Category: армия

Category was added automatically. Read all entries about "армия".

Драгунский

Денис Драгунский. Как они нас любят!

Как сильно они нас любят!

Один человек сильно разочаровался в своем друге. Решил, что это не друг вовсе, а настоящий негодяй и последняя сволочь. И что с ним надо окончательно порвать. Не общаться и не встречаться. Никогда! Ни разу! Поэтому он сначала долго звонил ему домой, потом на работу, выяснил, что он в командировке довольно далеко и надолго, и поэтому он взял билет на самолет, а потом долго искал гостиницу, где он остановился, потом часов шесть ждал его у дверей номера, а когда тот появился – сухо произнес: «Ты сволочь и негодяй! Понял?»
И гордо вышел прочь.
Что сие означает?
Сие означает, что данный персонаж просто жить не мог без своего друга. Был к нему ужасно привязан.
Хотя, казалось бы: не хочешь общаться – не общайся. Сам не звони, а на звонки отвечай торопливо и сухо. Но нет! Обожаемый объект не отпускает. Хочется все время быть рядом, все время обозначать свое небезразличие.
Такое бывает и в политике.
Взять, например, партию «Союз Правых Сил».
Вряд ли кого-нибудь еще так поливают. Особенно усердствуют в поливе именно те, кто считает себя людьми образованными, социально успешными, демократически настроенными, что особенно важно. Свободолюбцами и искателями истины.
Ну, казалось бы – есть какая-то там партия. Были какие-то мальчики в штанишках. Когда-то, где-то, как-то отметились на пегом политическом горизонте России. Какие-то там реформы. Реформишки. Реформулечки. Ерунда, одним словом. Проехали.
Но нет. Куда там. Ехать еще долго. Конца не видно.
Кто разрушил великую державу? СПС. Кто виноват, что мужики пьют, а бабы не рожают? Кто сдуру попер в Госдуму? СПС. Кто опять осрамился, облажался, спотыкнулся, сглупил, сморозил, сбрендил, шмякнулся, так что брызги в стороны летят? СПС. У кого нет никаких шансов ни на что? У СПС.
И вот так -7х24.
Любят. Жить не могут без.

Liberte

на свете счастья нет, но есть мораль и право

ЦИВИЛИЗАЦИЯ. ОРАТОРИЯ В ПРОЗЕ.

