Category: авиация

Category was added automatically. Read all entries about "авиация".

Драгунский

Денис Драгунский. Как они нас любят!

Как сильно они нас любят!

Один человек сильно разочаровался в своем друге. Решил, что это не друг вовсе, а настоящий негодяй и последняя сволочь. И что с ним надо окончательно порвать. Не общаться и не встречаться. Никогда! Ни разу! Поэтому он сначала долго звонил ему домой, потом на работу, выяснил, что он в командировке довольно далеко и надолго, и поэтому он взял билет на самолет, а потом долго искал гостиницу, где он остановился, потом часов шесть ждал его у дверей номера, а когда тот появился – сухо произнес: «Ты сволочь и негодяй! Понял?»
И гордо вышел прочь.
Что сие означает?
Сие означает, что данный персонаж просто жить не мог без своего друга. Был к нему ужасно привязан.
Хотя, казалось бы: не хочешь общаться – не общайся. Сам не звони, а на звонки отвечай торопливо и сухо. Но нет! Обожаемый объект не отпускает. Хочется все время быть рядом, все время обозначать свое небезразличие.
Такое бывает и в политике.
Взять, например, партию «Союз Правых Сил».
Вряд ли кого-нибудь еще так поливают. Особенно усердствуют в поливе именно те, кто считает себя людьми образованными, социально успешными, демократически настроенными, что особенно важно. Свободолюбцами и искателями истины.
Ну, казалось бы – есть какая-то там партия. Были какие-то мальчики в штанишках. Когда-то, где-то, как-то отметились на пегом политическом горизонте России. Какие-то там реформы. Реформишки. Реформулечки. Ерунда, одним словом. Проехали.
Но нет. Куда там. Ехать еще долго. Конца не видно.
Кто разрушил великую державу? СПС. Кто виноват, что мужики пьют, а бабы не рожают? Кто сдуру попер в Госдуму? СПС. Кто опять осрамился, облажался, спотыкнулся, сглупил, сморозил, сбрендил, шмякнулся, так что брызги в стороны летят? СПС. У кого нет никаких шансов ни на что? У СПС.
И вот так -7х24.
Любят. Жить не могут без.

Драгунский

версия

ГОСПОДИН ИЗ СТРАН НЕБЛИЗКИХ (ЧАСТЬ ПЕРВАЯ)

Она заметила этого старика еще в самолете.
Самолет был небольшой, на сто пассажиров, но все равно спереди были выгорожено нечто вроде бизнес-класса – три ряда кресел, стоявших более просторно. Вот там почти в одиночестве сидел этот старик. Почему-то он был заметнее всех. Еще там была дама с котом в большой красивой котоноске. Третьим человеком был какой-то, скорее всего, чиновник рангом выше среднего – судя по его бессмысленно озабоченному лицу, как будто бы нарочно заранее прихмуренному, чтобы устыжать и отпугивать возможных просителей или нежданных друзей детства.
Дама с котоноской сидела в первом ряду, чиновник в третьем, они сидели по диагонали друг от друга – оба у окон. Старик сидел во втором ряду, у прохода, слева, если смотреть от входа, от носа самолета.
Там далеко впереди кто-то замешкался, укладывая сумки на полки, очередь встала, и она оказалась как раз над этим стариком. От нечего делать стала его разглядывать, тем более что он глядел в свой айфон, водил по экрану сухим смуглым пальцем с желтым тщательно отшлифованным ногтем. На другом пальце чуть просторно сидело тусклое золотое кольцо с плоским черным камнем.
Старик был одет аккуратно, и, если присмотреться, то дорого и модно, но неброско и скорее молодо и привольно, чем по-пожилому благопристойно. Легкий льняной пиджак, белая сорочка из рубчатого полотна, светло-бежевые брюки и новенькие мокасины на босу ногу. Айфон самый дорогой, десятка. Круглые роговые очки наимоднейшей формы. Внизу, наполовину задвинутый под впереди стоящее кресло, маленький портфель из темно-вишневой крокодиловой кожи – под цвет мокасин.
Она поняла, почему старик был заметнее всех. Он сиял безоблачным благополучием, источал аромат давнего богатства и привычной удачи. У богатой дамы могли быть проблемы с сыном, мужем и любовником; ее кот мог страдать от перелёта! Чиновник был озабочен карьерой; под него наверняка кто-то копал; возможно, он вчера взял крупный откат, а сегодня получил сигнал, что завтра начнутся неприятности. Дама и чиновник сидели у окон – а на самом деле по углам, прижавшись к стенкам. А старик уверенно и беззаботно восседал у прохода, то есть как будто бы посередине салона.
Она неизвестно почему вздохнула.
Старик понял голову, посмотрел на нее и улыбнулся, приветливо, но равнодушно. У него были ровные красивые зубы. Протезы, наверное. «Иностранец», - подумала она и улыбнулась ему в ответ.
Очередь двинулась. Она пошла вперед.
Они с Борисом сидели в пятнадцатом ряду. Борис был хмур и раздражен. Она знала, почему. Он позвал ее слетать на неделю в Ригу, погулять-поглазеть, а жить они должны были у одного его приятеля. Приятель обещал им большую отдельную комнату, и что сам не будет сидеть на голове, только ночевать приходить, да и то не всякий раз, у него в эту неделю куча дел в городе. Борис записал адрес и как проехать, и имя-фамилию соседа по лестничной площадке, у которого будет ключ, но это в крайнем, в самом крайнем случае! Но вообще этот приятель железно обещал ждать их в квартире, с вином и закуской, начиная с четырех часов, потому что самолет прибывает в 14.30 – но позавчера пропал со всех радаров. Телефоны не отвечают, в мессенджерах глухо. Но не сдавать же билеты! Борис был уверен, что дергаться не надо, потому что всегда всё как-то в конце концов получалось, и на улице никогда еще ночевать не приходилось, не придется и на этот раз. Хотя видно было, что он очень волнуется и переживает, но старается не подавать виду. Она даже пожалела его, и сказала: «Правильно, не надо дергаться раньше времени. В крайнем случае найдем гостиницу». Борис вдруг покраснел и разозлился, и неслышно выругался, и отвернулся.
Она знала, почему.
Она тут же вообразила их разговор.
«А у тебя что, денег много? – спросил бы Борис. – Ты знаешь, почем здесь гостиница?»
«Нет, у меня денег совсем не много», - сказала бы она.
«Вот то-то!» - сказал бы он.
И тут бы она не удержалась и сказала:
«Но ведь это ты меня позвал слетать на недельку в Ригу? Пригласил, да?»
Вот тут Борис бы совсем разозлился. Сказал бы:
«Ага. Вот ты на что намекаешь!».
А она:
«Я ни на что не намекаю. Кажется, это ты намекаешь, что мы с тобой пока еще чисто формально никто друг другу»
«То есть?» - он бы сделал вид, что не понял.
А она бы отчеканила:

