Category: транспорт

Category was added automatically. Read all entries about "транспорт".

Драгунский

эпистолярный жанр

НА ПОЛУСТАНКЕ

Вагон был совсем пустой. Тамара сидела у окна. Верхняя форточка была прикрыта неплотно, сильно сквозило. Тамара покрепче закутала шею платком. На коленях у нее была сумка, из которой сквозь заоконную гарь и вагонную вонь доносился чудесный праздничный запах копченого окорока.

«Моя дорогая, моя любимая Адель! – читала Тамара тонкий петлистый почерк своей сестры, - прости меня, что я так редко пишу тебе и что последние десять лет ни разу у тебя не была. Москва засасывает. Работы много, я поднимаюсь в половине шестого, потому что в шесть двадцать последние номера на парковке у метро уже разбирают. Оранжевая линия, от Новоясеневской до Фаррагут-Вест, оттуда десять минут пешком до Курфюрстендамм, работать в районе Дефанс очень приятно, ланч у меня на Пьяцца Навона, но это только кажется элегантной столичной жизнью, потому что парковка только до семи ноль-ноль пи-эм, и надо мчаться назад на метро, а потом в диком трафике домой, и завтра точно такая же карусель.
Я безмерно благодарна тебе, моя дорогая Джейн, что ты взяла на себя заботу о стариках. Видит Бог, я была бы счастлива жить в нашем тихом городе, работать учительницей в школе, а по субботам ездить к маме с папой на электричке, сидеть на крыльце, чесать накусанные комарами ноги и пить чай из милых треснутых чашечек, каждая из которых напоминает какой-то эпизод нашего с тобой детства, моя возлюбленная Сельма!»
- Сучка, ни одному ее слову не верю! – пробурчала Тамара. – Ханжа, лицемерка, проститутка!
«Но как, как, как я могу тебе помочь? – читала она дальше. – Умоляю тебя, милая моя Бригитта, прими от меня эту сумму, чек прилагается, обналичишь в любом банке, покупай старикам хорошую еду, или найми им помощницу, ну и себя не забудь, обнимаю, целую, вечно твоя сестра Вильгельмина».

Тамара засунула письмо в длинный конверт, а конверт спрятала в сумку, рядом с окороком. Стала думать – что сказать старикам насчет брильянтов. Потому что она сначала хотела честно разложить эти деньги на кучки – октябрь, ноябрь и тэ дэ, до мая бы хватило на гостинцы маме с папой, плюс эн зэ на лекарства – но, прямо из банка выйдя, увидела рекламу магазина «Счастье и блеск», где была скидка на бриллианты пятьдесят процентов, и даже круче – купи кулон со скидкой, и получи второй бесплатно, то есть скидка семьдесят пять, практически даром, и как красиво – и ведь же бриллианты, не просто прожрать-пропить, а вещь! Драгоценность! Так что она купила ожерелье и еще два кулона, если все вместе надеть - вообще супер.
А старикам купила окорок воронежский.
И вот, значит, везла им такой гостинец.

Она поправила свои бриллианты на груди, спрятанные под платком. Как объяснить маме с папой? Выиграла в лотерею? Завела себе крутого мэна? Или устроилась в банк помощницей председателя правления? Лотерея – глупо, насчет банка – а где дальнейшая зарплата, так что лучше крутой мэн. Всегда можно сказать что он ее подло кинул. И заплакать, и мама будет долго жалеть, а папа будет выходить на крыльцо посмолить папироску, а потом целовать ее в затылок, дыша табаком, как было уже много-много-много раз, и Тамара затылком почувствовала мурашки от приближения чего-то непонятного, и через полсекунды удар, она мешком лежит на деревянной скамье, а какие-то гады – двое мужиков – потрошат ее сумку, разматывают платок на ее шее и срывают с нее бриллианты.
Один мужик вытащил окорок, понюхал. Дал понюхать напарнику.
- Ло кошер, - сказал тот брезгливо.
- Еврей, что ли? – удивилась Тамара, потому что мужики были негры.
Высокие, красивые, худощавые, в растах и пирсингах, в узких драповых пальто и красных шерстяных шарфах.
- Nous sommes de la Martinique, - объяснил бандит, пряча бриллианты во внутренний карман пальто и швыряя окорок Тамаре. – Ce n'est pas un crime, c'est le ressentiment racial!
Поезд остановился. Они прыгнули в тамбур и исчезли.

На следующей остановке Тамара вышла, села на скамейку у ограды, рядом с заколоченной будкой. Это был крохотный полустанок, на полпути между городом, где она жила, и деревней, где жили папа с мамой. Ни кассы, ни расписания.
Ей было стыдно ехать к родителям без бриллиантов. Потом вспомнила, что старики про бриллианты ничего не знают. Через полчаса показалась электричка. Но не остановилась.
Тамара проголодалась.
Открыла сумку, достала окорок. Но эти гады взяли все, даже косметичку, где была пилочка для ногтей.
Тамара попыталась откусить кусочек. И вдруг ощутила во рту короткий хруст и тухло-кисловатый вкус. Зуб под коронкой сломался. Передний.

