Category: лытдыбр

Category was added automatically. Read all entries about "лытдыбр".

Драгунский

этнография и антропология

СОВЕТСКИЙ СЕКС. 11. ВЗРОСЛЫЕ ДЯДЕНЬКИ

В ответ на предыдущий пост мои дорогие читательницы пишут:
Читается как набор анекдотов. Причем про подростков. Чтоб взрослые дяденьки всего этого тоже боялись? Ужас! (maria_nesterova)
И ещё:
А вот то, что у Вас в первом абзаце, это Вы как писатель придумали, или правда? Потому что я просто не могу себе представить, чтоб в Москве кто-то такую чушь про американских диверсантов. Не говоря уж о том, что: седьмой класс. (evakroterion)

Хорошо.
Вот вам про совсем взрослых, даже почти уже пожилых дяденек.
Разговор этот я услышал в самом начале 1970-х, на открытой террасе одного из Домов Творчества. Не будем уточнять, какого именно.

Немолодой и весьма известный творец Дроздов* разглагольствовал перед двумя своими не столь известными коллегами. Речь шла об очень-очень знаменитом творце Фелицианове.
- А Сережа**-то наш заметно хуже стал творить, слабее… - как бы даже сочувственно вздыхал Дроздов. – Да и меньше как-то… А всё почему? Почему, я вас спрашиваю?
Собеседники тоже вздохнули и развели руками.
- А ответ простой, - сказал Дроздов. – Уже три года, не побоюсь такого слова, творчески деградирует! Потому что три года как женился на Леночке Солнцевой. А Леночка эта, ежели не забыли, раньше была женой Саши Солнцева, царствие небесное. Ведь она его фамилию носит, а на самом деле она Шпильман. Или Шпильберг, неважно.
- Ну да, - кивнули собеседники.
- А какой творец был Саня Солнцев! – вскричал Дроздов. – Божьей милостью! А как на Леночке женился, тоже стал помаленьку скисать, слабеть, пошлеть, банальничать… Проще говоря, деградировать творчески.
- Но почему? – изумились собеседники.
- Я же сказал: она на самом деле Шпульберг. Или Шпальман.
- И что?
- А то, – совершенно серьезно и даже мрачно сказал творец Дроздов. – Она ведь еврейка. А у евреек п***а специально так устроена: высасывать талант из русского творца!

Ах, ах! – слышу я в ответ – это просто такая шутка! Как бы метафора!
Ладно. Предположим, что творец Дроздов сам не очень-то в это верил (хотя мне кажется, что да, был уверен на все сто). Но, допустим, он шутил.
А почему он именно так шутил?
Почему бы не сказать, что еврейка как-то по-особому готовит пищу, или обставляет квартиру, или воздействует взглядом, или гипнозом, или колдовски повязывает галстук, или просто подсыпает ядовитое зелье, чтоб лишить творца его таланта?
Нет, ребята. «У нее п***а специально так устроена!»
Так что не только подростки верят в эти ужасы. Взрослые дяденьки тоже.

----
* все фамилии изменены
** все имена – тоже.
Драгунский

рифма, звучная подруга

АЛЕКСАНДР ТВАРДОВСКИЙ СКАЗАЛ:

«По стихам можно сразу узнать человека. Как-то я заболел, пришел врач, прописал лекарство, а потом говорит: рад, что познакомился с вами, я ведь тоже пишу стихи, – и прочитал такую галиматью, что я ужаснулся: неужели такой идиот может лечить людей? Сразу увидел, что и врач он никудышный.
Был я неравнодушен к одной – очень давно. Начинался роман. Но оказалось, что она пишет стихи. Преплохие. Я прочел, и никакого романа не вышло».