«То есть не муж и жена».
И тут бы началось что-то совсем невозможное, что у них всегда начиналось, когда в разговоре неосторожно всплывали эти запретные слова – «муж» и «жена».
Поэтому она помолчала несколько секунд и сказала: «Да ладно, все будет в порядке, никуда не денется!» Борис покивал, но машинально и недовольно: видно было, что он ей не поверил. Она в который уже раз подумала, что им пора разбегаться. Давно пора. Но ведь не в Шереметьево у стойки регистрации! Дальше: убегать надо не просто так, а к кому-то конкретному другому человеку. Но никого конкретного пока не было, и непонятно было, где его взять. Но самое главное – Борис был все-таки хороший. Красивый, умный, высокий, приятный. Она его и сейчас еще иногда любила – как раньше; а раньше она вообще умирала от него, от звука его голоса в телефоне. Он позвонит и скажет: «Сегодня увидимся?» - и у неё сразу пол под ногами едет и уши краснеют. У неё всегда от желания краснели уши, ей казалось, что все всё видят и понимают, поэтому она носила каре два пальца ниже мочки. Но это раньше было. А сейчас у нее была высокая стрижка с гладкими висками.
Приземлились.
К самолету подали «трубу» - хорошо, что не автобус. Они шли по длинным коридорам к паспортному контролю. Борис на ходу пытался дозвониться по мобильнику до своего приятеля – но никто не отвечал. Борис все время убыстрял шаг.
«Не беги так! - сказала она. – И не переживай».
«Спасибо!» - он пошел еще быстрее.
Справа был туалет.
«Стой! - сказала она. – Подожди. Я сейчас».
Поставила свой маленький чемодан на колесиках у пластмассовых кресел и скрылась за дверью туалета.
Когда она вышла, Бориса не было.
В кресле сидел тот самый старик из самолета, положив свою сухую руку с полированными ногтями на торчащую ручку ее чемодана.
«Вот, - сказал старик и чуть покатал ее чемодан по мытому гладкому полу. – Меня попросили присмотреть за вашим багажом. Ваш спутник попросил».
«А где он?» - она удивилась и даже немного испугалась. Хотя, конечно, от Бориса можно было всего ожидать. Наверное, он обиделся. Как всегда, непонятно на что. То есть понятно. Обиделся, что разговором о гостинице она как будто бы ткнула его носом в отсутствие денег. То есть на самом деле он обиделся на себя, а срывает злость на ней. И теперь хочет, чтобы она ему звонила, стоя посреди чужого города, и что-то виновато лепетала. От этого её тоже зло взяло.
«Понятия не имею, - сказал старик. – Он кому-то звонил, просил прислать денег. Он был очень расстроен. Я понял, что ему срочно нужны деньги. Я дал ему некоторую сумму. И обещал дать еще, вечером».
Тут только она сообразила, что старик – вовсе не иностранец, и что тут происходит что-то совсем странное.
«Какую сумму?» - спросила она.
«Чепуха, - сказал старик. – Сущая чепуха, тысяча евро. Я бы сразу дал две, но у меня не было наличности. Еще тысячу отдам вечером. – Он встал, взял с соседнего кресла свой шикарный вишневый портфель. – Ну, пойдемте».
«Вы что, с ума сошли? – спросила она. – Вы тут все с ума сошли?»
«Кажется, это вы слегка сошли с ума, - засмеялся старик. – Вам что-то неприличное пришло в голову? Ну, сознайтесь!»
«Что вы от меня хотите?»
«Я? Смешной вопрос. А вот вы чего бы хотели? Убежать? Бегите. Вернее, идите своим нормальным шагом. Я вас не догоню, сами видите. Но, может быть, вы хотите доехать до центра в удобной машине? Пообедать в хорошем, просто в отменном ресторане? А потом зайти в просторную квартиру, привести себя в порядок. Как говорится, вытянуть ножки. Отдохнуть. Ну и поболтать о том, о сем… И не думайте о непристойном. Я богат. Эта тысяча, эти две тысячи евро для меня ничего не значат. В данном случае деньги вообще ничего не значат. Я дал ему денег, потому что мне понравились вы. Это ради вас. Мой вам подарок. На эти деньги он устроит вам хорошие дни в Риге. Это чудесный город. Волшебный город. Я обожаю Ригу. Уверен, вам она тоже понравится. Вы же здесь никогда не были. По глазам вижу».
Пусть не болтает – он дал Борису деньги не ради нее, а за нее. То есть он что, прямо вот так на ходу купил ее у Бориса? А Борис, значит, прямо вот так ее продал? Какая-то невероятная гадость!
