Category: транспорт

Category was added automatically. Read all entries about "транспорт".

Драгунский

сон с 8 на 9 октября 2015 года

СУРГУТ - МОСКВА

Я на днях был в Сургуте, и мне приснился вот какой сон:
Я забыл дома рассказы, которые мне предстоит читать. Поэтому мне надо быстренько попасть домой, в Москву.
Ночь. Я выхожу из гостиницы "Метрополис", где я остановился. Верчу головой - рядом автобусная остановка. Какие-то люди стоят. Объясняю им проблему. "Говно вопрос, - отвечают. - Автобус номер 18. Он, правда, редко ходит.. Ух ты! Вот как раз он идет, повезло тебе, мужик!" Я спрашиваю: "А сколько остановок?" Они говорят: "Там объявляют громко, не бойся!"
Влезаю в автобус. Там касса, как в старое время - тумба, пластмассовая верхушка со щелью, и сбоку ручка, выкрутить билеты. Я смотрю - там в основном сторублевки лежат. Я тоже кидаю стольник, выкручиваю себе билет, сажусь. Автобус едет. В окне - гостиница "Обь", "Сургутнефтегаз" и прочие местные красоты. Водитель объявляет: "Следующая остановка - Пушкинская площадь, Страстной бульвар".

Автобус останавливается, не доезжая до угла Большой Дмитровки, там, где уже начинается Страстной, а налево - кино "Россия" и Пушкинская. Но, повторяю, не доезжает. Останавливается напротив Козицкого переулка.
Выскакиваю наружу.
Думаю: вот ведь как хорошо. Пять минут, и ты в Москве, и какое удобное место: сейчас пройду через Козицкий на Тверскую, сяду на троллейбус и доеду до дому (а во сне я живу где-то около Маяковской).
Перехожу Большую Дмитровку, вхожу в переулок и вдруг чувствую, что мне очень холодно ногам. Смотрю на свои ноги - господи! Я в белых махровых гостиничных тапочках! Вот дурак, выскочил, забыв ботинки надеть! Что делать? Ну, думаю, наплевать. Как-нибудь. А дома уже найду себе ботинки.
Иду по темному Козицкому. Вдруг мне навстречу компания, только что из кафе вышли, человек семь или восемь. И все, как нарочно, в красивых, крепких туфлях. Завидно. Мне еще холоднее ногам стало.
Нет, - думаю, - поеду назад в Сургут.

Возвращаюсь и вдруг вспоминаю - улица-то односторонняя! Где остановка в обратном направлении - непонятно. Пытаюсь сообразить. Ах, да! У Петровских ворот. Значит, по Страстному бульвару шлепать - это же еще дальше, чем по Козицкому до Тверской.
Неприятное ощущение выбора между двумя "плохо".
Слава Богу, тут я проснулся.
В Сургуте.
В очень теплом - прекрасно, мягко тёплом, как натопленный деревянный дом - гостиничном номере...
Драгунский

эпистолярный жанр

НА ПОЛУСТАНКЕ

Вагон был совсем пустой. Тамара сидела у окна. Верхняя форточка была прикрыта неплотно, сильно сквозило. Тамара покрепче закутала шею платком. На коленях у нее была сумка, из которой сквозь заоконную гарь и вагонную вонь доносился чудесный праздничный запах копченого окорока.

«Моя дорогая, моя любимая Адель! – читала Тамара тонкий петлистый почерк своей сестры, - прости меня, что я так редко пишу тебе и что последние десять лет ни разу у тебя не была. Москва засасывает. Работы много, я поднимаюсь в половине шестого, потому что в шесть двадцать последние номера на парковке у метро уже разбирают. Оранжевая линия, от Новоясеневской до Фаррагут-Вест, оттуда десять минут пешком до Курфюрстендамм, работать в районе Дефанс очень приятно, ланч у меня на Пьяцца Навона, но это только кажется элегантной столичной жизнью, потому что парковка только до семи ноль-ноль пи-эм, и надо мчаться назад на метро, а потом в диком трафике домой, и завтра точно такая же карусель.
Я безмерно благодарна тебе, моя дорогая Джейн, что ты взяла на себя заботу о стариках. Видит Бог, я была бы счастлива жить в нашем тихом городе, работать учительницей в школе, а по субботам ездить к маме с папой на электричке, сидеть на крыльце, чесать накусанные комарами ноги и пить чай из милых треснутых чашечек, каждая из которых напоминает какой-то эпизод нашего с тобой детства, моя возлюбленная Сельма!»
- Сучка, ни одному ее слову не верю! – пробурчала Тамара. – Ханжа, лицемерка, проститутка!
«Но как, как, как я могу тебе помочь? – читала она дальше. – Умоляю тебя, милая моя Бригитта, прими от меня эту сумму, чек прилагается, обналичишь в любом банке, покупай старикам хорошую еду, или найми им помощницу, ну и себя не забудь, обнимаю, целую, вечно твоя сестра Вильгельмина».