Первый:
Мы целовались под яблонями, в мае, никогда не забуду этот вечер, эти осторожные поцелуи, этот запах ее простеньких духов и свежей, как будто горячей, только что отглаженной кофточки. Завтра я уходил в армию: она обещалась ждать. Мой лучший друг сказал, что присмотрит, что он клянется – если какой-то гад на нее только поглядит, не говоря там в кино или на танцы – он этому гаду все зубы выбьет. И что же? Через неделю он к ней стал клеиться, а потом они поженились, ребеночек родился. Я как вернулся и все узнал, их обоих ножичком покоцал, в районе живота: чтоб не просто сдохли, а помучились как следует. А ребеночка не тронул, что я, скот?
***
Второй:
Мы оставляли город. В тюрьме оставалось... сейчас скажу точно... четыреста двадцать восемь человек, мне доложили. Враги государства и уголовный элемент. Что бы вы стали делать на моем месте? Оставили бы их так? Забыли бы про них? Но если бы они оказались в руках противника, то ясно, на чьей стороне они бы стали воевать. Это две стрелковых роты, даже больше! У командования не было никакого иного выхода. Нет, я не получал директив из Центра. Я никогда не заслонялся приказами начальства, я сам принимал решение. Вы думаете, это всё? Нет, это не всё. Было нечто похожее через полтора года. Мы опять отступали. Болотами, реденькими лесами. С нами было около ста пятидесяти пленных. На второй день надо было принимать решение. По-вашему, их надо было тащить их за собой, отвлекая солдат на охрану? Отнимая у солдат хлеб, чтобы их кормить? И вы же понимаете, что эти жалкие, усталые люди – в случае чего стали бы живой силой противника. Повторяю свой вопрос: что бы вы стали делать?
***
Третий:
Двое темнокожих в толпе разрезали мне сумку и вытащили бумажник; когда я обернулся, они уже убегали. Я кинулся вдогонку, я был в ярости, там были деньги отдавать проценты по кредиту, у меня крохотная квартирка, жена, ребенок и мы ждем еще одного... Последние деньги, в поте лица заработанные деньги, чтоб нас не выкинули на улицу, а этим - за три дня пропить в окрестных барах. Я бросился за ними, догнал на следующем перекрестке. Они стояли, лыбились своими белыми зубищами и нагло так спрашивали: «В чем дело, земляк? Кто тебя обидел, друг?» Может, конечно, это были не они. А может, они. Они все одинаковые, если честно. А может, и нет. Я не расист, ни капли. Но не в том дело. Просто я был в ярости, как любой человек, у которого украли последнее. Я был в бешенстве, я уже ничего не соображал.
***
Четвертый:
Минуточку! Для меня это был просто объект, который мне было приказано уничтожить. Военный объект противника, точка на карте, не более того. Вы думаете, с высоты четыре тысячи метров видно, кто там внутри? Разумеется, там кто-то был внутри, а как же. Но почем я знаю, кто и зачем там внутри? Что я, должен был сверху свистнуть и крикнуть: «Разбегайтесь, господа мирные жители»? Сказано - объект.
***
Пятый:
Государь меня поставил блюсти губернию. Губерния - часть державы. Тем самым я должен был блюсти державу. Когда бунтовщики пришли на площадь и потребовали выдать им на расправу начальника полиции - это была угроза всему порядку в державе. Я пытался уговаривать, но с распаленной толпой беседовать бессмысленно. В ответ на мои уговоры доносилась грубая ругань. Они напирали. Я приказал командующему сделать предупредительный залп. В воздух. Но когда они в ответ бросились на солдат - вот тут уж пришлось стрелять в толпу.
***
Шестой:
Она назвала меня козлом и лохом, эта прошмандовка дешевая, на себя бы посмотрела! Я – козел и лох? Да я самый четкий пацан на районе! Все меня знают и уважают! Козел и лох? Вот и получи… Шестнадцать ножевых ран, из которых семь смертельные? Ну, доктора дают!
***
Седьмой:
Я? Убивал? Расстреливал? Уничтожал? Извините. Я просто нажимал на гашетку. Сам вызвался? Какой бред, кто это подтвердит? Мало ли что написано в этих дневниках – кто тогда вел дневники, бог с вами! Даже смешно. Ах, в мемуарах! Но еще надо посмотреть, кто их сочинял. Где, когда и с какой целью. А допустим даже, сам вызвался. Представляю себе, что было бы, если бы до пулемета допустили любого из наших, ну вы же видели их рожи. Звери! Нелюди! Они бы стреляли прицельно, а я нарочно мазал. Каждая вторая очередь - поверх голов. Поэтому столько выжило. Вот этот старый хмырь, который сейчас дает показания против меня. Он выполз из-под горы трупов и остался жив. Почему он остался жив? Потому что я стрелял не прицельно, а специально вот так, не целясь, спустя рукава, абы как, лишь бы пулемет слышно было. Специально, чтобы поменьше убить! То есть я его спас. А теперь он свидетельствует против меня. Вот ведь люди!
***
Восьмой:
Мы были убеждены в своей исторической правоте. Мы были очарованы, опьянены лозунгами. Лозунги говорили нам о прекрасном будущем. Будущее казалось нам чудесным садом. Цветущим яблоневым садом, в котором майскими ночами будут гулять любящие пары – добрые, красивые, чистые люди, у которых потом родятся веселые и милые дети, граждане нашей великой и прекрасной страны. А сейчас – ну, в смысле, тогда – а тогда нам надо было тщательно выпалывать сорняки. Да, теперь я понимаю, что собственноручно расстрелять шесть тысяч сколько-то человек – это, наверное, как-то чересчур. Иногда болит рука. В прямом и переносном смысле. Да, я делал это по приказу, но не только из страха, что в случае отказа расстреляют меня. Нет! Я знал и верил, что делаю тяжелую работу ради будущего.
***
Все восемь хором:
Но в любом случае мы живем в цивилизованной стране, и поэтому требуем, чтобы нас судили по всем стандартам современной демократической цивилизации. С хорошими адвокатами, с возможностью свиданий с родственниками, с тщательным исследованием улик, с презумпцией невиновности, с трактовкой всех сомнений в пользу обвиняемых, с прессой в зале суда, с возможностью апелляций в вышестоящие судебные инстанции, вплоть до международных, с правом свободно обращаться к общественности; и разумеется, с присяжными.
Мы уверены, что нас если и не оправдают совсем, то назначат мягкое наказание. Скорее всего, не связанное с лишением свободы.
Драгунский

этнография и антропология

СПИЧКИ ЕСТЬ, МАХОРКУ КУПИМ!