(Корней Чуковский, Дневник, т. 3, Москва, 2011, С. 244)

Как интересно.
Особенно интересно, что это не какой-то маринованный эстет говорит – ах, у нее бездарные стихи, и я ее разлюбил! – а Твардовский, человек очень народный, кряжистый, мужиковатый.
Драгунский

самые разные книжки

БИБЛИОТЕКА ДЛЯ ЧТЕНИЯ. 23

МАРИНА ДУРНОВО

Как-то он мне говорит:
- Я должен что-то сказать тебе… Только дай мне слово, что ты никогда Ольге не скажешь, что ты знала об этом. Ей будет очень больно…
Я говорю:
- Нет, конечно, не скажу.
- У меня был роман с Ольгой. Я всё это время жил с ней.
Этого я, признаться, никак не ожидала.
- Ради Бога, никогда не проговорись ей! Она очень несчастная… И она никогда мне не простит, если узнает, что я тебе сказал.
Вот как! «Ей будет очень больно». А мне? Впрочем, мне было уже все равно, поскольку всё шло к концу.
Я сейчас читаю в дневнике Дани, это тридцать восьмой год: «Марина лежит в жутком настроении. Я очень люблю её, но как ужасно быть женатым».
О да!

Нет, я не могла бы прожить с ним всю свою жизнь.
Я в конце концов устала от всех этих непонятных мне штук. От всех его бесконечных увлечений, романов, когда он сходился буквально со всеми женщинами, которых знал. Это было, я думаю, даже как-то бессмысленно, ненормально.
А с меня довольно было уже пяти или шести его романов, чтобы я стала отдаляться от него.

Он был не просто верующий, а очень верующий, и ни на какую жестокость, ни на какой жестокий поступок не был способен.

У нас уже были такие отношения, что когда я, например, возвращалась с работы, я не сразу входила, — я приходила и стучалась в дверь. Я просто знала, что у него там кто-то есть, и чтобы не устраивать скандал, раньше чем войти стучала.
Он отвечал:
- Подожди минут десять…
Или:
- Приди минут через пятнадцать.
Я говорила:
- Хорошо, я пойду что-нибудь куплю…
У меня уже не было ни сильного чувства, ни даже жалости к себе.
При этом я не могу сказать, что я была совсем не ревнива. Скорее - ревновала. И за мной тогда уже бегал какой-то мальчишка, который имел отношение к симфоническим концертам, - не помню, какой. Но мы продолжали жить вместе.
(1996)

Владимир Глоцер. Марина Дурново: Мой муж Даниил Хармс. М., ИМА-пресс, 2001, С. 88 – 92.
Драгунский

как перед утренним лучом первоначальных дней звезда

УМНЫЙ МАЛЬЧИК ПОСТАРЕЛ 

Умный старый мальчик пишет умной немолодой девочке:
У меня все есть и мне все надоело.

Надоел дом, надоел сад, надоела желтая каменная дорожка к крыльцу, стриженые кусты надоели и дикие заросли шиповника – тоже. 
Надоела македонка Маригó с жесткой косицей и в цветном сарафане; надоело, что она не любит термометр и пробует воду в ванне своим смуглым локтем, закатав белый широкий рукав, вышитый пятилепестковыми цветками, точь в точь как на ставнях домиков в ее родной Сьятисте; надоел ее муж Костас, шофер и охранник, как он подносит спичку, не успею я достать трубку, как он подливает вино, не успею я поставить стакан на каминную полку.
Надоели собаки, как они толкутся во дворе, задрав белые хвосты. Надоели приятели, которые приходят все чаще, потому что скоро надо будет травить зайца по первому снегу, а это тоже надоело. Надоели вопли про Доу Джонса и Насдака - кто эти с
мешные господа, которые то падают, то поднимаются? Делать им нечего, что ли? Купите себе побольше земли в Кении, это недорого, и не слушайте про кризис.
Маригó, скажи Костасу, пусть выводит машину, мы все втроем поедем обедать. Потому что надоело сидеть дома.
Ноябрь. Снега пока нет. Заяц еще не перелинял. Еще позабавимся. Собаки весело обступают меня. Маригó садится вперед, рядом с Костасом. Я забираюсь назад. Трогаемся. Собаки лают вслед.
- Надо будет им привезти вкусненького, - говорит Маригó.
Ах ты, моя умница.
- Вы не забыли трубку? - спрашивает Костас. - Если забыли, то вот тут в бардачке есть запасной Данхилл.
Спасибо, мой хороший.
Едем по сухой дороге. Гудит вентилятор. Садится солнце.