Но вдруг ее охватило нелепое и неуместное возбуждение – поверх страха, растерянности и злости. В четырнадцать лет у нее было две мечты, два секретных невозможных желания. Стать на минуточку принцессой – и проституткой. Чтоб она была в воздушном платье с драгоценной вышивкой, и чтобы перед ней на коленях стояли красивые рыцари, и чтобы она выбирала себе лучшего – и чтоб незнакомый мужик выбрал ее из шеренги девушек, зазывно одетых и ярко размалеванных. Чтоб от его взгляда у нее шли мурашки по спине, чтоб он поманил ее пальцем: «Ты, да, да, ты!». А лучше – сразу всё вместе. Стать принцессой, которую продали в публичный дом. А этот мужик чтоб был рыцарь, которому она отказала, и он ей вот так отомстит.
Кажется, у нее сейчас покраснеют уши.
«А чего хочу я? – вздохнул старик. – Да мало ли чего я хочу. Я много чего хочу, но не все могу, в смысле – не на все имею право. Не все можно купить деньгами. Главное – вот в чем. Мы поедем на дорогом такси, пойдем в лучший ресторан, потом выпьем кофе у меня дома, вы даже можете остаться у меня ночевать, но знайте – вы ничего не должны. Как это в Америке: You can sayno!” at any moment. В любой момент вы можете сказать “нет”».
Он замолчал и посмотрел в окно, на взлетное поле.
«А вы сами из Риги? – спросила она. – Или из Москвы?»
«Нет, нет. Я, как бы это выразиться, из стран неблизких».
«Откуда?» - она не поняла.
«Из Восточной Африки. Там в горах – прекраснее всего на свете. Даже лучше, чем в Риге. Но ненамного. Ну, пойдемте».
Конечно, это просто игра. Тем более что старик был совсем уже старик, лет семидесяти, а то и больше. Даже смешно.
«Пойдемте», - сказала она.
Они быстро прошли через паспортный контроль, их встречал человек с табличкой, там была короткая иностранная фамилия – Крепс? Крумс? Крупс? – она не успела как следует прочитать и запомнить, потому что шла, опустив голову и больше всего боялась, что ее вдруг окликнет Борис, и тогда вообще непонятно, что делать.
Такси было просторное, класса люкс, большой «Мерседес», водитель в сером костюме и фирменном красном кашне, а сзади, где они сидели, между ними был столик с минеральной водой; очень кстати, потому что было жарко. В такси был кондиционер, но она в самолете жутко нажарилась, хотя была в одной футболке.
«Рига интересный город, - смеялся старик. – По всем правилам, в Риге должно быть прохладно и дождь, Балтика. Наверное, когда-то так и есть. Но вот стоит мне приехать – синее небо, сильное солнце и жара. Жарче, чем у нас. Но у нас горы, да».
«Вы мне покажете Ригу? - спросила она. – Все говорят, тут очень красиво».
«Сперва пообедаем. Только сначала остановимся у банкомата».
Они приехали в какой-то странный ресторан, надо было подниматься по лестнице под крышу, и еда тоже была странная: сначала принесли восемь салатов в маленьких мисках, потом длинный батон хлеба на длинном блюде, обжаренный и пропитанный ароматным маслом, осыпанный какими-то ягодками и семечками, к нему десяток плошек с соусами, и только потом – целую утку, которую ловко разрезал на куски официант. Старик переговаривался с ним по-латышски. Услышала частые слова «ludzu» и «labi». Поняла, что это типа «пожалуйста» и «окей».
Было необыкновенно вкусно. Еще было прекрасное легкое белое вино. Она ела, пила, и ей совсем не хотелось разговаривать. Старик тоже молчал, время от времени взглядывая на нее.
«Ой! – вдруг вспомнила она. – А мой чемодан?»
«В машине, - сказал старик. – Машина ждет».
«Вы что? Так долго?»
«Столько, сколько нам нужно будет».
«А вот скажите, - медленно сказала она. – А вот зачем я вам нужна?»
«Так, - сказал он. – Просто так. Дело в том, что вы очень красивы. Совершенно красивы. Вы сами-то знаете?»
«Спасибо, - покивала она. – Ну да, знаю. Да, я красивая, в смысле симпатичная. Но вот так чтоб “совершенно”, это вы, конечно, слишком. Хотя спасибо, конечно».
«Вы ничего не понимаете! – он почти возмутился. – Вы чистое совершенство, античное совершенство! У вас идеальная фигура, шея, великолепные руки, и сами руки, и кисти рук. А ваше лицо! Это же Гера из римского дворца Альтемпс, перед которой плакал Гёте! Ваше лицо не портит даже такая странная стрижка с подбритыми висками и затылком. Может быть, даже наоборот, эта стрижка обнажает идеальную лепку вашей головы. И это не всё. Я смотрю на вас, на тонкие перемены черт вашего лица, как вы то собираетесь с мыслями, то рассеиваетесь, то внутренне улыбаетесь, то незаметно хмуритесь, - и вижу, что у вас есть одна прекрасная и редчайшая способность. Вы чувствуете свои чувства, и любите их обдумывать».