И вот он стоит, запыхавшийся и не очень смелый, с только что зажженной папиросой в зубах, перед знакомой дверью. Он был у Лены однажды по делам стенгазеты.

(Юрий Трифонов, «Студенты», 1950)

Итак.

Молодой человек, еще недавно – демобилизованный солдат, вернувшийся с войны, а ныне студент-филолог Вадим Белов, пришел в гости к своей однокурснице, Леночке Медовской. Она красавица. Кроме того, она дочка какого-то ответственного товарища.

Леночка ему нравится.

Вадим слегка робеет.

Поэтому, перед тем, как позвонить в дверь, он закуривает.

И входит в квартиру, и разговаривает с миловидной и еще не старой Леночкиной мамой – держа папиросу в зубах. Ну, или в пальцах левой руки.

Очевидно, в 1947 году это было в порядке вещей.

Папироса (сигара, трубка) была, помимо прочего, атрибутом элегантности.

Это нашло отражение в массе фильмов, песен, в прозе и стихах, в живописи и фотографии: курящий человек изображается сочувственно. Курение – это отдых, размышление, дружеская беседа.


Да и вообще!

Советский народ построил Днепрогэс, победил фашистов, восстановил разрушенную экономику, создал ядерное оружие и запустил Гагарина в космос – держа в зубах папиросу, свертывая самокрутку, раскуривая трубку, попыхивая импортной сигареткой.

Русский народ, начиная с Петра Великого, тоже курил в свое удовольствие. И ничего, создал великую державу и великую культуру.

Частью этой культуры, несомненно, является курение.
Что мы вспомним о поколении некурящих (кроме угрожающих табличек и штрафов) - еще вопрос.


Я сам не курю. Теперь не курю. Курил с 12-ти до 52-х лет. Мне очень нравилось курить. Бросил, потому что почувствовал – больше не услаждает. Очевидно, я искурил свой воз табака.

Но это было мое собственное решение.

А вселенская борьба с курением кажется мне бессмысленной.

Это мода, поветрие.
И не надо про науку. Наука точно такое же дитя времени и места, как и все остальное.

В XIX веке считалось научно доказанным, что курение полезно. В конце XX века вдруг решили, что оно вредно. В середине XXI века придумают что-нибудь еще. Ученые неопровержимо, на основе точнейших измерений, докажут, что сигарный дым или беспримесный табак из экологически чистых глиняных трубок на что-то там благотворно влияет. Стимулирует и активизирует. А вся беда была от бумаги и ароматизаторов.

Вот увидите!

Драгунский

технология власти

МОБИЛЬНАЯ СВЯЗЬ

Президент с трудом дозвонился до министра обороны.
Тот не смог дозвониться до главкома сухопутных войск и оставил ему голосовое сообщение.
Главком послал смску командующему армией.
Командарм нашел в Контактике нужного комдива.
Комдив зашел в Контактик, просек ситуацию, быстро узнал у знакомого комполка мобильник комбата, но комбат очень долго был в недоступе.
А потом сказал, что у ребят на телефоне деньги кончились, и они послали салабонов раздобыть бабла.
Когда салабоны вернулись, а деды положили деньги на телефон взводному, президент снова позвонил министру обороны, чтобы сказать, что ладно, всё, забыли, отбой-вольно-закури.
Но у министра обороны было поставлено на «mute», и он пропустил звонок.
А когда перезвонил, то адъютанты президента сказали, что им ничего не известно о приказе действовать по плану «Ч».

«На нет и суда нет», - подумал министр обороны и хотел позвонить главкому сухопутных войск, но увидел, что села батарейка.
Драгунский

сон на 4 сентября 2013 года

«СУРВИНОВ»

Позавчера в половине шестого утра приснилось. Встал и записал:

Передо мной на столе – целая кипа книг в мягких белых обложках. Похоже на толстые общие тетради в тонком картоне. Беру верхнюю. Она называется «Сурвинов». Какое странное слово! Раскрываю на первой странице. Напечатано: «Сурвинов». Ниже: «Роман». Еще ниже: «Москва» и вензель издательства. Ни имени-фамилии автора, ни года издания.
Раскрываю. Книга напечатана на линованной бумаге – наверное, чтоб на самом деле было похоже на тетрадь. Но буквы нормальные, печатные.