Все надоело, все, все, все... Все, о чем я мечтал тогда, у меня есть, и даже золотой дестеплеризатор со стальными зубчиками.
Неужели ты не
приедешь?
Как жалко. Ну, хорошо, хорошо, не буду ныть.
Тогда позволь мне приехать.
Не хочешь со мной разговаривать – не надо. Я просто на тебя посмотрю.
Я не подам виду, честное слово. Никто не догадается. Я буду тихо сидеть на бульваре, на условленной скамейке, а ты пройдешь мимо. Или давай наоборот, ты будешь сидеть, а мимо пройду я. Мимо нашей скамейки, где ты ела эскимо а потом отняла у меня промокашку. Ладно? 

Тоже нельзя? Почему? Почему зря?
Потому что тебя уже нет?
Ты врешь
. Ты всегда была врунья.
И вообще, что это значит – нет?

Драгунский

технология факта

НЕ ПРОБУЖДАЙ ВОСПОМИНАНИЙ

Недавно я подумал:
Умер мой папа, потом моя мама. Умерли многие наши
друзья, знакомые из литературной компании, я имею в виду, да и не только. И поэтому в некоторых случаях я могу вспоминать совершенно свободно.
В смысле - никто не проверит.
Я просто оторопел, когда это понял. 

Вот, помню, папа мне говорил, что он когда-то меня показывал Юрию Олеше. Я ничего не помню, кроме вот этого рассказа папиного, этих его слов.
Но никто мне не мешает рассказывать, что я помню, как мне было лет семь или восемь, и вот, мы с папой шли по Моховой
, благо жили рядом, на улице Грановского –  

прошли мимо желтого университета, потом мимо бежевого дома с огромными колоннами. На углу, у дома с большими окнами, папа вдруг остановился, помахал кому-то в окне рукой. Сказал: «Зайдем на минутку». Мы свернули за угол, вошли в стеклянные двери, которые нам открыл человек в черном костюме с серебряными полосками, прошли мимо витрины с пирожными, к которым я на ходу повернул голову и даже успел заметить зелено-розовые корзиночки, бархатистые с тремя точками крема картошки и припорошеные слоистой крошкой наполеоны – 

– м
ы вошли в зал, и там, за столиком у окна сидел человек, он повернулся к нам, страшный старик, с большим, острым, уплощенным, как будто придавленным книзу носом, с сизыми космами на блестящем выпуклом лбу. Перед ним стоял графинчик с желтым вином и тарелка с обкусанным бутербродом.
- Вот,
 - сказал папа. – Сынище. Зовут Денис.
Старик положил мне руку на плечо, притянул к себе. У него были маленькие голубые глаза.
Он потрепал меня по плечу и сказал, что вот нас уже трое. И поэтому чтобы папа распорядился. От него чем-то пахло, как будто валерьянкой, но не совсем.
Я сказал:
«Здрасте». Он улыбнулся своим вмятым ртом и отпустил меня.
Папа позвал официанта. Официант принес еще графинчик и хлеб с колбасой. Они с папой о чем-то поговорили.

Потом
папа с ним попрощался, и я тоже.
На улице я
спросил:
-
Чем от этого старика пахнет? Как будто валерьянкой?
- Перегаром, - сказал папа.
- А это что?
- Неважно, - сказал папа. - Ты читал
«Три толстяка»?
- Нет
еще, - сказал я. – Но у нас есть эта книжка, я видел.
-
Да, да, конечно, - сказал папа.
И мы пошли дальше, вверх по улице Горького.