Ну, допустим, - подумала она. А сейчас он начнет целовать ей руки и вообще перейдет от красивых слов к конкретным приставаниям. Но нет. Он поднес к губам бокал с вином, поклонился ей и чуточку отпил.
«Вы очень красивы, это прекрасно и несправедливо. Впрочем, прекрасное часто несправедливо. Но не наоборот! Тут странная асимметрия, – тихо засмеялся он. – Несправедливость всегда ужасна, омерзительна. А вот красота – несправедлива. Простите мне эту домашнюю философию. Вам налить еще?».
«Немножко, - сказала она. – А что в красоте несправедливого?»
«Моя бабушка говорила мне: бывает, что женщина очень хорошая – но некрасивая. И все говорят: да, она добрая, верная, умная и все такое, но боже – как она некрасива! И машут на нее рукой. А бывает, что женщина красивая, но совсем нехорошая. И все говорят: да, она злая, скандальная, неверная, подлая, она опасная интриганка, даже доносчица, даже воровка – но боже! Как она красива! И прощают ей всё. Ну скажите, разве это справедливо?» - он засмеялся.
«Что же мне теперь делать?» - она попыталась засмеяться, а про себя подумала, что чуть ли не первый раз в жизни ведет умный разговор с пожилым человеком.
Старик сказал:
«Отвечу длинно: Лев Толстой когда-то написал примерно так: “Я аристократ. Ни я, ни отец мой, ни дед мой не знали нужды. Я вижу, что это большое счастье. Я благодарю за него Бога. Я знаю, что это счастье не принадлежит всем, но! – и тут старик поднял палец. – Но я не вижу причины отрекаться от такого счастья и не пользоваться этим счастьем”. Вы меня поняли?». 
«А вы аристократ?» - спросила она.
«О, да! – он усмехнулся. – Мой предок получил графский титул от Петра Великого. Шучу, разумеется… Да, мы из дворян, но это ничего не значит. Но мне всегда везло. С женами, например. Моя первая ныне покойная жена была дочкой маршала Советского Союза. Вторая, тоже покойная – сестра министра из правительства Гайдара. Я был очень умный и ловкий. Я умел дешево купить и дорого продать. У меня было чутье. Собственно, я и сейчас этим занимаюсь. Но уже немного. Скорее для удовольствия, а не для заработка. Ещё я сумел выбрать себе правильных родителей. Мой папа – старый русский рижанин, теперь мне принадлежат два больших дома в Риге. Вы слышали про реституцию? Нет? Ну, неважно. Короче, я наследник. А моя бабушка по маме дружила с разными художниками, они дарили ей картины. Я прожил длинную, интересную, богатую и счастливую жизнь».
«Здорово, - вздохнула она. – Везет же некоторым»
«Да ладно вам! Может, вам еще сильнее повезет. Да еще такой красавице. Сколько вам лет? Двадцать один?»
«Двадцать три», - сказала она.
«Вот! У меня в двадцать три года были одни джинсы-самострок, и сто двадцать долларов потертыми бумажками. У вас все будет, и даже больше».
«Спасибо», - она слушала его с интересом, и он это увидел.
«Но деньги – это не главное. Самое главное – это драгоценное чувство полноты жизни, красоты жизни, радости жизни, вот что. Когда у человека есть такое чувство, тогда всё на свете получается. Все удачи и успехи бегут и прыгают прямо в руки. Мне хочется этим поделиться. Научить. Чтоб человек понял, как чудесна, богата и весела жизнь. Но люди этого не понимают. Они говорят: ага, тебе хорошо, потому что ты удачливый и богатый. Хотя все наоборот: я богатый и удачливый, потому что мне хорошо. Я увидел вас, какая вы красивая, и решил, что вы – поймете. Вы должны понять. Вы понимаете?»
«Честно?» - спросила она.
«Если можно».
«Если честно, то, конечно, хочу верить. Но точно не знаю. Я не смогла выбрать себе богатых родителей, как-то не вышло. Или я не туда смотрела? – она криво улыбнулась. – И мой молодой человек – не сын маршала и не брат министра».
«Он компьютерщик? Угадал? Это чисто статистически. Когда видишь молодую красивую пару, вот как вы с вашим спутником, он, кстати, очень красивый, вам под стать – когда видишь такую пару, то он, как правило, “занимается компьютерами”, а она – “работает в пиаре”. Вы ведь в пиаре работаете?»
«Да. В смысле, пытаюсь. Пробую».
«Очередной испытательный срок? - спросил старик. – Стажировка?»
«Откуда вы всё знаете?» - она засмеялась.
«Давно живу… Пойдемте, здесь стало душно».
Драгунский