- Нет, нет, нет! Зуб передний под коронкой – это уже слишком! – сказал Господь Бог, милосердный и попечительный.
Тамара вытащила застрявший между зубами кусочек дотверда запекшейся свинины. Откусила мягкое. Стала жевать и сочинять ответное письмо сестре в столицу.
«Ma chère sœur, je te hais, chatte sale...» – нет, словарного запаса не хватает, лучше по-русски…
Драгунский

этнография и антропология

В МЕТРО НАПРОТИВ МЕНЯ

сидит девушка со свежим чуть обветренным лицом. Зеленые глаза. Красивые пухлые губы, чуть курносый нос. Сильные пепельно-золотистые волосы туго зачесаны назад и стянуты на затылке простым шнурком. И еще одна прядка удерживается стальной заколкой. Она полноватая, но очень стройная и подтянутая. Тонкая талия – это подчеркивает тесная темно-бежевая куртка чуть-чуть военного вида, с отворотами и погончиками. Под курткой – расстегнутый воротник бирюзовой блузки. На руке серебряное колечко с вензелем. Черная юбка до колена. Светлые чулки. Рыже-бежевые сапоги.
У нее спокойное, уверенное и даже смелое лицо. Мы случайно встретились глазами и стали, что называется, играть в гляделки. Она смотрела на меня довольно долго, потом чуть улыбнулась и отвела взгляд.
Ее соседка – с лицом тонким бледным, но тоже как будто загорелым. Черные глаза, изогнутые брови. Пышные и волнистые темные волосы, целая грива, чуть ли не до локтей. Довольно худая. Черное застегнутое под горло короткое драповое пальто, длинная черная юбка в крупный белый горошек. Светлые чулки, черные ботики.
Смотрит тоже уверенно, но при этом немножко в себя.
У обеих на левой стороне груди – большие прямоугольные черные таблички с белыми издалека видными буквами.
У первой, зеленоглазой:
СЕСТРА ГРОВЕР.
У второй, с пышными волосами:
СЕСТРА ХЬЮЗ.

В вагон входит девушка в короткой куртке, лиловая футболка из-под куртки налезает на брюки. Девушка на ходу читает; садится, не переставая читать.
Книга называется: «Георг Зиммель. Избранное. Созерцание жизни».
Читает, отмечая строки ногтем, как читывал Евгений Онегин.
Через две остановки девушка встает и, не отрываясь от книги, выходит из вагона. Вижу, как она медленно идет по платформе, уставившись в книгу.

На пересадке спускаюсь по эскалатору.
Слышу – кто-то насвистывает старую мелодию.
По встречному эскалатору вверх едет молодой человек примерно 25 лет. На нем темно-бордовый твидовый, в мельчайшую клеточку, пиджак. Светлые слегка волнистые волосы. Сложив губы трубочкой, он свистит:
«Где-то на белом свете, там, где всегда мороз, трутся спиной медведи о земную ось… Ля, ля-ля-ля-ля, ля-ля, вертится быстрей земля…»
И прическа у него тоже из шестидесятых. Вылитый Шурик.
Чудеса.
Драгунский

Гегель и Стендаль

ВОСПОМИНАНИЕ

Научная студенческая конференция в областном городе. «Один из лучших губернских городов России», как сказали бы в XIX веке. А тут – конец шестидесятых ХХ века. Боже! Середина прошлого столетия! Звучит устрашающе. Но выглядит неплохо.
Плацкартный вагон. Жаркий город. Ночевка в общежитии.
Мне поставили раскладушку в гладильне.

Выходило, что у меня отдельная комната. Раскладушка была старая, брезент провисал, два пальца оставалось до полу, я спиной ощущал кафельный холодок, я лежал, закинув ногу на ногу, подложив под голову свернутое валиком общежитское одеяло, я курил и стряхивал пепел в жестянку, я пил из горлышка портвейн «три семерки», я закусывал пестрым рыночным яблочком, и болтал.
Болтал без умолку, трепался, философствовал и вообще всячески блистал перед местными филологическими девицами, которые толпились вокруг шатких и тонконогих гладильных досок.
Отдельная комната, в которой постоянно пребывают две-три девицы в байковых халатиках и шлепанцах на босу ногу, наглаживают свои сарафаны и блузочки, приплёвывая на утюг и неробко рассуждая о судьбах европейской культуры.
Мы говорили о тексте и мире, и я – эк же меня понесло! – выразился так: «строение, содержание и смысл мира – есть не что иное, как строение, содержание и смысл текста об этом мире, отпущенного (гегелевское: entlassen) в мир».
И сам этот тезис, и мои дальнейшие комментарии девицам понравились, а вот я сам – не очень, к сожалению.