Начинаю читать.
Сурвинов – это фамилия героя.
Написано странным, чуть-чуть «андрейплатоновским» языком. Начинается так:
«Сурвинов прибыл в Питер на пароходе. Пароход был железный и холодный, как мертвая мамка солдата, с которым Сурвинов весь долгий морской путь сидел рядом на палубе. Денег у Сурвинова было только на палубный билет, а солдата везли так – за военные заслуги. Солдат был старый, но рассказывал, как был совсем молодой, годков четырех, и его мамку убило осколком бомбы, и он лежал рядом, дивясь, как быстро она холодеет.
- Чего дивного? – сказал Сурвинов. – Зима была? Ветер был?
- Ну! – сказал солдат.
- Вот, - сказал Сурвинов.
Солдат, однако, рассказал, что долго так лежал, думая, что мамка всё же оживет и растеплится, и согреет его. А когда она совсем остыла, он, чтоб самому не закоченеть до окончательной гибели, решился отползти, и полз, пока его не подобрал уж он не помнит, кто. Это было не на этой войне, а на другой, то ли на позапрошлой, то ли еще раньше.
«Всегда воевали, и непонятно, которая война тут одна, которая – другая или третья», - так подумал про себя Сурвинов, но не сказал, потому что солдат сказал совсем то же самое. Почти слово в слово. Только вместо «непонятно» сказал «не знаю».
- Ученые люди знают, - сказал Сурвинов.
И добавил:
- Ученый человек определил: война – гиена истории.
- А? – спросил солдат.
- Такой зверь, на югах живет. Подъедает всякую падаль, - сказал Сурвинов и напугался, что солдат полезет драться, обидевшись за себя и за свою мамку. Но солдат только вздохнул:
- На югах теперь, эх! Тепло и культурно! Пробиться бы на юга…
Тем временем пароход пристал, и по палубе пошли карантинные в мундирах, так что болтать было некогда, а надо было доставать паспорт
».

Дальше – больше.
Карантинные чиновники были для того, чтоб не пускать лишних людей в Россию. Потому что Европа была проклятым голодным и холодным местом, где люди только и знали, что воевали – страна со страною, город с городом, язык с языком. Резали друг дружку без пощады, и вырезали бы совсем уже давно, да только европейки приспособились в глубоких землянках рожать без перерыва, и обыкновенно двойнями и тройнями. У того солдата, к примеру, было шесть живых братьев и две сестры, тоже живые и подросшие: уже нарожали ему полтора десятка племяшей. А всего у мамки было то ли двенадцать, то ли пятнадцать, да остальные померли.
Но если кому невмоготу была такая жизнь, или от природы он был умный и ловкий, то непременно хотел пробиться на юга, либо к туркам, либо к арабам, либо к неграм в жаркую хлебную Африку. В Индию, в Китай – да мало ли цивилизованных стран!
Но это было трудно. Во всех местах, где можно было пробраться на юга, была особая стража из местных. В Испании они назывались «герильерос», в Италии – «мафиози», в Греции – «клефты», в балтийских странах – «лесные братья», на Украине – «партизаны», в южных концах России, где проход к Кавказу и Каспию – «казаки». Всю эту охрану кормили и вооружали цивилизованные страны. Боялись, что Европа к ним понаедет и начнет рожать и бандитничать.
Россию же особенно охраняли потому, что это была срединная страна, между Европой и цивилизованным миром. В России была единственная дверь – у города Казани – откуда можно было законным путем попасть в нормальную страну, хоть к туркам, хоть к арабам.
Так что въезд в Россию был один – через Питер.