почти молодые и очень злые

ГИДРОПЛАН

- Я хочу сделать тебе предложение, - негромко и торжественно сказал Митя.
- Делай! – весело сказала Юля и поцеловала его в щеку.
Они жили вместе уже почти четыре года. Снимали пополам квартиру, и у них даже было что-то вроде общего бюджета: на чай-кофе-сахар; на подарки, которые они делали общим друзьям; ну и, конечно, на отпуска. Но о женитьбе речь пока не заходила. Хотя, конечно, Митя иногда этак намекал. Говорил: «Хорошо бы устроить свадьбу в Греции», и даже: «Я хочу, чтобы у нас было трое детей». То есть выходило, как будто их брак – дело давно решенное, только надо немного погодить.
Но вот, наконец, пора настала.
- Ну, давай, я жду, - Юля обняла его.
- Погоди, - он снял ее руки со своих плеч, сел на табурет. – Садись. – она села напротив – разговор был в кухне. – Послушай. Я заказал гидроплан.
- Гидроплан? – Юля помотала головой. – Ты хочешь мне предложить покататься на самолете?
- Вот именно! – счастливо засмеялся Митя. – Мы полетим на маленьком гидроплане, тут есть такая фирма… В субботу. Полетим на озеро, полетаем над водой, а потом приводнимся у дальнего берега. Там есть полуостров Гусиный Нос. В маленьком охотничьем домике нас будет ждать романтический ужин при свечах. Кейтеринг уже заказан, они на машине привезут. А потом мы снова сядем на гидроплан и улетим домой, уже как жених и невеста. А эти, из кейтеринга, все соберут и увезут. Здорово, правда!
- Здорово, - сказала Юля. – То есть ты мне предложение будешь делать не сейчас, а там? В охотничьем домике, при свечах?
Митя кивнул, встал, повернулся к плите и включил чайник, потому что была среда, утро, и надо было на работу.

Гидроплан был маленький и красивый, там сиденья пахли, как в новой машине, и закат над озером был роскошный, в полнеба, и чудесно светилось окошко в бревенчатом лакированном домике. Стол, белая скатерть, фрукты, паштет из фазана в виде фазана с перьями. Свечи.
Официант разлил вино по бокалам.
- Спасибо. Идите, - сказала ему Юля и подняла глаза на Митю.
- Что? – спросил он.
- Нет, это я спрашиваю, «что», - сказала Юля. – Что ты молчишь?
- Стараюсь осознать момент, - засмеялся он. – Ну, давай выпьем за нашу будущую счастливую семейную жизнь.
Поднял бокал, потянулся чокнуться.
- А предложение? – сказала Юля.
- Тебе что, обязательно надо словами? Ну, пожалуйста! Предлагаю тебе руку и сердце. Будь моей женой. Выходи за меня замуж. Что там еще надо?
- Спасибо, - сказала Юля. – Я подумаю.
- Что? – сказал Митя.
- Да ничего, - сказала Юля, отпила вино, оторвала фазаний хвост, зацепила паштет лопаточкой и положила себе на хлеб, откусила. – Ты думал четыре года, теперь моя очередь по-раз-мыс-лить, - сказала она набитым ртом. - Но я не буду столько тянуть, не бойся. Но хотя бы месяц мне все-таки надо.
- А быстрее нельзя?
- Можно, - сказала Юля. – Можно совсем быстро. Мой ответ – нет.
Митя поставил бокал и посмотрел на нее очень внимательно.
- Потому что предложение делают не через четыре года совместной жизни, а через неделю, после третьего секса! Так мои папа с мамой женились. И твои тоже, уверена! Слетай на гидроплане, спроси.
- Сучка, - грустно сказал Митя.
- Кобелек, - задумчиво ответила Юля и позвала: – Официант! Счет!
- Оплачено! – крикнул Митя, встал из-за стола и пошел к двери.

Юля смотрела, как взлетает гидроплан, маленький и красивый на фоне солнца, которое краем уже касалось горизонта. Самолетик сделал круг, пролетел у нее над головой, опять удалился, сделал вираж и вдруг чиркнул крылом по воде, подняв тучу багровых от солнца брызг. Перевернулся, упал в воду колесами кверху и стал медленно – или ей только так показалось – стал медленно тонуть.
Слава богу, ребята из кейтеринга ничего не заметили. Юля вернулась в город на их машине.

Дома она долго разбирала шкаф, но потом решила позвонить его матери.
- Анна Николаевна, случилось ужасное несчастье. Ваш сын…
Но тут открылась дверь, и ввалился Митя в сыром и мятом костюме.
Он сел на пол, прислонился головой к ее коленям.
- Анна Николаевна, ваш сын сделал мне предложение.
В трубке послышался какой-то крик. Юля нажала отбой.
- Вот видишь, - сказала она. – Твоя мама тоже против.
Драгунский

при заходе на посадку

ПОКА СМЕРТЬ НЕ РАЗЛУЧИТ НАС

Леша встал с дивана, пошел на кухню, поставил чайник. Ася слышала, как он двигает кастрюли в холодильнике.
- Уже проголодался? – крикнула она.
- А у тебя есть курица тушеная! - он вернулся в комнату и звонко пошлепал себя по голому животу.
Ася вскочила и побежала на кухню, на ходу включив телевизор.
По телевизору шли новости. Леша смотрел вполглаза. Вдруг дикторша нахмурилась и заученно-тревожным голосом сказала, что при заходе на посадку потерпел крушение пассажирский самолет…
- А? – вскрикнул Леша.
- Что? – спросила Ася из кухни.
- Тихо! – он бросился к телевизору.
-Что-что? – Ася вбежала в комнату.
- Не может быть, - сказал Леша. – Погоди. У тебя комп включен? Не надо, я айфон возьму…– потыкал пальцем в экран и скривился. – Ась, мне надо ехать. Самолет упал.
- Какой? – не поняла она.
- Мой!

Потому что Леша сказал жене, что командировка с пятого по двенадцатое. А на самом деле она была с седьмого. Думал, что два дня будут в его полном распоряжении. И вот такое гадство. Надо возвращаться домой и врать, что опоздал на рейс.
- А может, не надо? – легкомысленно сказала Ася. – Если там все погибли? Отрастишь усы, купишь новый паспорт, и все дела! Тебе пойдут небольшие усики. Здравствуй, новая жизнь! – и она его поцеловала. Она была голая и красивая.
- Ага, конечно! – усмехнулся Леша. – Я же не регистрировался. Я вообще брал билет на послезавтра.
- Понятно, – сказала она и вздохнула.