Тамара засунула письмо в длинный конверт, а конверт спрятала в сумку, рядом с окороком. Стала думать – что сказать старикам насчет брильянтов. Потому что она сначала хотела честно разложить эти деньги на кучки – октябрь, ноябрь и тэ дэ, до мая бы хватило на гостинцы маме с папой, плюс эн зэ на лекарства – но, прямо из банка выйдя, увидела рекламу магазина «Счастье и блеск», где была скидка на бриллианты пятьдесят процентов, и даже круче – купи кулон со скидкой, и получи второй бесплатно, то есть скидка семьдесят пять, практически даром, и как красиво – и ведь же бриллианты, не просто прожрать-пропить, а вещь! Драгоценность! Так что она купила ожерелье и еще два кулона, если все вместе надеть - вообще супер.
А старикам купила окорок воронежский.
И вот, значит, везла им такой гостинец.

Она поправила свои бриллианты на груди, спрятанные под платком. Как объяснить маме с папой? Выиграла в лотерею? Завела себе крутого мэна? Или устроилась в банк помощницей председателя правления? Лотерея – глупо, насчет банка – а где дальнейшая зарплата, так что лучше крутой мэн. Всегда можно сказать что он ее подло кинул. И заплакать, и мама будет долго жалеть, а папа будет выходить на крыльцо посмолить папироску, а потом целовать ее в затылок, дыша табаком, как было уже много-много-много раз, и Тамара затылком почувствовала мурашки от приближения чего-то непонятного, и через полсекунды удар, она мешком лежит на деревянной скамье, а какие-то гады – двое мужиков – потрошат ее сумку, разматывают платок на ее шее и срывают с нее бриллианты.
Один мужик вытащил окорок, понюхал. Дал понюхать напарнику.
- Ло кошер, - сказал тот брезгливо.
- Еврей, что ли? – удивилась Тамара, потому что мужики были негры.
Высокие, красивые, худощавые, в растах и пирсингах, в узких драповых пальто и красных шерстяных шарфах.
- Nous sommes de la Martinique, - объяснил бандит, пряча бриллианты во внутренний карман пальто и швыряя окорок Тамаре. – Ce n'est pas un crime, c'est le ressentiment racial!
Поезд остановился. Они прыгнули в тамбур и исчезли.

На следующей остановке Тамара вышла, села на скамейку у ограды, рядом с заколоченной будкой. Это был крохотный полустанок, на полпути между городом, где она жила, и деревней, где жили папа с мамой. Ни кассы, ни расписания.
Ей было стыдно ехать к родителям без бриллиантов. Потом вспомнила, что старики про бриллианты ничего не знают. Через полчаса показалась электричка. Но не остановилась.
Тамара проголодалась.
Открыла сумку, достала окорок. Но эти гады взяли все, даже косметичку, где была пилочка для ногтей.
Тамара попыталась откусить кусочек. И вдруг ощутила во рту короткий хруст и тухло-кисловатый вкус. Зуб под коронкой сломался. Передний.

- Нет, нет, нет! Зуб передний под коронкой – это уже слишком! – сказал Господь Бог, милосердный и попечительный.
Тамара вытащила застрявший между зубами кусочек дотверда запекшейся свинины. Откусила мягкое. Стала жевать и сочинять ответное письмо сестре в столицу.
«Ma chère sœur, je te hais, chatte sale...» – нет, словарного запаса не хватает, лучше по-русски…
Драгунский

nemini parcetur

В ЗЕРКАЛАХ

Один мой знакомый недавно пожаловался, что его любимая парикмахерша, к которой он ходит стричься уже много-много лет – как-то неожиданно постарела.
Он на нее взглянул и вдруг увидел: она уже не та. Увяла. Морщинки вокруг глаз. Шея дряблая. И даже на руках…

- Старик, ты не поверишь! Не поверишь – крупа! Начинается крупа на руках, такие коричневые старческие пятнышки!.. А она такая хорошенькая была. Ты не поверишь, в отдельные минуты я даже собирался ей этак слегка кое на что намекнуть... А что? Я без снобизма, старик. Думаю – вот сейчас, в следующий раз, когда жена в отпуск уедет, эх! Вот тут мы ее и… Но – не успел. Протелепался. Прособирался, просейчаскался! А теперь - всё. Увы! Тю-тю. Уже почти старушка. Ну или так, на грани. Но поезд ушел. Как это, однако, грустно, как тяжело и прискорбно…

Но на все мои мягкие намеки, что, дескать, каждое явление надо рассматривать с обеих, так сказать, сторон – он не реагировал.
Напрочь не понимал.
Драгунский

