боже! Какой пустой и слабый голос! Какие дурные манеры! Не видит партнера, но зато кокетливо глядит в зал…

Он допил кофе и повертел головой, ища официанта.

- Да, - сказал я. – Чуда не произошло.

- Наоборот!- усмехнулся он. – Все должно было быть по-другому… Маленькая гримерша, заменяет примадонну, овации, утром просыпается знаменитой, а старый дирижер пишет об этом главу в мемуарах. По всем правилам – так. Но произошло чудо, il miracolo! – он заметил официанта и замахал ему рукой: - Conto, prego!

Другими словами – счет, пожалуйста.

Драгунский

Проходите, раздевайтесь!

ОРДЕН ПОДВЯЗКИ

 

Зима. Гости. Помню мужчин, хорошо одетых, в тяжелых шерстяных костюмах, белых рубашках с галстуками, в начищенных ботинках. Брюки на подтяжках.

Но когда такой джентльмен сидел, закинув ногу на ногу, то из-под брючины видны были короткие носки, бледный кусок ноги и линяло-голубой край кальсон.

Зимой джентльмены носили также теплые майки. Трикотажный рукав такой майки, тоже линяло-голубого цвета, виднелся, бывало, из роскошной отворотной манжеты с золотой запонкой.

 

Кофточки! Это была революция. Шаг к свободе: на смену платью пришла юбка и кофточка. "Ей муж из Венгрии привез пять кофточек". - "Ну и что? У NN двенадцать кофточек!" Московские дамы считались кофточками, как ирокезы – скальпами.

 

Галоши и мужские боты я едва застал. Хотя нет! Помню латунную монограмму хозяина на малиновом сукне галошного нутра. Это был старик в длинном драповом пальто с накладными карманами и каракулевым воротником. Разумеется, профессор.

А боты были у меня у самого. Суконные, на резиновой подошве. Надевались сверху на ботинки. Удобно. Тепло и не сыро. Но вид ужасный.

 

Женских сапог тогда не было.

Женщины носили зимние ботиночки. И рейтузы со штрипками. Где они переодевались, бедняжки? Но переодевались, однако. Доставали из сумок завернутые в газету (да! да!) гостевые туфельки. И появлялись в сияющих чулках.
 

Я совсем не застал мужских подвязок для носков. Видел в театре: комический атрибут. Они застегивались вокруг голени ближе к колену – икра не давала им сползти. А далее к носку шла собственно подвязка с мягкой защелкой.

Но женские чулки всегда носились с поясом и подвязками. Подвязок было по две, а то и по три на ногу. Подвязки рельефно выступали под тугой юбкой. Это было отчасти даже соблазнительно.

 

Мне пятнадцать. Мы с подружкой целуемся, погасив свет. Я ее обнимаю весьма дерзко. И вдруг изумляюсь. Чулки на ней есть, а пояса с подвязками нет. Наваждение. Осторожно спрашиваю:

- Что это у тебя?

Она отвечает:

- Колготы.

Я не расслышал. Показалось "колхозы". Я засмеялся. При чем тут колхозы? Она повторила:

- Колготы. Такие новые чулки-рейтузы.

Третья революция. После кофточек и сапог.