В
от так примерно.
Было бы просто замечательно. И не подковыряешься.
Но этого же не было!
Не было!
А если что-то было, то совсем не так, наверное.
Поэтому я стал с такой осторожностью вспоминать.
 

Драгунский

к сожаленью, в день рожденья

КОРНИШОНЫ

Моя знакомая рассказывала:
«У мужа был день рождения, позвали гостей. Слава богу, ничего не надо доставать, как мать рассказывала, что раньше в очередях стояли, какие-то заказы на работе получали.
Но все равно квартиру убрать надо? что-то приготовить своими руками надо? купленное разложить надо? стол накрыть надо? Надо, моя дорогая. Особенно если рабочий день. Вторник. Муж считал, что отмечать надо день в день.
Я все приготовила. Три салата всухую нарезала с вечера. Баранину запекла – это с раннего утра. В шесть встала, поставила в духовку, в полвосьмого она уже почти готова, я ее в горячей плите оставила, потом прийти и довести до кондиции. С работы отпросилась на два часа раньше. Около метро у бабок купила капусты два сорта и огурцов, корнишонов. Попробовала – класс!


Все накрыла, красиво разложила. Сама переоделась. А муж не идет с работы. Гостей на семь звали, а его нет.
В семь пятнадцать в дверях ключ. Пришел.
- Извини, шеф задержал. Скажи спасибо, ребятам не признался, что у меня сегодня дэ-рэ, а то бы пришлось, сама понимаешь…
- Спасибо, - смеюсь.
Целую его, еще раз поздравляю (подарки мы с дочкой ему утром вручили), он нас с дочкой за плечи обнимает, ведет в комнату, к накрытому столу.
Садится на свое место во главе. Его день.
- Ух ты! – говорит. – Красота! А какие корнишончики! Дай-ка штучку, пока гости не набежали. – жует, хрустит. – Ай, класс, ммм! Только жалко, неровные.
- В смысле? – спрашиваю.
- Ну, вот мы у Сережки были, на новоселье. Вот у него огурчики были один в один, как патроны в обойме. Вообще у него шикарный стол был, помнишь?
- Не помню, - говорю.
- Ну, ничего, - говорит.
Ничего так ничего, а тут в дверь звонок, потом еще, гости стали приходить.
Собрались, расселись. Выпили, закусили.
Я подождала часок, чтоб они наелись.
Встаю с рюмкой.
- Друзья, - говорю. – Имеется особый тост. Друзья, хочу вам сообщить, что с этой минуты я не жена вот этому человеку. Это квартира моих родителей. Пусть идет, куда хочет. Сегодня. Сейчас. А я на кухне подожду.
Выпила, закусила огурчиком. Корнишоном.
Дочка на меня чуть не с кулаками. Лиля и Вадик тут же губы надули и ушли: очень воспитанные. Остальные галдят, его успокаивают. А он только повторяет: «В мой день рождения! В мой день рождения!» И чуть не плачет.
Мне даже смешно стало».


Я ее спросил:
- А в самом деле. Зачем ты на дне рождения скандал устроила?
- Чтобы уже точно развестись, - сказала она. – Чтобы потом не простить, как сто раз прощала.
Помолчала и сказала:
- Чтобы себе не простить. Что вышла за него замуж.

VD&DV

русские литературные прелестницы

ЖЕНСКИЙ ОБРАЗ

Когда-то девочки в школе влюблялись в книжных героев.
Одни – в князя Андрея. Другие – в Долохова.
Это были две партии. Два мировоззрения.
В Пьера Безухова не влюблялся никто.
Толстый и в очках.

Поэтому, кстати, мальчики не влюблялись в Элен.
У нее были полные руки.