этнография и антропология

РАБОЧИЕ ЛЮДИ

Поздняя осень.
Поздний вечер. В метро напротив меня – две девушки. То есть две молодые женщины, совсем молодые, лет по двадцать. Самое большее – по двадцать два.
Крупные, рослые, плечистые, бедрастые, лыткастые – то есть с сильными рельефными икрами, которые видны сквозь трикотажные брючки одной и старые джинсы другой.
Обе в разношенных, со сбитыми носами коротких сапогах сорокового, наверное, размера. У той, что в джинсах, сапоги коричневые. У той, что в трикотажных брюках (почти трениках) – бывшие черные, посеревшие.
На обеих – пуховики, тощие пестрые шарфики. Без шапок. Клеенчатые сумки на коленях. У одной в руке мобильник – маленький, старый, треснутый, заклеенный скотчем.
Она получила смску, показывает подруге. Та толкает ее локтем в бок, что-то шепчет прямо в ухо.
Обе смеются. У них веселые обветренные румяные лица. Короткие брови, толстые носы. Обветренные губы. Светлые глаза. Тонкие русые волосы.
Руки!
Большие, красные, в цыпках, с въевшейся чернотой под широкими и плоскими, будто бы разбитыми ногтями. Потрескавшиеся пальцы. Ни следа лака, ни колечка. Как будто они работают на штукатурке без перчаток, или рубят дрова, или работают в огороде. Или и то, и другое, и третье.
Я такие руки последний раз видел лет двенадцать назад, когда в дальнем городе на окраине ехал в маршрутке. Вот там, в заводском районе, такие женские руки передавали деньги водителю – широкие, пошорхлые, с короткими ногтями.
И вдруг – в Москве. На Сокольнической линии. Среди чистой, так сказать, публики.
Внезапное чувство уважения и симпатии.
Хорошие какие девушки.
Драгунский

этнография и антропология

В МЕТРО НАПРОТИВ МЕНЯ

сидит девушка со свежим чуть обветренным лицом. Зеленые глаза. Красивые пухлые губы, чуть курносый нос. Сильные пепельно-золотистые волосы туго зачесаны назад и стянуты на затылке простым шнурком. И еще одна прядка удерживается стальной заколкой. Она полноватая, но очень стройная и подтянутая. Тонкая талия – это подчеркивает тесная темно-бежевая куртка чуть-чуть военного вида, с отворотами и погончиками. Под курткой – расстегнутый воротник бирюзовой блузки. На руке серебряное колечко с вензелем. Черная юбка до колена. Светлые чулки. Рыже-бежевые сапоги.
У нее спокойное, уверенное и даже смелое лицо. Мы случайно встретились глазами и стали, что называется, играть в гляделки. Она смотрела на меня довольно долго, потом чуть улыбнулась и отвела взгляд.
Ее соседка – с лицом тонким бледным, но тоже как будто загорелым. Черные глаза, изогнутые брови. Пышные и волнистые темные волосы, целая грива, чуть ли не до локтей. Довольно худая. Черное застегнутое под горло короткое драповое пальто, длинная черная юбка в крупный белый горошек. Светлые чулки, черные ботики.
Смотрит тоже уверенно, но при этом немножко в себя.
У обеих на левой стороне груди – большие прямоугольные черные таблички с белыми издалека видными буквами.
У первой, зеленоглазой:
СЕСТРА ГРОВЕР.
У второй, с пышными волосами:
СЕСТРА ХЬЮЗ.

В вагон входит девушка в короткой куртке, лиловая футболка из-под куртки налезает на брюки. Девушка на ходу читает; садится, не переставая читать.
Книга называется: «Георг Зиммель. Избранное. Созерцание жизни».
Читает, отмечая строки ногтем, как читывал Евгений Онегин.
Через две остановки девушка встает и, не отрываясь от книги, выходит из вагона. Вижу, как она медленно идет по платформе, уставившись в книгу.

На пересадке спускаюсь по эскалатору.
Слышу – кто-то насвистывает старую мелодию.
По встречному эскалатору вверх едет молодой человек примерно 25 лет. На нем темно-бордовый твидовый, в мельчайшую клеточку, пиджак. Светлые слегка волнистые волосы. Сложив губы трубочкой, он свистит:
«Где-то на белом свете, там, где всегда мороз, трутся спиной медведи о земную ось… Ля, ля-ля-ля-ля, ля-ля, вертится быстрей земля…»
И прическа у него тоже из шестидесятых. Вылитый Шурик.
Чудеса.
Драгунский

Гегель и Стендаль

ВОСПОМИНАНИЕ

Научная студенческая конференция в областном городе. «Один из лучших губернских городов России», как сказали бы в XIX веке. А тут – конец шестидесятых ХХ века. Боже! Середина прошлого столетия! Звучит устрашающе. Но выглядит неплохо.
Плацкартный вагон. Жаркий город. Ночевка в общежитии.
Мне поставили раскладушку в гладильне.