Выйдя из метро, Леша сильно подвернул ногу. «По Фрейду, - вспомнил он статью в каком-то журнале. – Значит, мне дико неохота домой. А может, правда? Усы, взятку в паспортный стол, и новая жизнь?»
Он поковылял к дому.
Открыл дверь своим ключом. Стиральная машина работала на отжим, выла и грохотала. Он поставил сумку под вешалку.
Стиральная машина щелкнула и замолчала.
- Нет, не сегодня и не завтра, - услышал он голос своей жены; она разговаривала по телефону. – Это как-то неприлично. И потом, надо будет на опознание лететь, наверное... Да какие сорок дней, ты что! – засмеялась она. – На той неделе. Я сама позвоню…
Леша захотел распахнуть дверь и сказать: «Я вообще-то жив. Но не смею больше навязываться!»
- Конечно, это судьба, - сказала жена. – Целую, целую тебя.
И повесила трубку.
Леша решил: хрен вам с маслицем, а не судьба.

Снова открыл входную дверь, потом громко захлопнул и крикнул:
- Туська, привет! Такая невезуха! Ногу вывихнул, растяжение, наверное! Три часа на лавочке сидел, пока очухался. Поменяю билет на послезавтра.
Жена выскочила в коридор, бросилась к нему, обняла его.
- Лешенька! Живой!
- Тусь, ты чего? – удивился он.
- Леша, - она прижалась к нему еще сильней. – Твой самолет упал. Понимаешь? Самолет разбился. А ты на него опоздал. Понял? Ты понял?
- Вот это да! – сказал он. – Слушай, прямо не верится. Нет, правда?
- Правда, - сказала она. – Это судьба.
Она прикрыла глаза, медленно и сладко поцеловала его.
- Ой, – сказал он. – Нога жутко болит, извини.
Драгунский

войти в положение

НОЧНОЙ ПОРТЬЕ

Один знакомый рассказывал.
Было это лет десять назад. В одном зарубежном аэропорту. Был стыковочный рейс, и самолет, на который надо было пересесть, очень сильно опаздывал. Поздний вечер. Пассажиров повезли ночевать в гостиницу – за счет компании, разумеется.

Ночь, толпа народу на рецепции.
Утомленный портье раздает ключи, ставит крестики в таблице номеров.
Подходит очередь нашего героя.
А он, надо сказать, разговорился в самолете со своим соседом. Тот был тоже из России. Ну, летят они, болтают, ищут и даже находят общих знакомых, и вдруг такая история – ночевать в гостинице.
Портье берет у него паспорт, отмечает его фамилию и начинает водить карандашом по таблице – ищет свободный номер.
А наш герой был человек очень вежливый и предупредительный. Очень хорошо умел войти в положение. Вот, например, купит он в магазине пиджак, а подкладка на второй день отлетела. Или закажет люля-кебаб, а ему принесут котлеты куриные. Или пойдет в театр, а там замена спектакля. Другой бы деньги назад потребовал, а он говорит: «да, но давайте войдем в положение продавца (официанта, директора театра)». Хорошее такое советское воспитание в духе «Литературной Газеты» 1970-1980-х годов. Вообще он был человек той эпохи. Когда все были виноваты перед продавцом, официантом и капельдинером.
Да, так о чем это я?

Ах, да, конечно!
Наш герой видит, как утомленный портье ищет свободный номер. И его душа переполняется чувством вины и желанием ее искупить. И он тут же говорит на неплохом английском:
- Если у вас нет одноместного номера, то мы с моим другом готовы переночевать в двухместном!
Новый знакомый кивает. Он тоже советский человек старой интеллигентской закалки, тоже готов войти в положение.
Портье поднимает на него глаза:
- То есть вам двоим нужен двухместный номер?
- Вы не поняли, - говорит наш герой. – Нам, конечно, было бы предпочтительно каждому в отдельном номере. Но мы понимаем, что в такой ситуации…
- Простите, что вам угодно? – спрашивает портье.
- Мы понимаем, - объясняет наш герой, - что вам трудно найти два одноместных номера. Ночь, внезапный наплыв клиентов. Поэтому мы с другом готовы войти в ваше положение и переночевать в двухместном.
- Окей, – шепчет портье, подмигивает ему и громко говорит: - О, да, сэр! Увы, сэр! У нас большие трудности с одноместными номерами, сэр! Давайте паспорт вашего друга! – долго ищет в таблице, ставит крестик и выдает им ключ.

Они идут в ресторан ужинать – за счет компании, разумеется.
Потом приходят в номер – о боже! Там большая двуспальная кровать.
Наш герой бегом бежит вниз, подбегает к стойке.
- Дайте нам номер с двумя отдельными кроватями! – кричит он.
Портье смотрит на него, не понимая, в чем дело. Потом узнаёт его. Подмигивает и спрашивает:
- Вы поссорились?
Драгунский

этнография и антропология

А ТЕМ ВРЕМЕНЕМ ГДЕ-ТО 

Иногда вдруг хочется путешествовать.
Это
желание обуревает меня на несколько минут. Хочется аэропорта, самолета (обожаю летать на самолете!), незнакомого аэропорта в месте прибытия. Хочется ехать на такси или на электричке, глядеть в окно сначала на сады и поля, потом на пригородные домики. Въезжать в город. Заселяться в гостиницу.
Хочется жадной прогулки в первый же день на еще затекших от сидения в самолете ногах, хочется, как это всегда в первый день приезда бывает, забежать в глупо-дорогой ресторан. Хочется всматриваться в чужие лица, угадывать слова чужой речи, щупать разные совершенно ненужные вещички в магазине. Запрокидывать голову, глядя на шпили, капители и просвеченные заходящим солнцем розетки в полутемных готических соборах. Читать вывески и таблички у парадных подъездов: «доктор…» «адвокат…» «инженер…» 

Вдруг вспомнилось: у одной моей подруги юности папа был директор завода, и у них на двери квартиры висела латунная табличка: «Инженер Фирсов А.А.» - буквы тридцатых годов, когда слово «инженер» звучало очень гордо – но это случайно вспомнилось, я же про путешествие... 