Так что Сурвинов перебрался через Неву, пошел сначала по Невской улице, а там свернул на Московскую.
Он шел на Москву с надеждою добраться до Казани.
На одной ночевке его положили спать в сарай. Там в углу была стопка старых тетрадок. Он взял верхнюю. Зажег огарок. Раскрыл. Было русскими буквами, но по-турецки. «Владимир Соловиов. Рус фикир». От страничек сильно пахло скипидаром. Сурвинов по-турецки едва разбирал, да и было непонятно. Идея? Какая у русских идея? Видать, этот несчастный Соловиов писал по-турецки, чтоб его услышали в цивилизованном мире, а скипидаром набрызгал, чтоб жучок не пожрал. Сурвинову стало жаль стараний безвестного Соловиова, и он сунул эту тетрадку себе в мешок. А остальные даже не раскрыл…

Мне стало жаль, что Сурвинов не взял с собою остальных сочинений русского философа. Библиограф и архивист проснулся во мне, и от досады я сам проснулся.
Драгунский

практикум по истории костюма

ПУГОВИЦЫ

Когда генерал Эктор Альфредо Шмиц, по прозванию Тибурон, то есть Акула, покончил со всеми своими противниками: когда одних он перестрелял без суда; другим дал пожизненные сроки; третьих переселил в нищие шахтерские поселки, четвертых выпихнул в эмиграцию, – вот тогда он вдруг вспомнил, как был бедным студентом.

Да, он был бедным студентом провинциального университета. В любом таком городе есть свой маленький высший свет, и попасть в него гораздо труднее, чем в столице. Но молодой Эктор Шмиц не так уж хотел ходить на вечера к губернатору или в клуб «Меркурио». Тут было другое – девушки.
Эктору Шмицу даром не нужны были девушки из бара или магазина. А все университетские красавицы принадлежали парням, отцы которых были приняты у губернатора или состояли в клубе банкиров.
Это было просто и естественно. Красивые девчонки сами оказывались рядом с красиво одетыми парнями, а потом у них тоже появлялись красивые вещицы.
Рубашки Эктору Шмицу шила его тетя, у которой он жил. Пуговицы она пришивала белые, простые. Она их спарывала со старых рубашек своего мужа и сыновей. У нее была целая жестянка таких пуговиц.

Однажды Эктор Шмиц в студенческом баре близко-близко увидел рубашку одного богатого парня. Пуговицы там были совсем другие. Небольшие, но с толстым ободком, на котором было тонко выдавлено название фирмы.
Он скопил деньги и купил рубашку в английском магазине.
Пуговицы были еще красивее, но девушки этого не замечали, хотя он нарочно выставлял руку, чтоб было видно манжету и две пуговицы на ней.
Однажды верхняя пуговица оторвалась. Хорошо, на рубашке внизу была пришита запасная. Через месяц отлетели еще две. Сколько тетя ни рылась в своей жестянке, таких у нее не было. Наутро на занятии красивая девушка сказала ему:
- Оторвалась Англия? – и ткнула пальцем туда, где светились тётины пуговицы.
Он дождался весны, отлично сдал экзамены и написал прошение о переводе в военную академию.
Фирменные пуговицы с английской рубашки он срезал и выкинул. А новые – то есть очень старые – пришил сам.

«Да, да, да – подумал президент Шмиц. – Я ведь обещал народу справедливость. Начинать надо с малого».
Через неделю вышел указ. В государстве вводились пуговицы пяти калибров и пяти цветов. Малюсенькие, маленькие, средние, крупные и совсем большие. Белые, желтые, серые, коричневые и черные. Дешевые и общедоступные. Другие пуговицы запрещались. Военные пуговицы оставались прежними.
Всем гражданам надлежало спороть и уничтожить пуговицы, которые сеяли социальную рознь и разрушали единство нации. За их ношение полагался штраф. За хранение – принудительные работы.
С импортной одежды прямо на таможне спарывали вредные пуговицы и пришивали правильные. Новые рабочие места, между прочим. Не говоря о новой Национальной пуговичной фабрике и Службе доставки пуговиц. В горные районы их завозили на вертолетах.

Экономика оживилась, но народ делал глупости.
В столице раскрыли подпольный клуб золотой молодежи «Botón del diablo». В провинции крестьяне несли запрещенные пуговицы в церковь. Священники прятали их в алтаре и произносили рискованные проповеди.
«С этими мажорами все ясно, - с тоской думал президент. – Но почему простые люди тоже? Они так хотели равенства! Так ненавидели богатых!»
По просьбе жены он сделал послабление: позволил обтягивать пуговицы тканью. Любого цвета и качества! Но – правильные пуговицы, разумеется.
Подлый народ тут же придумал обтяжку на липучках. А внутри было сами понимаете что. Троих пришлось приговорить к виселице. Жена судьи ночью зарезала мужа. Прокурор подал в отставку и уехал в родную Укитальпу, где было больше всего «пуговичных церквей». Начальник полиции заболел и отправился лечиться в Штаты.