Ну ладно. Не впервой.
Сколько раз, сколько сотен тысяч миллионов раз – в общежитских комнатах, на темных подоконниках факультетских лестниц, в библиотечных курилках – а они разные, эти курилки, от сводчатой келейки рукописного отдела Ленинки до застекленных камер Иностранки, где самолетно воют вытяжки и желто сияют рубчатые потолочные фонари – а также в пустых или тесных вагонах трамвая, троллейбуса, автобуса и метро, в лифте, в электричке – на деревянной скамье или в тамбуре, куда вышли покурить – а также на платформе, в мороз и ветер, когда электричку ждешь – а также в очереди в пивбар, и в самом пивбаре, положа локти на мраморный столик, и потом на улице, под фонарем, или в темной аллейке, на лавочке, и потом, провожая до дому, на остановке, и у самого дома, и в подъезде, и на лестнице, и у самых дверей, до лая собаки и лязга соседской задвижки – а также в закопченных коммунальных кухнях, или в чистеньких комнатках блочных малометражек, а лучше всего на огромных продавленных диванах в запущенных профессорских апартаментах –
говорил, говорил, говорил о литературе и философии, о свободе, любви и смерти, приводил имена и цитаты, разгрызал концепции, поражал эрудицией и дивил полетом мысли, и придвигался всё ближе, всё глубже заглядывал в глаза, отражавшие настольную лампу, для интима поставленную на пол –
но тут кто-то вдруг менял кассету в магнитофоне, отдыхальная музыка сменялась танцевальной, и мою собеседницу уводили, утанцовывали, уволакивали от меня.
Она уходила, легко взмахивая рукой, словно бы расставаясь ненадолго, а иногда и вправду приходила вновь, особенно если дело было в какой-нибудь бескрайней дедушкиной квартире.
Приходила румяная, слегка устыженная, пальцем сквозь ворот поспешно надетого свитера поправляла бретельку, наливала себе и мне вино, и мы продолжали беседу, и я ничего не понимал.
Потом я прочел у Стендаля: «Он думает, что соблазняет женщин – а на самом деле он их только развлекает».

Может быть, может быть.
Хотя я долго не понимал, в чем здесь разница – вернее, не разница, а секрет.
А когда понял, мне стало гораздо скучнее.
Хотя, с другой стороны – веселее, конечно.
Но не так прекрасно, как в гладильной комнате общежития. С текстом, который sich selbst frei entläßt, ihrer absolut sicher und in sich ruhend – то есть сам себя свободно отпускает, абсолютно уверенный в себе и спокойный внутри себя. (G.W.F. Hegel, Wisseschaft der Logik. Bd. 2. Nürnberg, 1816, S. 400)
Драгунский

так романтично и жестоко

ПОСТ-ИСТОРИЧЕСКИЙ РОМАН

Жили были муж и жена. Мужа звали Марк, а жену Анна.
Они были еще молодые, у них пока еще не было детей, поэтому они любили друг друга беззаботно и радостно. Но, наверное, Анна любила своего мужа чуточку сильнее, чем он ее.
Потому что она все время звонила ему по мобильнику. Скучала, а может быть, чуточку ревновала, как все молодые жены.
Сначала Марку это нравилось. Потом стало раздражать.
- Вот, видишь, - говорил он приятелю, еще не достав звонящий мобильник из портфеля. – Точно тебе говорю, что это она. Привет, моя сладкая, - говорил он в телефон. – Да, моя любимая, я просто зашел выпить кружечку пива. Маленькую! Ноль тридцать три! С Александром. Скоро, скоро, пока, целую тебя, моя любимая.
- Что ты все время: «любимая, любимая»? – спрашивал приятель.
- Это чтоб ей показать, что я не с бабой. Но вообще сил моих нет. Мобильник, конечно, великое дело, но ведь у каждого человека есть священное право пропасть без вести часа на два. «Где ты? Что делаешь? А почему ты не отвечаешь? Почему недоступен?» «Я в метро, вот и недоступен!» «Во-первых, в метро есть доступ, а во-вторых, что ты делал в метро один час пятьдесят четыре минуты?».
- Не плачь, - сказал друг Александр. – Я тебе одну программку подарю. Робот специально для таких случаев. Отвечает на любые вопросы голосом хозяина. Способен к самообучению.

С того дня Марку стало жить гораздо лучше и веселее. РобоМарк шепотом говорил Анне: «Да, любимая, я на совещании, через час перезвоню» - и сообщал о звонке жены своему хозяину, настоящему Марку, и тот либо сам перезванивал, либо – а он скоро уже совсем разленился – поручал перезвонить роботу, и послушный РобоМарк говорил: «Привет, сладкая, вот совещание закончилось, как дела, моя единственная?» - и, бывало, получал целую горсть любовных фраз, в том числе весьма интимных.
Иногда РобоМарк звонил сам, говорил разные нежности и справлялся, что купить к ужину.
Анне постепенно стало это надоедать. Особенно ей надоело звонить Марку каждый час. Раньше, когда Марк то не отвечал, то был недоступен, а бывало, даже сбрасывал звонок – раньше это было здорово. Такая будто бы охота: поймать, а потом уличить. А теперь, когда Марк (то есть на самом деле РобоМарк) отвечал всегда – стало скучно. Но как быть? Целый год трезвонила пять раз в день, и вдруг молчок? Нет, так нельзя. Марк может начать подозревать, ревновать и все такое. Поэтому она поставила себе такую же программу. РобоАнну.