Читать вывески и таблички, немножко заплутать, вернуться на чугунных ногах в отель и еще полчаса перед сном пялиться в чужестранный телевизор. И слушать шум улицы за окном.
Но это хотение длится у меня ровно столько, сколько
вам надо времени, чтобы эти строки прочесть.
А дал
ьше я снова возвращаюсь в скучное «да ну...»
Очень быстро проходит это веселое стремление мчаться куда-то. 

Покойный папа говорил мне, что я – в ранней юности, разумеется, дело было – что я страдаю болезнью под названием «а тем временем где-то».
Мне постоянно хотелось мчаться.
Я был убежден, что самая приятная компания, самая шумная попойка, самые классные девочки – не здесь, а где-то там. И я мчался.
Я обожал за один вечер обежать две или три компании. У меня всегда была толстая-претолстая, замусоленная, исписанная вдоль, поперек и наискосок записная книжка, и полный карман двушек, для автомата. Такой вот как бы мобильник 1970-х. Я звонил и мчался.
Куда это желание подевалось, не могу догадаться.
Вернее, очень даже могу.

Драгунский

отвези меня, шеф, на Пьяцца дель Пополо.

ВЕЧНЫЙ ГОРОД

Один знакомый римлянин советовал: когда в Риме садишься в такси (особенно если долгая дорога, из аэропорта, например), надо сказать таксисту: ricevuta, per favore! Квитанцию, пожалуйста.
Тут уж он не накрутит, поскольку ты можешь прийти в таксопарк и пожаловаться, имея на руках документ.
Я на всякий случай всегда просил ричевуту.

Один раз вышло смешно. Таксист взял с меня 10 евро, а ричевуту написал - безо всякой моей просьбы - на 25 евро. Я спрашиваю - почему? Он объясняет - если вы просите ричевуту, значит, вы понесете ее на свою фирму, чтоб вам оплатили поездку на такси, ведь так? Ну, пусть вам заплатят побольше!
Логика такая:
Раз я не смог обжулить вас, давайте вместе обжулим вашу фирму!
Потому что она наверняка обжуливает государство.

А государство как обжуливает своих партнеров на мировой арене, вообще кошмар.
Но, если честно, эти партнеры сами хороши.
В общем, la vita e un gioco!
Жизнь - это игра!
С ненулевой суммой, что особенно восхитительно.


Драгунский

все прекрасно все так ясно

УТРЕННИЙ САМОЛЕТ

- Что мы будем делать? - тихо спросила Саша, глядя в потолок.
- Просыпаться, - сказал Алексей Ильич. Вздохнул и добавил: - В прямом и переносном смысле.
- И всё?
- Боюсь, что да.
- Ты правда боишься? - прошептала она. - Или просто так сказал?
- Неважно, - ответил он. - Юлия Кирилловна прилетает в час. В три она будет здесь. Сейчас одиннадцать.
- Я уйду, конечно, - покорно сказала Саша. - Но скажи, неужели мы будем общаться на кафедре, как будто ничего не было? Ты мне будешь говорить: принесите, сделайте, позвоните? А я буду отвечать: хорошо, Алексей Ильич, сейчас, Алексей Ильич? Так, да? Да?
- Я увольняться не собираюсь, - сказал он. - И тебе не советую.
- Хорошо, - тоненько и сипло сказала она и задрожала всем телом.
Он скосил на нее глаза. Приподнялся на локте. По ее лицу текли слезы. Двумя ручейками. Подушка потемнела. Внезапное бешенство охватило его.
- Вставай, быстрее! - крикнул он, садясь в постели. - Начало двенадцатого! Бегом в душ! И одеваться! И мне надо тут прибрать, следов не оставить!
- Я люблю тебя уже четыре года, - зарыдала она. - И ты это знаешь, знаешь!
- Вставай, Юлия Кирилловна скоро приедет! - жестоко повторил он.
- Она не приедет, - сказала Саша и вытерла слезы.
- То есть? - нахмурился он.
- Я ей позвонила сегодня в семь утра, на сотовый. Пока ты спал. Поймала ее в аэропорту. Я ей все рассказала. И дала послушать, что ты мне ночью говорил. Я записала на диктофон и дала ей послушать. И она сказала, что пропади ты пропадом, что я могу взять это сокровище в подарок. Леша! Она мне тебя подарила! Какая она добрая, - Саша опрокинула Алексея Ильича на спину, обняла, легла сверху, - и какой ты у меня хороший... Ты теперь мой, мой, мой...
Она покрывала его лицо и плечи мелкими поцелуями, а он смотрел в потолок и думал, что это, в общем-то, неплохо и даже очень мило. И что для начала надо попить чаю.