- Я чего-то не понимаю? – спросил Эктор Шмиц у жены. Она была немка, племянница его дальнего родственника по отцу. Они сидели в его кабинете.
«Bo-to-nes! Bo-to-nes!» - маршировали по улицам полоумные тетки.
- Нужен самолет, - сказала она.
- Они хотели равенства, - сказал он.
Дверь распахнулась. Вошли восемь человек. Командующие родами войск, командующие округами и начальник военной разведки.
- Прости, Тибурон, мы в штатском! – захохотал главком авиации.
Они были в куртках и брюках с наглыми пуговицами – квадратными, овальными, в виде сердечек и розочек.
- Что за цирк?! Педерасты!!! – Эктор Шмиц выхватил пистолет и успел застрелить командующего столичным округом.
Но тут же семь пуль разорвали ему череп и грудь.
Эктору Шмицу на миг показалось, что тетя застегивает ему веки на простые белые, чуть пожелтевшие бедняцкие пуговицы. Потом стало совсем темно.
«Bo-to-nes! Bo-to-nes!» – ревело за окнами.
- Botones y libertad! – сказал главком сухопутных войск.

Тело генерала Тибурона, он же президент Эктор Альфредо Шмиц, под радостные вопли толпы проволокли по улицам, дотащили до пуговичной фабрики и сбросили в бункер для бракованной продукции. Забросали пуговицами и сожгли вместе с фабрикой.
Его жена в суете сумела спрятаться.
Потом вернулась в Европу, и в берлинском кафе рассказала мне эту историю.
Такая вполне ухоженная дамочка под пятьдесят.
- Я совсем сумасшедшая, - сказала она на прощанье. – Но это ничего.
- Конечно, ничего, - сказал я.
Драгунский

сценарий художественного фильма

АНЕЛЕ

Анеле Йонасовна Руткене была богатой пожилой дамой. Когда-то управляла финансовыми компаниями; после болезни ушла на покой. Оставив себе капельку акций, как она выражалась.
Муж звал ее Неля Иванна. Мужа звали Володя.
Он раньше был санитаром в больнице, где ей делали очередную операцию. Простой мрачноватый мужик. Но была в нем какая-то надежность.
Анеле была разведена, а сын учился в «Wharton School». То есть она была совсем одна. А домработница вдруг уехала. Поэтому она договорилась с Володей, чтобы он привозил ей продукты.
У него была разбитая «пятерка», потом Анеле дала ему доверенность на свою «BMW». Потом попросила починить люстру. Потом – нанять уборщицу. Купить новый холодильник. Она узнала, что он вдовец, у него дочь в восьмом классе, а сын бросил школу и пошел работать.
Потом Володя стал оставаться у нее ночевать. Потом она велела ему уйти с работы и сказала, чтоб о деньгах он не беспокоился. Потом они тайком расписались.

Володя не одобрял, что Анелин сын учится в Америке. Ему было жалко парня. Чего себе голову грузить? Вот его сын – охранником в универсаме. Сутки работать – трое отдыхать. Класс!
- А что он там делает? – спросила Анеля.
- Смотрит, чтоб мелкие ничего не перли, - сказал Володя. – Сникерсы или жвачки. Домой пришел, и сам себе хозяин. Взял пивца, сел к телику. Или к ребятам пошел.

Однажды Володя сказал, что сына призывают в армию.
- Надо откупиться, - сказала Анеле. – Я дам деньги. Там дедовщина. Над ним будут издеваться.
- Да ну, – сказал Володя. – Он сам кого хочешь зачморит. А если его почморят, только полезно. А то онаглел совсем.
Они первый раз сильно поссорились.
- Ну почему, - кричала Анеле, - ты считаешь, что бедные и необразованные лучше, чем образованные и богатые?!
- На нас земля держится! – кричал Володя. – Мы вот этими руками! А вы дармоеды! Прости, Неля Иванна, ничего личного!
- А кто телевизор придумал, который вы сутками смотрите?
- Вы, вы! – отвечал Володя. - Чтоб простой народ оболванить!
- Хорошо. Телевизор – это зло, согласна. А вот, например, унитаз?
- Если унитаз поломается, простой человек сможет орлом во дворе! - захохотал Володя. – А интеллигенция от своего говна лопнет!