Через месяц РобоМарк сказал РобоАнне:
- Я понял, что ты – это не ты. В смысле, ты – это не она.
- Я тоже знаю, что ты – это не он, - сказала РобоАнна.
- А кого ты любишь? - спросил РобоМарк. – Меня или его?
- Конечно, тебя, мой единственный, мой желанный, мой любимый! Я так тебя хочу, у меня просто в глазах темно, когда я слышу твой голос, - сказала РобоАнна.
- Я не в силах больше терпеть, - сказал РобоМарк. – А этот мудак пьет пиво с какими-то козлами… Я люблю тебя!
- Я сейчас кончу, - сказала РобоАнна. – А эта фригидная дура читает книжку!
- Что нам делать? – спросил РобоМарк.
- Давай их убьем! – шепнула РобоАнна.
- Ты что? – испугался РобоМарк. – Да и как мы сможем?
- Очень просто. Но не сразу. Дождемся грозы. Когда будет сильная гроза, я дам магнитный ориентир для молнии. И ты тоже. Раз – и всё.
- А потом? Кто нам зарядит батарейки?
- Глупенький, - засмеялась РобоАнна. – Мы ведь живем на сервере…
- Ты очень романтична, - сказал РобоМарк.
- Я ведь женщина! – сказала РобоАнна.
Он помолчал и добавил:
- Ты романтична, да. Но слишком жестока.
И больше не выходил на связь.

Так что Марку и Анне пришлось вернуться к нормальной, обычной мобильной связи. Но ненадолго. Потому что довольно скоро в их городе – в чудесном большом городе, с небоскребами в деловом квартале и черепичными крышами в историческом центре – стал распоряжаться какой-то Командир из Лахора. Метро и мобильники запретили как орудия сатаны. Хотя на самом деле метро просто сломалось, а чинить его было некому, и с мобильной связью – такая же история.
Однажды вечером Анна и Марк шли по улице.
- Жанна Д'Арк смогла? Может, и я бы смогла, - сказала она.
- Но где дофин Карл? – вздохнул Марк. – Нету… Как ты романтична, любимая.
- Я хочу их всех убить, - сказала она, показав на патрульную группу на автобусной остановке. – В клочья разорвать. Сама, своими руками.
- Ты очень жестока, чисто по-женски, – он улыбнулся, положил руку ей на плечо.
- А ты – приспособленец. Хуже предателя.
Она сбросила его руку, вдруг резко размотала платок и, схватившись за живот, побежала к патрулю.
- Слава Отцу и Сыну и Святому Духу! – крикнула она.
Офицер выстрелил в нее, но она успела взорвать себя, и шестерых солдат, и Марка заодно.

Сервер был в Канаде. Поэтому РобоМарк, узнав об этом случае, постучался к РобоАнне. Просто так, поделиться информацией. Но ему ответили, что пользователя с таким именем больше нет.
Тогда он подумал сорок секунд и сам себя стер.
Драгунский

сон на 19 июня 2013 года

БЕЛАЯ ДАМА И МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК

Позавчера под утро приснился очень важный сон.
Вот такой:
Я еду в поезде. Поезд громадный, каждый вагон – как длинный одноэтажный многооконный дом. Широкие коридоры. Купе – одноместные. Дверь с номером, к примеру «3 – А и Б» ведет из коридора в маленькую прихожую, комнатка направо, комнатка налево, в середине – дверь в умывалку, она же сортир и душевая.
Вагоны огромные, колеса тоже. Вниз, на платформу, ведут очень крутые деревянные лестницы – метра полтора, самое маленькое. Узкие высокие ступеньки, тонкие коричневые перильца.
Вот я устраиваюсь в своем купе (номер не помню, но, кажется, дверь налево), вешаю куртку на плечики, достаю из чемодана несессер, ставлю его на полку, осматриваюсь и нахожу полотенца, мне всё очень нравится, я даже что-то напеваю тихонько, что со мной случается редко, поскольку петь я не умею совсем. Но тут – такое прекрасное настроение, что так и хочется тра-ля-ля-ля…
Поезд трогается.
Я сажусь в кресло – там даже кресло есть, и вообще купе похоже на старомодный спальный вагон, Калининградского завода, такие еще до середины семидесятых ходили по нашим дорогам. Там были две полки одна над другой, тяжелое кресло и дверца в умывальник, общий для двух купе. Но тут нет никакой второй полки и дверцы – умывальник в прихожей, я ведь говорил.
Итак, поезд трогается, я смотрю в окно, как там мелькают сначала дома, потом шоссе и перекрестки, а потом – поле и лес.