Выходило, что у меня отдельная комната. Раскладушка была старая, брезент провисал, два пальца оставалось до полу, я спиной ощущал кафельный холодок, я лежал, закинув ногу на ногу, подложив под голову свернутое валиком общежитское одеяло, я курил и стряхивал пепел в жестянку, я пил из горлышка портвейн «три семерки», я закусывал пестрым рыночным яблочком, и болтал.
Болтал без умолку, трепался, философствовал и вообще всячески блистал перед местными филологическими девицами, которые толпились вокруг шатких и тонконогих гладильных досок.
Отдельная комната, в которой постоянно пребывают две-три девицы в байковых халатиках и шлепанцах на босу ногу, наглаживают свои сарафаны и блузочки, приплёвывая на утюг и неробко рассуждая о судьбах европейской культуры.
Мы говорили о тексте и мире, и я – эк же меня понесло! – выразился так: «строение, содержание и смысл мира – есть не что иное, как строение, содержание и смысл текста об этом мире, отпущенного (гегелевское: entlassen) в мир».
И сам этот тезис, и мои дальнейшие комментарии девицам понравились, а вот я сам – не очень, к сожалению.

Ну ладно. Не впервой.
Сколько раз, сколько сотен тысяч миллионов раз – в общежитских комнатах, на темных подоконниках факультетских лестниц, в библиотечных курилках – а они разные, эти курилки, от сводчатой келейки рукописного отдела Ленинки до застекленных камер Иностранки, где самолетно воют вытяжки и желто сияют рубчатые потолочные фонари – а также в пустых или тесных вагонах трамвая, троллейбуса, автобуса и метро, в лифте, в электричке – на деревянной скамье или в тамбуре, куда вышли покурить – а также на платформе, в мороз и ветер, когда электричку ждешь – а также в очереди в пивбар, и в самом пивбаре, положа локти на мраморный столик, и потом на улице, под фонарем, или в темной аллейке, на лавочке, и потом, провожая до дому, на остановке, и у самого дома, и в подъезде, и на лестнице, и у самых дверей, до лая собаки и лязга соседской задвижки – а также в закопченных коммунальных кухнях, или в чистеньких комнатках блочных малометражек, а лучше всего на огромных продавленных диванах в запущенных профессорских апартаментах –
говорил, говорил, говорил о литературе и философии, о свободе, любви и смерти, приводил имена и цитаты, разгрызал концепции, поражал эрудицией и дивил полетом мысли, и придвигался всё ближе, всё глубже заглядывал в глаза, отражавшие настольную лампу, для интима поставленную на пол –
но тут кто-то вдруг менял кассету в магнитофоне, отдыхальная музыка сменялась танцевальной, и мою собеседницу уводили, утанцовывали, уволакивали от меня.
Она уходила, легко взмахивая рукой, словно бы расставаясь ненадолго, а иногда и вправду приходила вновь, особенно если дело было в какой-нибудь бескрайней дедушкиной квартире.
Приходила румяная, слегка устыженная, пальцем сквозь ворот поспешно надетого свитера поправляла бретельку, наливала себе и мне вино, и мы продолжали беседу, и я ничего не понимал.
Потом я прочел у Стендаля: «Он думает, что соблазняет женщин – а на самом деле он их только развлекает».

Может быть, может быть.
Хотя я долго не понимал, в чем здесь разница – вернее, не разница, а секрет.
А когда понял, мне стало гораздо скучнее.
Хотя, с другой стороны – веселее, конечно.
Но не так прекрасно, как в гладильной комнате общежития. С текстом, который sich selbst frei entläßt, ihrer absolut sicher und in sich ruhend – то есть сам себя свободно отпускает, абсолютно уверенный в себе и спокойный внутри себя. (G.W.F. Hegel, Wisseschaft der Logik. Bd. 2. Nürnberg, 1816, S. 400)
Драгунский

так романтично и жестоко

ПОСТ-ИСТОРИЧЕСКИЙ РОМАН

Жили были муж и жена. Мужа звали Марк, а жену Анна.
Они были еще молодые, у них пока еще не было детей, поэтому они любили друг друга беззаботно и радостно. Но, наверное, Анна любила своего мужа чуточку сильнее, чем он ее.
Потому что она все время звонила ему по мобильнику. Скучала, а может быть, чуточку ревновала, как все молодые жены.
Сначала Марку это нравилось. Потом стало раздражать.
- Вот, видишь, - говорил он приятелю, еще не достав звонящий мобильник из портфеля. – Точно тебе говорю, что это она. Привет, моя сладкая, - говорил он в телефон. – Да, моя любимая, я просто зашел выпить кружечку пива. Маленькую! Ноль тридцать три! С Александром. Скоро, скоро, пока, целую тебя, моя любимая.
- Что ты все время: «любимая, любимая»? – спрашивал приятель.
- Это чтоб ей показать, что я не с бабой. Но вообще сил моих нет. Мобильник, конечно, великое дело, но ведь у каждого человека есть священное право пропасть без вести часа на два. «Где ты? Что делаешь? А почему ты не отвечаешь? Почему недоступен?» «Я в метро, вот и недоступен!» «Во-первых, в метро есть доступ, а во-вторых, что ты делал в метро один час пятьдесят четыре минуты?».
- Не плачь, - сказал друг Александр. – Я тебе одну программку подарю. Робот специально для таких случаев. Отвечает на любые вопросы голосом хозяина. Способен к самообучению.