Но, кажется, мальчики вообще не влюблялись в книжных героинь.
Разве что Петя из повести Катаева «Хуторок в степи». Но, во-первых, это давно было. Во-вторых, он на самом деле не влюблялся. Он просто сравнивал Мотю и Марину с Марфенькой и Верой из романа Гончарова «Обрыв». И никак не мог решить, кто он сам в этом раскладе – Волохов или Райский?

А если честно – в кого влюбляться? Ну, не в Наташу же Ростову, честное слово! В глуповатую Кити? В сумасшедшую Асю? Может, еще Грушеньку посоветуете? Или Олю Мещерскую? Музу Граф?
Кошмар какой.
Или я просто забыл кого-то?

Liberte

рассказывал мой покойный однокурсник Володя О.

HAUTE COUTURE

Рассказывал знаменитый московский портной:
В конце марта пятьдесят третьего года мне позвонили оттуда. И говорят:
- Вы знаете, Климент Ефремович Ворошилов избран Председателем Президиума Верховного Совета.
Я говорю:
- Очень приятно, но какое это имеет ко мне прямое отношение?
Они говорят:
- Ему-таки надо пошить приличный костюм. Материальчик есть, настоящий инглиш. Приклад хороший: подкладка шелк, бортовка с конским волосом, пуговицы импортные. Портного нет. Вы-таки согласны?
А что я мог сказать? Что нет, не согласен? Я говорю:
- Я-таки согласен.
Сажают меня в машину. Машина едет, въезжает в Спасские ворота, меня ведут, приводят в комнату, показывают материал и клиента. Материал настоящий инглиш. Клиент тоже вполне.
- Здравствуйте, Климент Ефремович. Снимайте пиджачок, будем обмеряться.
Обмеряю, записываю на бумажке. Он говорит:
- А когда примерка?
Я говорю:
- Климент Ефремович, я знаю, что у вас сплошные срочные государственные дела. Поэтому я-таки сошью вам костюмчик без примерки.
Он говорит:
- А получится?
Я говорю:
- Не бойтесь! Вы-таки будете иметь приличный вид. А нет, вы меня расстреляете.
Он смеется.

Через две недели мне звонок. Звонят оттуда.
- Ну, как там костюмчик?
- Уже три дня готов.
- Что же вы молчите?! - говорят.
- А знаю, куда вам звонить? - отвечаю.
Сажают меня в машину. Машина едет, въезжает в Спасские ворота, меня ведут, приводят в комнату. Там Климент Ефремович. Достаю костюм. Он примеряет. Сидит, как на артисте! Он улыбается. Благодарит. Жмет руку. И говорит:
- А сколько я вам должен за работу?
Я говорю:
- Вы мне ничего не должны. Я просто очень рад, что Председатель Президиума Верховного Совета будет-таки иметь приличный вид! Всё, всё, до свиданья!
Меня ведут, сажают в машину, тут подбегает военный, дает конверт: от Климента Ефремовича.
Сажусь в машину, открываю конверт. Три тысячи рублей.
Ай! Председатель Президиума Верховного Совета мог-таки дать больше!

Драгунский

не злись, не бойся, не скули

ШКОЛА

 

В начале жизни школу помню я. Это было довольно мрачное заведение. Небольшой трехэтажный дом на углу Воздвиженки и Большого Кисловского (тогда – на углу ул. Калинина и ул. Семашко). Сейчас там Институт языкознания. А школа переехала на Средний Кисловский.

На переменах мы гуляли в темноватом зале. Мы ходили по кругу, парами – мальчик с девочкой – взявшись за руки. В середине круга стояла учительница Вера Васильевна, хмурая, в темно-синем пиджачном костюме и сержантских ботинках. Если кто-то нарушал дисциплину (например, нарочно приволакивал ногу, изображая хромого) – Вера Васильевна выхватывала его из круга и ставила с собою рядом. За перемену таких набиралось человека три-четыре.