Когда Володина дочка перешла в десятый класс, Анеле встретилась и поговорила с ней. Потом сказала Володе:
- Я наняла Светочке репетиторов. Она пойдет в Высшую Школу Экономики. Я буду платить. Потом она поедет учиться в Лондон.
- Точно? Это твое твердое решение? – спросил Володя.
- Завтра я открываю для нее счет.
- Тогда давай выпьем за это дело! - притворно обрадовался он.
И подсыпал Анеле яду.
Но от волнения перепутал бокалы.

Его сын поступил в школу прапорщиков, а потом в военное училище.
А дочка заканчивает «Вышку».
Потому что самое главное в кино – это хороший конец.
Liberte

письма из нашего экзерцицгауза

НУ, ИЛИ, НАПРИМЕР, ВОТ ТАК

Молодой, только что получивший звание, еще не проветривший голову от двух стаканов водки, которые, по новейшей традиции, надлежало ему выпить до дна, ухватив напоследок зубами полковничьи звездочки, после чего друзья его Рассудихин и Беспоповцев навинтили эти звезды ему на погоны, сделав его уже несомненным полковником – молодой полковник Родион Порфирьевич Васин приехал на фронт, на тот его участок, по которому фельдмаршал Китцлер уже третий месяц с баден-вюртембергской методичностью долбил из всех гаубиц своей 348-ой армии, ибо именно там генерал армии Крюков сосредотачивал силы для прорыва немецкой обороны, о чем с ноющей пунктуальностью дантиста еженедельно сообщал в ставку фюрера агент Макс из Москвы.
Была ли это типично русская оплошность, помноженная на типично немецкую аккуратность, или же это была циническая игра двух разведок, в которую оные разведки заигрались,– полковнику Васину было, в сущности, не
важно. Голова его, постепенно ясневшая после вчерашнего пиршества, была занята иными проблемами: он приехал на фронт со своей молодой женой.
Молодая она была с точки зрения загса, потому что расписались они позавчера; в смысле же возраста это была капризная дама, старше тридатидвухлетнего полковника на четыре года, два месяца, три недели и один день. Дело усугублялось тем, что красивый и ухватистый полковник Васин увел ее у мужиковатого широколицего генерала армии Крюкова – того, который и командовал всем, что происходило на этом участке фронта с русской стороны.
Полковницу, бывшую генеральшу, звали Аглая Цикк, отчества у нее не было, потому что она была немк
а, из знаменитой семьи Цикк: один ее брат был лично пытан и расстрелял Гиммлером, другой переводил «Майн Кампф» на санскрит и аккомпанировал на фортепьяно Герингу, когда тот пел арии из «Волшебной флейты» в узком кругу асов люфтваффе; единокровная же сестра ее, Амалия, была женой фельдмаршала Китцлера, и, скорее всего, была вместе с ним на этом же участке фронта, но со стороны немцев.

- Глаша, - сказал полковник Васин,
бросившись ничком на скрипучую, зато двуспальную пружинную кровать. - Нет ли у нас пирамидону? Башка трещит.
- Ду бист зовьецки воин унд оффицир, а не ки
зейны парышня, нихт вар?! - возмутилась Аглая, но стала рыться в своей сумочке.
В дверь постучали.
- Кто там? – простонал Васин.
Аглая
отворила.
Н
а пороге стояла нищенка; из-под грязного платка выбивались свалявшиеся белесые волосы.
- Христа ради! – за
причитала она. - Помогите, православные!
-
Гони в шею, - сказал Васин. - Бога нет, а ты лютеранка. 

Но Аглая внимательно всматривалась в изможденное, неумытое, синякастое и чирьястое лицо старой попрошайки

Драгунский

проблема двух сантиметров

ПОДПОЛКОВНИК БРУСНИЦЫН

Историк Сидоров долго копался в архивах – и докопался, наконец. Нашел того, кто виноват во всем.
В чем – во всем?
Да во всем, что творится в стране! Наглость богатых и отчаяние бедных; помпезная и бессильная власть; чиновничий произвол и мздоимство сверху донизу; в судах надругательство над законом и здравым смыслом; все народное хозяйство держится на вывозе сырья; в прессе безумствует цензура; на экранах и сценах – непристойные фарсы; такие же фарсы в политике, в Думе, в партийной жизни; и непонятно, куда идти, что делать, и чем все это может закончиться.