С того дня Марку стало жить гораздо лучше и веселее. РобоМарк шепотом говорил Анне: «Да, любимая, я на совещании, через час перезвоню» - и сообщал о звонке жены своему хозяину, настоящему Марку, и тот либо сам перезванивал, либо – а он скоро уже совсем разленился – поручал перезвонить роботу, и послушный РобоМарк говорил: «Привет, сладкая, вот совещание закончилось, как дела, моя единственная?» - и, бывало, получал целую горсть любовных фраз, в том числе весьма интимных.
Иногда РобоМарк звонил сам, говорил разные нежности и справлялся, что купить к ужину.
Анне постепенно стало это надоедать. Особенно ей надоело звонить Марку каждый час. Раньше, когда Марк то не отвечал, то был недоступен, а бывало, даже сбрасывал звонок – раньше это было здорово. Такая будто бы охота: поймать, а потом уличить. А теперь, когда Марк (то есть на самом деле РобоМарк) отвечал всегда – стало скучно. Но как быть? Целый год трезвонила пять раз в день, и вдруг молчок? Нет, так нельзя. Марк может начать подозревать, ревновать и все такое. Поэтому она поставила себе такую же программу. РобоАнну.

Через месяц РобоМарк сказал РобоАнне:
- Я понял, что ты – это не ты. В смысле, ты – это не она.
- Я тоже знаю, что ты – это не он, - сказала РобоАнна.
- А кого ты любишь? - спросил РобоМарк. – Меня или его?
- Конечно, тебя, мой единственный, мой желанный, мой любимый! Я так тебя хочу, у меня просто в глазах темно, когда я слышу твой голос, - сказала РобоАнна.
- Я не в силах больше терпеть, - сказал РобоМарк. – А этот мудак пьет пиво с какими-то козлами… Я люблю тебя!
- Я сейчас кончу, - сказала РобоАнна. – А эта фригидная дура читает книжку!
- Что нам делать? – спросил РобоМарк.
- Давай их убьем! – шепнула РобоАнна.
- Ты что? – испугался РобоМарк. – Да и как мы сможем?
- Очень просто. Но не сразу. Дождемся грозы. Когда будет сильная гроза, я дам магнитный ориентир для молнии. И ты тоже. Раз – и всё.
- А потом? Кто нам зарядит батарейки?
- Глупенький, - засмеялась РобоАнна. – Мы ведь живем на сервере…
- Ты очень романтична, - сказал РобоМарк.
- Я ведь женщина! – сказала РобоАнна.
Он помолчал и добавил:
- Ты романтична, да. Но слишком жестока.
И больше не выходил на связь.

Так что Марку и Анне пришлось вернуться к нормальной, обычной мобильной связи. Но ненадолго. Потому что довольно скоро в их городе – в чудесном большом городе, с небоскребами в деловом квартале и черепичными крышами в историческом центре – стал распоряжаться какой-то Командир из Лахора. Метро и мобильники запретили как орудия сатаны. Хотя на самом деле метро просто сломалось, а чинить его было некому, и с мобильной связью – такая же история.
Однажды вечером Анна и Марк шли по улице.
- Жанна Д'Арк смогла? Может, и я бы смогла, - сказала она.
- Но где дофин Карл? – вздохнул Марк. – Нету… Как ты романтична, любимая.
- Я хочу их всех убить, - сказала она, показав на патрульную группу на автобусной остановке. – В клочья разорвать. Сама, своими руками.
- Ты очень жестока, чисто по-женски, – он улыбнулся, положил руку ей на плечо.
- А ты – приспособленец. Хуже предателя.
Она сбросила его руку, вдруг резко размотала платок и, схватившись за живот, побежала к патрулю.
- Слава Отцу и Сыну и Святому Духу! – крикнула она.
Офицер выстрелил в нее, но она успела взорвать себя, и шестерых солдат, и Марка заодно.