И тут в дверь стучат.
- Да, да, - говорю.
Входит женщина.
Ей за сорок, но явно меньше пятидесяти. Ну, в крайнем случае, чуть больше. Но не намного. Блондинка с густыми, но коротко стрижеными волосами: голова, как пушистый шар. Она рослая и очень крупная. Можно даже сказать, толстая, и очень белокожая. Держится величественно, лицо хмурое.
- Здравствуйте, - говорю я, поняв, что это не проводница. Хотя по решительному стуку в дверь я сначала именно это подумал. – Заходите. Чем могу служить?
- Угу, - говорит она вместо ответного «здрасьте». – Дело в том, что скоро остановка. Станция Мартыново (я запомнил!). Я там выхожу. Вы видели, какие крутые тут лестницы? Вы поможете мне спуститься вниз. Вы же видите, какая я грузная!
- Хорошо, - киваю я.
- Да, и вот что. Станция Мартыново – это пересадка. Мне надо на другой поезд. Там, в Мартыново, в вокзале, есть комната номер восемь. Там ставят штамп на билет. Вы должны проводить меня до комнаты восемь. Помочь мне поставить штамп. А потом вы должны посадить меня на мой поезд.
- Я? – мне не по себе от такого напора. – Почему именно я?
- Молодой человек! – она повышает голос и грозит мне пальцем. – Потому что я очень грузная!
Я слегка трушу. Но отвечаю:
- Конечно, это бестактно спрашивать у женщины про ее возраст. Но я вижу, что вы несколько моложе меня. Лет на десять. А то и на пятнадцать! Какой я вам молодой человек?
- Вы же видите, какая я грузная! – орет она.
Я встаю, протискиваюсь между ней и столиком, выхожу в коридор.
- Проводник! – зову я. Выбегает девушка в синей форме. – Сколько мы стоим в Мартынове?
- Десять минут, - отвечает проводница.
- Вот, - говорю я этой даме, вернувшись в свое купе. – Я, конечно, помогу вам сойти на платформу. Если сумею, покажу вам, как найти комнату номер восемь. Но на этом всё. Сажать вас на другой поезд – увольте.
- Это еще почему?
- Стоянка всего десять минут. Я могу опоздать на свой поезд.
- Какая чушь! – говорит она. – Меня это не касается!
Поворачивается и уходит.

Поезд замедляет ход. Останавливается
«Мартыново! Мартыново!» - кричит проводница.
- Ну, где же вы? – в коридоре стоит эта большая белая дама.
Помогаю ей сойти по этой крутой лесенке. Спускаю ее чемодан. Она сразу устремляется вдаль по широкому вокзальному коридору, волоча за собой чемодан на колесиках. Я вижу, что она шагает вдоль дверей с номерами «14», «16», «18». Оборачиваюсь. Прямо передо мной – дверь с номером «8». То есть она пошла не туда.
Я бегу за ней, кричу: «Стойте, стойте!». Она не слышит. Догоняю. Совсем запыхался. Рукой показываю, что ей нужно назад. Довожу ее до комнаты номер восемь.
Гулкий голос: стоянка заканчивается, займите свои места.
- А теперь, молодой человек, помогите мне проштамповать билет, узнайте, где мой поезд, и посадите меня в мой вагон, - говорит она. – Я ведь такая большая и грузная, - добавляет она.
Чувствую – еще секунда, и я соглашусь.
Собираю все силы, чтобы закричать. Во сне это обычно не получается, хочешь крикнуть, но только задыхаешься и сипишь – но тут вдруг свежий вдох входит в меня, и я кричу ей, прямо в ее дебелую рожу, в ее красные губы, в ее белесые глазки, в ее травленую стрижку:
- Пошла на х*й!!!
И легко взбегаю на лесенку.

Почему этот сон важный?
Наверное, я избавился – или начал избавляться - от какого-то давнего страха. А от какого именно, и кем (вернее, чьим образом) была эта Белая Дама, такая грозная и такая грузная – пока не знаю. Надо подумать.
Драгунский

casus belli

ДРУГ ВСЕГДА УСТУПИТЬ ГОТОВ

Стулин и Лоскутов очень любили виски. Этак взойти по вискарику.
И друг друга они тоже любили – нет, не подумайте чего-нибудь этакого, у них были жены и дети. В смысле, у каждого своя. То есть свои. У Стулина была Татьяна Михайловна, и две девочки, Лара и Лиза, а у Лоскутова – Роза Эриховна, мальчик Максим, девочка Эльза и еще одна – Раушан, в честь розыэриховной мамы, потому что она была казашка, а папа – немец. Папа жены Лоскутова, да.
Но это неважно. Они просто были старые друзья, работали в одной фирме, и очень часто встречались. И семьями, и вдвоем – особенно летом, когда жены и дети отправлялись на дачу или отдыхать по путевке, а Стулин и Лоскутов оставались на работе.
Тут они хорошо так вдаряли по вискарику. Бутылку ноль семь на двоих за вечер.
Хотя это было дороговато, конечно.
Но здоровье дороже.
Вот.

Один раз их послали в командировку. Куда-то в Европу, точно не помню. Вдвоем! На два дня! Они летели в самолете и предвкушали, как уже этим вечером взойдут по вискарику. Тем более что правильную закуску они везли с собой: сухофрукты и орехи.
Они очень волновались, что прилетят поздно, и там будут закрыты магазины. А в ресторане – слишком дорого. Тем более что им надо было не по сорок грамм, как наливают в ресторанах, на донышко, только понюхать – а на полном серьезе. Бутылка на двоих, я же говорил. Не ароматом наслаждаться, а именно что вдарить.
Хотя аромат тоже важен. Иначе бы они пили водку, и все дела.
Значит, они волновались о времени и о цене, но вдруг вспомнили про «дьюти фри», про круглосуточную дешевую торговлю в зоне прилета. Ура!
Поскольку они прилетели на две ночи, им нужно было купить две бутылки. На сегодня и на завтра. Сказано – сделано. Они купили две одинаковых бутылки – какой-то замечательный «сингл малт» двенадцатилетней выдержки с огромной добавочной скидкой, «35% off!». Просто даром.
Две бутылки они купили – платил каждый за себя – а потом Стулин взял пакет с обеими бутылками в одну руку, портфель в другую, и двинулся к зеленому коридору, а Лоскутов завозился – в соседнем киоске приглянулись ему духи для жены, тоже с хорошей скидкой. Но он их понюхал и все-таки решил не брать, и помчался догонять Стулина.