Когда они сидели в кухне, раздался звонок в дверь.
Кто там? Почта, заказная бандероль. Он отворил. Вошел почтальон, за ним двое крепких парней.
- Беги отсюда, сучка, - буднично сказал парень Саше и спихнул ее с табурета.
- Леша, дай ему в морду! - закричала Саша.
- И ты, козел, тоже беги, - сказал другой парень Алексею Ильичу.
Саша побежала по лестнице вниз.
Алексей Ильич побежал за нею. Догнал, уцепился за рукав.
- Не тронь меня, слабак! - зашипела она.
А снизу послышался мерный стук каблуков по ступеням. Юлия Кирилловна приехала. Всё громче, громче, громче...

Алексей Ильич проснулся. Лаборантка Саша лежала рядом.
- Что мы теперь будем делать? - скорбно спросила она.
- Просыпаться, - сказал он. - Начало двенадцатого, с ума сойти.
Драгунский

тщетны были бы все усилья

ДИТЯ СВОБОДЫ

Он обычно не звонил домой, когда уезжал. В звонках был какой-то контроль, и она могла это почувствовать. А иногда ему казалось, что будет какая-то навязчивая нежность. Тоже лишнее. Тем более что он уезжал хоть и часто, но ненадолго, дня на три-четыре.
Но в этот раз решил позвонить. Уселся в кресло, вытянул ноги в гостиничных махровых тапочках, поставил телефон на колени. Набрал номер.
Она сразу сняла трубку, просто моментально.
- Привет, - сказала она. - Как хорошо, что ты позвонил.
- Привет, - сказал он. - Как ты?
- Все хорошо, спасибо, - сказала она. - Правда хорошо, что ты позвонил.
- Ну, вот видишь, - сказал он. - У меня тоже все неплохо. Завтра буду.
- Нет, в самом деле хорошо, что ты позвонил, - в третий раз повторила она. - Мне надо с тобой поговорить.
- Хорошо, - сказал он. - Давай.
- Я тебе всегда говорила правду. Что у меня никакого опыта в жизни не было. И что ты самый главный человек в моей жизни. Я тебе говорила, помнишь?
- Помню.
- Я тебе правду говорила! - строго сказала она.
- Хорошо, - сказал он. - Понятно.
- Что тебе понятно? - вдруг закричала она.
- Все понятно, - сказал он. - Пока.
- Подожди, подожди, - быстро заговорила она. - Не бросай трубку. Мы же доверяли друг другу. Я хочу, чтоб ты понял. Я всегда думала, что ты самый-самый на свете. Самый красивый. Сильный. Умный. Добрый. Вот. И ты всегда был такой, по сравнению со всеми. А теперь есть другой человек, он мне гораздо больше нравится.
- Ты влюбилась? - спросил он. - То есть полюбила, я хотел сказать.
- Погоди! - снова закричала она. - Он красивее тебя. Такой рослый, загорелый. Он больше зарабатывает, притом у него много свободного времени. У него вообще свободный график. И машина классная. Очень внимательный и добрый. И гораздо образованней, чем ты. Четыре языка знает, честно.
- Я верю, - сказал он. - Я верю, конечно же. То есть он лучше меня?
- Что-что? - не расслышала она.
- Он лучше меня?
- Что значит лучше? - переспросила она.
- Ничего, ничего. Спасибо, - он бросил трубку.

Назавтра, когда он ехал из аэропорта домой, на мобильник позвонил сосед и сказал, что у него из-под двери идет дым. Он попросил таксиста ехать быстрее, но все равно не успел. Квартира выгорела почти вся. Она сгорела тоже. Сама перегорела и дом сожгла.
Он отверткой расковырял ее грудь. Вытащил почерневший движок. Титановые ребра рассыпались по обугленному полу. Голова отлетела и раскололась на сто частей. Он подобрал фарфоровые зубки, вытер их платком от сажи, спрятал в нагрудный карман и заплакал.
Драгунский

этнография и антропология

БУЛЬВАР ФРАНЦУЗСКИЙ ВЕСЬ В ЦВЕТУ

Моя знакомая рассказывала. Приехала в Одессу, пошла в гости.
Заходит во двор, достает из сумки бумажку с адресом, читает, озирается, ищет нужный подъезд. С балкона ей тут же кричат: "Жжжеееньщина! Если вам на аборт - первый подъезд второй этаж квартира три!"

У меня в Одессе был замечательный разговор. Прилетаю, выхожу из аэропорта, сажусь в такси. Шофер нестарый, но значительно старше меня тогдашнего (мне до тридцати, ему к пятидесяти).
- Пожалуйста, Пролетарский бульвар.
- Ой, а где это?
- Позвольте, - говорю, - вы же таксист в Одессе, вам лучше знать.
- Ну да, - говорит. - Я в одесском такси двадцать два года, первый раз слышу про такой бульвар!
- Странное дело, - говорю. - А вот я в Одессе пятый раз, и нигде, кроме Пролетарского бульвара не был. Знаете, прилетаю утром, еду на Пролетарский бульвар, и вечером обратно на самолет.
- Нет, вы серьезно? Ну, а хоть что там такое интересное, раз вы туда пять раз летали из Москвы?
- Одесская киностудия, - говорю.
Он хохочет, стучит кулаками по рулю, всхлипывает, утирает слезы
- Послушайте, я сейчас умру! Кто вам сказал, что он Пролетарский?! Кто этот кусок идиота?
- У них такой адрес, - я вынимаю из портфеля конверт. - Вот.
- Молодой человек, не смотрите на конверты! Отнесите этот конверт в сортир! Бульвар называется Французский! Поняли? Одесская киностудия стоит на Французском бульваре! Запомнили?
- Так мы будем ехать, - говорю, - или мы будем обсуждать географию?
- Будем ехать, -говорит. - На Французский бульвар.
И мы поехали.