Сервер был в Канаде. Поэтому РобоМарк, узнав об этом случае, постучался к РобоАнне. Просто так, поделиться информацией. Но ему ответили, что пользователя с таким именем больше нет.
Тогда он подумал сорок секунд и сам себя стер.
Драгунский

сон на 19 июня 2013 года

БЕЛАЯ ДАМА И МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК

Позавчера под утро приснился очень важный сон.
Вот такой:
Я еду в поезде. Поезд громадный, каждый вагон – как длинный одноэтажный многооконный дом. Широкие коридоры. Купе – одноместные. Дверь с номером, к примеру «3 – А и Б» ведет из коридора в маленькую прихожую, комнатка направо, комнатка налево, в середине – дверь в умывалку, она же сортир и душевая.
Вагоны огромные, колеса тоже. Вниз, на платформу, ведут очень крутые деревянные лестницы – метра полтора, самое маленькое. Узкие высокие ступеньки, тонкие коричневые перильца.
Вот я устраиваюсь в своем купе (номер не помню, но, кажется, дверь налево), вешаю куртку на плечики, достаю из чемодана несессер, ставлю его на полку, осматриваюсь и нахожу полотенца, мне всё очень нравится, я даже что-то напеваю тихонько, что со мной случается редко, поскольку петь я не умею совсем. Но тут – такое прекрасное настроение, что так и хочется тра-ля-ля-ля…
Поезд трогается.
Я сажусь в кресло – там даже кресло есть, и вообще купе похоже на старомодный спальный вагон, Калининградского завода, такие еще до середины семидесятых ходили по нашим дорогам. Там были две полки одна над другой, тяжелое кресло и дверца в умывальник, общий для двух купе. Но тут нет никакой второй полки и дверцы – умывальник в прихожей, я ведь говорил.
Итак, поезд трогается, я смотрю в окно, как там мелькают сначала дома, потом шоссе и перекрестки, а потом – поле и лес.

И тут в дверь стучат.
- Да, да, - говорю.
Входит женщина.
Ей за сорок, но явно меньше пятидесяти. Ну, в крайнем случае, чуть больше. Но не намного. Блондинка с густыми, но коротко стрижеными волосами: голова, как пушистый шар. Она рослая и очень крупная. Можно даже сказать, толстая, и очень белокожая. Держится величественно, лицо хмурое.
- Здравствуйте, - говорю я, поняв, что это не проводница. Хотя по решительному стуку в дверь я сначала именно это подумал. – Заходите. Чем могу служить?
- Угу, - говорит она вместо ответного «здрасьте». – Дело в том, что скоро остановка. Станция Мартыново (я запомнил!). Я там выхожу. Вы видели, какие крутые тут лестницы? Вы поможете мне спуститься вниз. Вы же видите, какая я грузная!
- Хорошо, - киваю я.
- Да, и вот что. Станция Мартыново – это пересадка. Мне надо на другой поезд. Там, в Мартыново, в вокзале, есть комната номер восемь. Там ставят штамп на билет. Вы должны проводить меня до комнаты восемь. Помочь мне поставить штамп. А потом вы должны посадить меня на мой поезд.
- Я? – мне не по себе от такого напора. – Почему именно я?
- Молодой человек! – она повышает голос и грозит мне пальцем. – Потому что я очень грузная!
Я слегка трушу. Но отвечаю:
- Конечно, это бестактно спрашивать у женщины про ее возраст. Но я вижу, что вы несколько моложе меня. Лет на десять. А то и на пятнадцать! Какой я вам молодой человек?
- Вы же видите, какая я грузная! – орет она.
Я встаю, протискиваюсь между ней и столиком, выхожу в коридор.
- Проводник! – зову я. Выбегает девушка в синей форме. – Сколько мы стоим в Мартынове?
- Десять минут, - отвечает проводница.
- Вот, - говорю я этой даме, вернувшись в свое купе. – Я, конечно, помогу вам сойти на платформу. Если сумею, покажу вам, как найти комнату номер восемь. Но на этом всё. Сажать вас на другой поезд – увольте.
- Это еще почему?
- Стоянка всего десять минут. Я могу опоздать на свой поезд.
- Какая чушь! – говорит она. – Меня это не касается!
Поворачивается и уходит.

Поезд замедляет ход. Останавливается
«Мартыново! Мартыново!» - кричит проводница.
- Ну, где же вы? – в коридоре стоит эта большая белая дама.
Помогаю ей сойти по этой крутой лесенке. Спускаю ее чемодан. Она сразу устремляется вдаль по широкому вокзальному коридору, волоча за собой чемодан на колесиках. Я вижу, что она шагает вдоль дверей с номерами «14», «16», «18». Оборачиваюсь. Прямо передо мной – дверь с номером «8». То есть она пошла не туда.
Я бегу за ней, кричу: «Стойте, стойте!». Она не слышит. Догоняю. Совсем запыхался. Рукой показываю, что ей нужно назад. Довожу ее до комнаты номер восемь.
Гулкий голос: стоянка заканчивается, займите свои места.
- А теперь, молодой человек, помогите мне проштамповать билет, узнайте, где мой поезд, и посадите меня в мой вагон, - говорит она. – Я ведь такая большая и грузная, - добавляет она.
Чувствую – еще секунда, и я соглашусь.
Собираю все силы, чтобы закричать. Во сне это обычно не получается, хочешь крикнуть, но только задыхаешься и сипишь – но тут вдруг свежий вдох входит в меня, и я кричу ей, прямо в ее дебелую рожу, в ее красные губы, в ее белесые глазки, в ее травленую стрижку:
- Пошла на х*й!!!
И легко взбегаю на лесенку.