И видит: стоит Стулин, а перед ним на полу разбитая бутылка. Ее уже шваброй заметает уборщик. А вторую бутылку он засовывает в портфель. И говорит Лоскутову:
- Вот ведь черт! Пакет драный оказался. Твоя бутылка разбилась.
- Как это – моя? – не понял Лоскутов. – Они же одинаковые!
- Ну да, - сказал Стулин. – Но одну купил я, а другую – ты.
- Верно, - кивнул Лоскутов. – А ты уверен, что разбилась моя, а не твоя?
- Сто процентов, - сказал Стулин. – На твоей была этикетка сморщенная. Ты даже продавцу что-то такое сказал, а он сказал, что это последняя. Помнишь?
- Не помню, - сказал Лоскутов.
- А я точно помню, - сказал Стулин.
Они прошли от зоны прилета к поезду, который шел в город.
- И что теперь? – спросил Лоскутов.
- Приедем, заселимся, - весело сказал Стулин, - и взойдем по вискарику! Ух, хороша! – сказал он и потряс портфелем. Там забулькало. – Ыххх!
- А завтра купим вторую?
- Почему «купим»? – поднял брови Стулин. – Сегодня мы выпьем мою бутылку. А поскольку твоя разбилась…
- То есть, чтоб я покупал еще одну?!
- А как же иначе? Твоя же разбилась, к сожалению.
Лоскутов замолчал и молчал долго-долго. Но в поезде, когда уже подъезжали, вдруг громко сказал, чуть не крикнул:
- Ага! Вот оно что! Моя бутылка разбилась, да? А кто ее разбил? Кто разбил мою бутылку, спрашивается? Может быть, я? Ты и разбил!
- Там был пакет драный, - смутился Стулин.
- Неважно! Ты взял у меня мою бутылку, - чеканил Лоскутов. - И разбил. Значит, должен возместить. Отдать мне свою. Мы ее сегодня выпьем, а завтра…
- Чтоб я покупал еще одну бутылку?!
- А как же иначе?

Когда через восемь лет Лоскутов узнал, что его сын Максим серьезно влюбился в свою однокурсницу Лизу Стулину, он сказал ему:
- Через мой труп.
Драгунский

последний бал Ромео и Джульетты

ЕВРОПА-РАЗ, ЕВРОПА-ДВА

Дело было в стране на букву, к примеру, В.
Или на букву Ч, П, Б, А, Ю, Р, Г, И, Л…
В центрально-восточно-южно-европейской стране. В 1930 – 40-е годы.
Там жили мальчик и девочка.

Однажды ранним утром девочка проснулась от пения птиц за раскрытым окном. Было солнечно. Она посмотрела на часы, встала, сделала гимнастику, умылась. Мама накормила завтраком ее и папу. Папа пошел на службу, а девочка – в школу. Она ехала на трамвае, смотрела в окно. Там разные люди шли кто куда. У магазинов были красивые витрины. Трамвай проехал мимо театра. Девочка прочитала афишу: «Ромео и Джульетта». Девочке было двенадцать лет, она не знала, про что это. В школе спросила у подруг. Ей рассказали. Вечером она попросила маму, чтоб они вместе пошли в театр, на «Ромео и Джульетту». Мама переглянулась с папой. «Не рано?» - спросил он. «Современные дети растут быстро!» - сказала мама.
Через месяц они пошли в театр. Девочке очень понравилось. И сам спектакль, и публика в зале – все такие праздничные, нарядные. В буфете мама купила ей пирожное и бутылочку лимонада.

Тем же самым ранним утром мальчик проснулся от тяжелого стука в дверь. Мама схватила его, вытащила из кровати, запихнула в кладовку, завалила коробками и тряпками, и отчаянно шепнула: «тссс!». Мальчик слышал, как кричали на его папу и маму. Потом он понял, что сейчас войдут в кладовку. Там был задний люк, в бывшую выгребную яму – когда-то это был старинный клозет. Он прыгнул туда. Там пахло сухим дерьмом. Через три часа он вылез. В квартире не было никого; всё было перевернуто и сломано: что-то искали. Мальчик надел куртку и вышел на улицу. В кармане было несколько монеток. Он сел на трамвай, ехал, смотрел в окно. Там был театр. «Ромео и Джульетта». Он не понял, про что это. Он приехал к тетке. Она сказала: «Чем от тебя воняет?». Он все рассказал. Она велела ему помыться и отправила в деревню.
Там надо было все время работать, и было страшно, потому что иногда приходили одни солдаты и забирали еду, а потом другие, и убивали тех, кто давал еду ранешним солдатам.

Но потом пришли совсем другие солдаты.
Девочкиного папу повесили на площади.
А на дом, где жил мальчик, привинтили мемориальную доску про его папу.

Осиротевшие мальчик и девочка так и не встретились.
А если бы встретились, то девочка сказала бы, что все это – тяжелый бред, и не было такого, а если и было, то очень редко и далеко-далеко, и нормальные люди об этом ничего не знали. Страна на самом деле просто жила.
А мальчик сказал бы, что она в лучшем случае дура, а в худшем – сволочь. Но в любом разе – отродье коллаборантов, и что она кушала пирожные, в то время как страна на самом деле стонала под сапогом оккупантов (диктатуры).