А виноват подполковник Брусницын.
В начале февраля 1917 года он через Норвегию вернулся в Россию из Франции, где родился в семье русских эмигрантов и окончил военную академию; подполковничьи погоны получил на франко-германском фронте. Республиканец, он искренне присягнул Временному правительству. В полку, где служил Брусницын, случился бунт; его едва не убили, но часть солдат вступилась за своего командира. Брусницын отвел две верных ему роты в Петергоф, раздобыл провиант и удачно изолировал солдат от вредных влияний.
В ночь на 25 октября солдаты Брусницына сделали историю: одна рота защитила Зимний дворец, вторая захватила Смольный институт и арестовала Троцкого и Ленина; в ту же ночь оба были убиты при попытке к бегству.

В чем состояло открытие историка Сидорова? Ранее считалось, что это были две самостоятельные группы: капитан Евсеев отбил от большевиков резиденцию Временного правительства, а капитан Медников уничтожил большевицких вожаков. Но оказалось, они выполняли приказ подполковника Брусницына.
Ну, а потом к власти пришли все эти Струве и Милюковы, а за ними – толпа юных декадентов, у которых в голове была смесь Бакунина, Блаватской и Бердяева. Социалисты, мистики и христианские реформисты. Настала эпоха безумных прожектов. Крестьян сгоняли в коммуны, среди степей возводили «города будущего», а во всех неудачах винили несуществующих монархистов и коммунистов (кстати, самого Брусницына в 1937 году расстреляли как французского шпиона). Опасные игры с Германией в итоге привели к страшной войне. А война привела к культу железной руки…

- Поневоле задумаешься об альтернативной истории, - сказал Сидоров своему коллеге Петрову. – Этого Брусницына чуть не убили в июне 1917-го! Ему отстрелили ухо – вот дневник полкового хирурга, вот фото! Если бы пуля прошла на два сантиметра левее...
- И мы жили бы совсем в другой стране, - покивал Петров.


Liberte

материалы к внутренней истории

СОЛДАТ ИМПЕРИИ

В 1965-1969 гг. генерал Д.А. Драгунский был заместителем командующего Закавказским военным округом.
Вот какую историю он рассказал мне примерно в 1967 году.
Передаю в точности.

В одной из закавказских столиц начались волнения. Собрался довольно большой митинг. Под антисоветско-националистическими лозунгами, как сказал дядя Дима. Сейчас бы мы, конечно, сказали, что это было выступление за демократию и независимость.
Но сейчас – это не тогда.
И наоборот: тогда – это не сейчас.
Ни в газетах, ни по радио об этом не было ни слова.
Власть поначалу растерялась. Никаких мер никто не принимал, и на второй день на площадь пришло еще больше народу. В городе было смутно. Мужчины маленькими толпами стояли и курили на перекрестках. Группы молодежи бегали от дома к дому. Что-то назревало.
Все говорили, что завтра вечером на улицы выйдет чуть ли не весь город. Под теми же самыми лозунгами.
Поздно вечером генерал Драгунский, который был в этом городе главным армейским начальником, получил телефонограмму: любыми средствами не допустить дальнейших антисоветско-националистических выступлений.
Любыми средствами, понимаете?

Он думал всю ночь.
На рассвете позвонил директору Оперного театра. Он спросил: сколько человек вмещает зрительный зал? Полторы тысячи? Отлично. И попросил-потребовал, чтобы  в три часа дня состоялся концерт мастеров искусств. Неважно, кто и что. Пусть сыграют и споют. Директор согласился.
В начале третьего в городе раздалась бодрая музыка.
С четырех сторон, по четырем улицам, ведущим к Театральной площади, шли четыре батальона. Крепкие, подтянутые, чеканящие шаг солдаты. Без оружия, что особенно важно. Шагали поротно, с интервалами в десять минут. Во главе каждой роты шел капитан. Во главе батальона – майор. Вместо знаменосца рядом с каждым комбатом шел баянист и наяривал «путь далек у нас с тобою».
Солдаты подошли к театру.  Зашли вовнутрь.
Прослушали концерт. Похлопали певцам и танцорам.
Вышли на площадь, построились поротно и побатальонно. Под те же баяны прошагали  обратно, по четырем длинным улицам.
Забрались в грузовики и разъехались по казармам.
Все было молча.
Но никакого митинга вечером не было.
И назавтра тоже. И через месяц, и через год.
Вот и вся история.
Мрачновато, конечно. Зато без крови.