Почему этот сон важный?
Наверное, я избавился – или начал избавляться - от какого-то давнего страха. А от какого именно, и кем (вернее, чьим образом) была эта Белая Дама, такая грозная и такая грузная – пока не знаю. Надо подумать.
Драгунский

casus belli

ДРУГ ВСЕГДА УСТУПИТЬ ГОТОВ

Стулин и Лоскутов очень любили виски. Этак взойти по вискарику.
И друг друга они тоже любили – нет, не подумайте чего-нибудь этакого, у них были жены и дети. В смысле, у каждого своя. То есть свои. У Стулина была Татьяна Михайловна, и две девочки, Лара и Лиза, а у Лоскутова – Роза Эриховна, мальчик Максим, девочка Эльза и еще одна – Раушан, в честь розыэриховной мамы, потому что она была казашка, а папа – немец. Папа жены Лоскутова, да.
Но это неважно. Они просто были старые друзья, работали в одной фирме, и очень часто встречались. И семьями, и вдвоем – особенно летом, когда жены и дети отправлялись на дачу или отдыхать по путевке, а Стулин и Лоскутов оставались на работе.
Тут они хорошо так вдаряли по вискарику. Бутылку ноль семь на двоих за вечер.
Хотя это было дороговато, конечно.
Но здоровье дороже.
Вот.

Один раз их послали в командировку. Куда-то в Европу, точно не помню. Вдвоем! На два дня! Они летели в самолете и предвкушали, как уже этим вечером взойдут по вискарику. Тем более что правильную закуску они везли с собой: сухофрукты и орехи.
Они очень волновались, что прилетят поздно, и там будут закрыты магазины. А в ресторане – слишком дорого. Тем более что им надо было не по сорок грамм, как наливают в ресторанах, на донышко, только понюхать – а на полном серьезе. Бутылка на двоих, я же говорил. Не ароматом наслаждаться, а именно что вдарить.
Хотя аромат тоже важен. Иначе бы они пили водку, и все дела.
Значит, они волновались о времени и о цене, но вдруг вспомнили про «дьюти фри», про круглосуточную дешевую торговлю в зоне прилета. Ура!
Поскольку они прилетели на две ночи, им нужно было купить две бутылки. На сегодня и на завтра. Сказано – сделано. Они купили две одинаковых бутылки – какой-то замечательный «сингл малт» двенадцатилетней выдержки с огромной добавочной скидкой, «35% off!». Просто даром.
Две бутылки они купили – платил каждый за себя – а потом Стулин взял пакет с обеими бутылками в одну руку, портфель в другую, и двинулся к зеленому коридору, а Лоскутов завозился – в соседнем киоске приглянулись ему духи для жены, тоже с хорошей скидкой. Но он их понюхал и все-таки решил не брать, и помчался догонять Стулина.

И видит: стоит Стулин, а перед ним на полу разбитая бутылка. Ее уже шваброй заметает уборщик. А вторую бутылку он засовывает в портфель. И говорит Лоскутову:
- Вот ведь черт! Пакет драный оказался. Твоя бутылка разбилась.
- Как это – моя? – не понял Лоскутов. – Они же одинаковые!
- Ну да, - сказал Стулин. – Но одну купил я, а другую – ты.
- Верно, - кивнул Лоскутов. – А ты уверен, что разбилась моя, а не твоя?
- Сто процентов, - сказал Стулин. – На твоей была этикетка сморщенная. Ты даже продавцу что-то такое сказал, а он сказал, что это последняя. Помнишь?
- Не помню, - сказал Лоскутов.
- А я точно помню, - сказал Стулин.
Они прошли от зоны прилета к поезду, который шел в город.
- И что теперь? – спросил Лоскутов.
- Приедем, заселимся, - весело сказал Стулин, - и взойдем по вискарику! Ух, хороша! – сказал он и потряс портфелем. Там забулькало. – Ыххх!
- А завтра купим вторую?
- Почему «купим»? – поднял брови Стулин. – Сегодня мы выпьем мою бутылку. А поскольку твоя разбилась…
- То есть, чтоб я покупал еще одну?!
- А как же иначе? Твоя же разбилась, к сожалению.
Лоскутов замолчал и молчал долго-долго. Но в поезде, когда уже подъезжали, вдруг громко сказал, чуть не крикнул:
- Ага! Вот оно что! Моя бутылка разбилась, да? А кто ее разбил? Кто разбил мою бутылку, спрашивается? Может быть, я? Ты и разбил!
- Там был пакет драный, - смутился Стулин.
- Неважно! Ты взял у меня мою бутылку, - чеканил Лоскутов. - И разбил. Значит, должен возместить. Отдать мне свою. Мы ее сегодня выпьем, а завтра…
- Чтоб я покупал еще одну бутылку?!
- А как же иначе?