А как оно было на самом-самом-пресамом деле – Бог разберет.
Ибо история – это судьба победившего меньшинства, навязанная остальным меньшинствам в качестве «общенародной судьбы».
Драгунский

the beginning of an affair. Вскрыть, проверить, расписаться

ЖЕНИХ ДЛЯ ДОЧЕРИ

- Травмы, несовместимые… - сказал врач. – На скорости сто сорок, без шлема…
- Без шлема?! – Николай Петрович оттолкнул врача и побежал по коридору.
Перед дверью палаты он остановился.
Мысли бежали и сталкивались. Она не умеет водить мотоцикл. Допустим, научилась. Тайком от него. Да, да, он почти не бывает дома, она одна целыми днями, мало ли что ей в голову могло взбрести. Она не умеет стрелять, прыгать из окна. Ладно, допустим, тоже научилась. Тогда, получается, Катя сказала правду – Алина хочет, чтоб его не было. Не за деньги, не за квартиру-дачу… Какая-то жуткая ненависть. За что?
Но почему без шлема? Она же была в полной экипировке!
Николай Петрович открыл дверь.

- За что ты меня ненавидел? – проговорила Алина.
Она тяжело и редко дышала. Ее лицо было сплошной кровоподтек.
- Я тебя любила. Ты хотел меня убить, - едва шептала Алина. - Ты меня заказал. Ей. Чтоб жениться на ее дочке. Она мне рассказала правду.
Николай Петрович схватился за голову.
- Я ей ключи дала… и внизу ждала на мотоцикле… Я сзади сидела…
- Я очень тебя люблю! – крикнул Николай Петрович и заплакал от стыда – так это прозвучало глупо, пошло, ненатурально.
- Врешь, - сказала Алина и закрыла глаза.

- Она вылетела с заднего сиденья на высокой скорости… - сказал Николаю Петровичу следователь. – На повороте. В лоб встречному «форду». На глазах сотрудника ГИБДД лейтенанта Доценко. Вот, – он протянул запечатанный конверт, – сотовый телефон, бумажник и часы золотые «омега». Вскройте, проверьте, распишитесь.
- А можно не вскрывать и не проверять? – спросил Николай Петрович.
- Ладно, - сказал следователь. – Но расписаться надо все равно.
Николай Петрович расписался.
- Приношу соболезнования, - сказал следователь. - У вас ведь ребенок остался, без матери, тяжело как.
- Да, - сказал Николай Петрович. – Сын. Четыре года. Сейчас у бабушки живет, у ее мамы. В Ярославле. Он там с лета живет. Не знаю, как ему сказать.
- Никак не говорите, - сказал следователь. – Пусть поживет. Год, другой, до школы. Маме некогда, мама уехала. Пусть забудет. А там вы на другой женитесь. Вот и мама подоспеет. У меня точно так было, - вздохнул он.
- Да, а кто был за рулем мотоцикла? – спросил Николай Петрович.
- Мотоцикл нашли на следующее утро. В Коптево, в промзоне. Мощная такая «Ямаха». Числилась в угоне. И всё. Никаких отпечатков. Рядом что-то жгли. Обгорелая бумажка осталась, единственный вещдок…
Следователь достал из папки прозрачный файл.

Лоскут бумаги с обрывком телеграфной ленты. Слова «дал что украина и час».
- Вот думаем, что бы это могло быть, - сказал следователь.
Николай Петрович пожал плечами и уложил конверт с Алиниными вещами в свой портфель.
- Вы имеете что-нибудь сообщить следствию?
- Нет, - сказал Николай Иванович. – Не имею.
Драгунский

восемь спичек. Phaedrus, sive De pulchro

ЛАМПОЧКА

Конечно, сначала я решил: одеваюсь и еду. Последний автобус отходит от «Калужской» в ноль-сорок. Успеваю. А первый автобус идет в Москву в половине шестого. Успеваю тем более…
Но на меня вдруг напало спокойствие. Ну, свет. Ну, горит. Ну, вечером приеду и выключу. Я поблагодарил судьбу, что успел сам схватить трубку, что Кобылин не попал на маму или папу.