На большой перемене мы шли в буфет. Вера Васильевна дожидалась, когда первоклассник откусит хороший кусок пирога с повидлом, подходила к нему и гневно спрашивала:

- Как ты смеешь разговаривать с учителем с набитым ртом?

Первоклассник мычал и давился.

- К завучу отведу! – торжествовала она.

 

Сейчас я понимаю, что она была несчастным человеком. Но тогда я просто радовался, что она – не наша учительница.

Нашу учительницу звали Раиса Ивановна. Она была незлая и очень веселая.

- Здорово, кретины! – приветствовала она нас, входя. – Привет, бандиты!

- Здрасьте, РаисВанна! – хором кричали мы, хлопая крышками парт.

- Вчера проверяю тетрадки, – она шумно садилась за стол, – и вдруг клоп из пачки вылезает! Признавайтесь – чей?!

- Наверное, мой, - вздыхал Петров. – Мы их морим, а они от соседей ползут…

Раиса Ивана хохотала:

- Молодец, Петров! Честный! Настоящий октябренок!

 

Мы писали, макая перо в фаянсовые чернильницы, которые стояли у нас на партах.

Однажды моя чернильница опустела.

Я поднял руку:

- Раиса Иванна, у меня чернила кончились.

- Пиши соплями! – сказала Раиса Ивановна и посмотрела на меня холодным и веселым взглядом долгана, который закапывает в снег новорожденных щенков. Кто выкопается – продолжит род знаменитых долганских собак-зверогонов.

Я догадался, что надо отлить чернил у соседа сзади.

Я не стал зверогоном. Но с тех пор не люблю просить о помощи.

Драгунский

бездушный формалист

СТАРЫЕ СЧЕТЫ

 

На четвертом курсе дело было. Мы стояли на лестнице и курили. Ребята, с которыми я курил, посматривали на часы. Потому что следующая пара была – военная кафедра. Не забалуешь. Не скажешь: "простите, Алиса Альбертовна, в буфете очередь была". Тем более что занятия вели суровые мужчины. Как правило, полковники.

И вот наверх, с восьмого этажа на девятый, как раз поднимался строгий полковник. С маленькой папочкой, в квадратных очках. Завидев его, ребята подхватили портфели и побежали в аудиторию. А я остался докуривать. Не бросать же полсигареты, честное слово.

Полковник увидел, что я один никуда не тороплюсь, и возмутился.

- Четвертый курс? – спросил он.

- Да,  – сказал я. – А что?

- А ну, марш на занятие! – прикрикнул он.

- Уважаемый товарищ полковник, - беспечно сказал я. – Вот вы служите в столице нашей родины, городе-герое Москве. В МГУ работаете. А вы не хотели бы послужить на Сахалине?

- Что?! – заорал он.

И тут сверху раздался тихий, но очень слышный голос:

- О чем дискуссия, товарищи?

С десятого этажа на девятый спускался самый серьезный человек на всем факультете. Замдекана по учебной работе доцент Зозуля Михаил Никитич.

- О чем дискуссия? – повторил он.

- Студент не идет на мое занятие и хамит! – сказал полковник.

- Этот? – спросил доцент Зозуля.

И внимательно на меня поглядел. Секунд пять смотрел, наморщив лоб. Я, честно говоря, испугался. Доцент Зозуля был сухарь, формалист и придира. Но я тогда не знал, что у него были старые счеты с людьми в погонах. Я потом это узнал, через много-много лет. А тогда я просто не поверил своим ушам.

- А этот студент, - сказал замдекана, – этот студент, видите ли, учится на отделении, где нет военной кафедры. Вы что-то напутали. Он не должен идти на ваше занятие. У него сейчас окно в расписании.

И повернулся идти своей дорогой. С лестничной клетки в коридор девятого этажа.

- Тогда скажите ему, пусть не хамит! – крикнул полковник.

Доцент Зозуля остановился, обернулся.

- Студент вам не хамил, – сказал он. – Студент задал вам вопрос