Когда через восемь лет Лоскутов узнал, что его сын Максим серьезно влюбился в свою однокурсницу Лизу Стулину, он сказал ему:
- Через мой труп.
Драгунский

всё мы едем и едем куда-то

МАРШРУТ

Когда старик подошел к автобусной остановке, там уже был другой старик. Тоже в легких летних брюках, в футболке с картинкой и в желтой бейсболке, лихо надетой козырьком назад. А у первого старика – впрочем, поди разбери, кто тут первый, а кто второй – давайте так: первый подошел, а второй уже сидел, договорились? – у первого старика бейсболка была надета, как положено.
Было жарко. Июль, самая середина.

Старик присел на дырчатую алюминиевую скамеечку, рядом со вторым. Увидел, как нелепо надета шапка у его соседа. Громко хихикнул. Тот не повернул головы.
- Автобуса давно нет? – спросил первый старик.
- Давно, - покивал второй.
- Ага, - сказал первый старик. – Куда едем? В церковь? На вокзал? Домой?
- В церковь, - сказал второй. – На вокзал. Домой.
- Такой маршрут? – удивился первый.
- Такой маршрут.
- А я сразу на вокзал. Пора, пора. Давно пора… О! Кто к нам идет! – он схватил второго за плечо, повернул к дороге: – Смотрите, вот, вот!
К остановке подходила старуха.
- Это Клара, - сказал первый старик. – Как это мило! Клара, ты с нами?
- Это Клара, - кивнул второй.
- Я не с вами, я сама, - сказала старуха.
- Но ты ведь Клара?
- Вам-то какое дело?
- Я был в тебя влюблен в пятом классе! – сказал первый старик, поднялся со скамейки и поцеловал ей руку. – Боже, ты совсем не изменилась!
- У вас сильный склероз, мой милый, – она отдернула руку. – Вы все напутали. Я вам сочувствую, но притворяться не буду. Если ты в меня влюблен, помоги мне добраться до дочери. У меня болят ноги, я не могу быстро. Она меня ждет. У нее родился ребенок. У меня родился внук. Она зовет на крестины.
- Главное – не опоздать, не заплутать! – встрял второй старик.
- Я прекрасно помню адрес, - сказала старуха. – Я покажу. Третья остановка. Потом перейти улицу. Потом немного вперед. Налево. Переулок. Красный дом.
- Будет обед? Вино? – первый старик даже пальцами прищелкнул. – Эх, черт! Я бы с удовольствием выпил. Красного вина.
- Хорошо, - сказала старуха. – Пойдем со мной. Дочка будет рада. Не бойся.
Он засмеялся, потом помрачнел:
- Нет. Я опаздываю на поезд. Мне надо ехать. Меня ждут. Не одну тебя ждут.
- И меня ждут! – сказал второй старик. – Меня очень ждут.

Подъехал автобус, небольшой и пустой. Только водитель и кондуктор.
Старики, помогая друг другу, забрались в салон.
- Кажется, я забыл деньги, - сказал первый старик кондуктору.
- Я за него заплачу! – сказала старуха. – Я за всех заплачу.
- Пенсионерам бесплатно, – сказал кондуктор. – Не беспокойтесь, садитесь.
- Третья остановка, - сказала старуха.
- Вокзал, - сказал первый старик.
Второй старик ничего не сказал, он смотрел в окно.
Автобус выехал с узкой тихой улочки на широкую, более оживленную, потом въехал на мост. С моста был виден весь город – вернее, городок, с красными крышами и садами, со старинным собором, с парком на берегу озера. Сверху видны были деревянные лежаки, полосатые зонтики и кафе под тентом.
Автобус съехал с моста, снова очутился на узкой безлюдной улице, въехал в арку и остановился.
- Там была церковь, - сказал второй старик кондуктору. – Я видел.
- Пора выходить, - сказал кондуктор.
- Ты меня позовешь в гости? – спросила старуха первого старика.
- Как только вернусь, непременно! – он сошел со ступеньки и протянул ей руку.

Их ждали медсестры.
Но старики совсем не огорчились. Они уже всё забыли: куда они ехали, зачем, к кому.
А ведь раньше, бывало, когда они убегали, их искали по всему городку. Потом заметили, что их тянет куда-то ехать. Поэтому директор пансиона устроил специальную «автобусную остановку» буквально в сотне метров от выхода. Запирать-то двери нельзя – правозащитники одолеют.
Вот и приходится изворачиваться.