В девять часов утра Аза Алибековна разложила перед нами веер бумажек.
Я вытянул: «Федр», 253 – 254.
Открыл затрепанный томик и погрузился в знаменитое описание души, которая состоит из двух коней и возничего.
- Товарищи, - сказала Аза Алибековна, - я иду к декану, а экзамен продолжит наш новый стажер, аспирантка Ленинградского университета…
Я почти не слышал, я читал про себя: ὕφαιμος, ὕβρεως καὶ ἀλαζονείας ἑταῖρος, περὶ ὦτα λάσιος, κωφός, μάστιγι μετὰ κέντρων μόγις ὑπείκων.
- Вы готовы? – голос у меня над головой.
- Готов, готов.
Я начал бойко переводить.
- Стоп, - сказала эта самая аспирантка. – Любой интеллигентный юноша наизусть знает диалог «Федр» в переводе Егунова. Особенно это место.
- Да, - сказал я. – Особенно описание коней. Я читал у Лосева…
И взглянул на нее, думая, что она смутится. Лосев объяснил, что означают эти два коня: один стройный и длинношеий, а другой – коренастый и косматый.
Это была совершенно заурядная девица. В свитере и теплых зимних брюках.
- Да, конечно, - сказала она, достала из сумочки спичечный коробок, вынула спичку, ткнула ей в слово διαθερμήνας. – Что это?
- Разгоряченный, - сказал я.
- Идите. Два, - сказала она.
- То есть, простите, горячащий. Разгорячающий.
- Форма?
- Причастие активного аориста. От глагола διαθερμαίνω.
- Так. А если то же самое слово, но в гомеровском диалекте? – я молчал. – Это будет всего лишь второе лицо единственного числа активного аориста, - она подняла палец и нежно сказала: - Неаугментированного! Поэтому δια-, а не διε-… Понятно?
У нее были красные пальцы, как будто она была на морозе без перчаток.
Она высыпала из коробка остатки спичек. Их было восемь.
Я сделал пять не самых страшных ошибок. Пять сломанных спичек улетели в корзину под столом. Три вернулись в коробок.
- Три балла, - сказала она. – Не надо возмущаться. Три – это удовлетворительно. Что это значит? Это значит – преподаватель удовлетворен. Тем более удовлетворен должен быть студент! – и она засмеялась.

Когда я добежал до дачи, было уже темно.
Горело одно окно – в Ксюшиной комнате. Тьфу, да конечно! Она оставила свет. А я, когда проверял, всё ли выключено, забыл туда зайти.
Я отпер дверь, скинул куртку и прямо в сапогах протопал наверх.
В Ксюшиной комнате на маленьком столе горела настольная лампа и освещала раскрытый греческо-русский словарь. Как он мог тут оказаться? Я же оставил его в папином кабинете, где спал и занимался!
Я сел на стул и стал соображать. Вспоминать и озираться.
Внизу раздался щелчок сортирной двери.
Я громко встал со стула.
- Ой, кто здесь? – спросил незнакомый женский голос.
Драгунский

восемь спичек. nox est perpetua

МЫ ПРОСТИМСЯ НА МОСТУ

Был белый снег за окном, была луна, был фонарь у забора, и занавеска была наполовину отдернута, поэтому я видел, как блестят открытые глаза девушки.
Она лежала на спине, укрытая одеялом до подбородка.

- Не разбудил? – шепотом спросил я.
- Уснешь тут, - она выпростала голую руку из-под одеяла и показала большим пальцем в пол, как римлянка в Колизее. Внизу была комната, где спали Андрюша и Милена. – Только что угомонились, - она засмеялась, у нее заблестели зубы.
Я сел на кровать рядом с ней, но она не подвинулась. Я взял ее за руку. Она выдернулась. Я попытался погладить ее поверх одеяла. Она взяла мою руку двумя пальцами и отбросила.
Я в темноте нашарил стул, сел в отдалении.
- Иди лучше спать, - сказала она.
- Сейчас, - сказал я. – Скажи мне, Лада, без обид: ты зачем приехала?
- Честно? – спросила она.
- Честно.
- Чтобы тебе не дать, - сказала она. – Потому что ты гад.
- А зачем так… сложно? – удивился я. – Могла просто не поехать.
- Самодовольный гад с жидкой бородкой, - сказала она. – Чтоб ты это понял. Я все равно тебе не дам. Насильно не сможешь. А так – даже если предложение сделаешь, не дам.
- Даже после свадьбы? – спросил я.
- Я за тебя не выйду, - сказала она. – За гада такого.
Я встал со стула.
- Лада, - сказал я. – Одевайся и уходи.
- На мороз выгоняешь? – в темноте видно было, как она ощерилась.
- Я тебя до шоссе провожу и на машину посажу. У меня есть деньги.

Через пять минут она спускалась вниз по лестнице.
Мы вышли. Около нашего забора горел последний поселковый фонарь. Дальше было темно. Мы двинулись по обледенелым колеям. Она поскользнулась и чуть не упала, тихо выругалась. Облака набежали, закрыли луну. Вдруг пошел снег. Она снова поскользнулась – у нее были сапожки на высоких каблуках – и упала в сугроб. Я помог ей подняться. Она посмотрела на меня, я отвернулся. Мы добрели до мостика.
- Давай покурим, - сказала она.
- Кури, - сказал я.
- Дай, пожалуйста, спички.
В коробке спичек было на донышке. Дул ветер. Я исчиркал несколько штук, пока она не прикурила. Снег валил все сильнее.
- Шоссе уже рядом, - сказал я. – Меньше километра.
- Машин совсем не слышно, - сказала она.
- Ничего, - сказал я. – Сядем на остановке, дождемся первого автобуса. Время четыре без четверти. Часа полтора ждать осталось, чепуха.
- А ты меня не бросишь? – вдруг спросила она.
- Я сказал: посажу на машину или на автобус.
- Я замерзла! – она заплакала. – Я спать хочу! Можно, мы назад пойдем?
- Можно, - сказал я.

В прихожей она сняла куртку и сапоги, подышала на красные пальцы, и вдруг схватила меня за руку и потащила по лестнице на второй этаж.