Category: армия

Драгунский

Денис Драгунский. Как они нас любят!

Как сильно они нас любят!

Один человек сильно разочаровался в своем друге. Решил, что это не друг вовсе, а настоящий негодяй и последняя сволочь. И что с ним надо окончательно порвать. Не общаться и не встречаться. Никогда! Ни разу! Поэтому он сначала долго звонил ему домой, потом на работу, выяснил, что он в командировке довольно далеко и надолго, и поэтому он взял билет на самолет, а потом долго искал гостиницу, где он остановился, потом часов шесть ждал его у дверей номера, а когда тот появился – сухо произнес: «Ты сволочь и негодяй! Понял?»
И гордо вышел прочь.
Что сие означает?
Сие означает, что данный персонаж просто жить не мог без своего друга. Был к нему ужасно привязан.
Хотя, казалось бы: не хочешь общаться – не общайся. Сам не звони, а на звонки отвечай торопливо и сухо. Но нет! Обожаемый объект не отпускает. Хочется все время быть рядом, все время обозначать свое небезразличие.
Такое бывает и в политике.
Взять, например, партию «Союз Правых Сил».
Вряд ли кого-нибудь еще так поливают. Особенно усердствуют в поливе именно те, кто считает себя людьми образованными, социально успешными, демократически настроенными, что особенно важно. Свободолюбцами и искателями истины.
Ну, казалось бы – есть какая-то там партия. Были какие-то мальчики в штанишках. Когда-то, где-то, как-то отметились на пегом политическом горизонте России. Какие-то там реформы. Реформишки. Реформулечки. Ерунда, одним словом. Проехали.
Но нет. Куда там. Ехать еще долго. Конца не видно.
Кто разрушил великую державу? СПС. Кто виноват, что мужики пьют, а бабы не рожают? Кто сдуру попер в Госдуму? СПС. Кто опять осрамился, облажался, спотыкнулся, сглупил, сморозил, сбрендил, шмякнулся, так что брызги в стороны летят? СПС. У кого нет никаких шансов ни на что? У СПС.
И вот так -7х24.
Любят. Жить не могут без.

Драгунский

сон на 4 сентября 2013 года

«СУРВИНОВ»

Позавчера в половине шестого утра приснилось. Встал и записал:

Передо мной на столе – целая кипа книг в мягких белых обложках. Похоже на толстые общие тетради в тонком картоне. Беру верхнюю. Она называется «Сурвинов». Какое странное слово! Раскрываю на первой странице. Напечатано: «Сурвинов». Ниже: «Роман». Еще ниже: «Москва» и вензель издательства. Ни имени-фамилии автора, ни года издания.
Раскрываю. Книга напечатана на линованной бумаге – наверное, чтоб на самом деле было похоже на тетрадь. Но буквы нормальные, печатные.

Начинаю читать.
Сурвинов – это фамилия героя.
Написано странным, чуть-чуть «андрейплатоновским» языком. Начинается так:
«Сурвинов прибыл в Питер на пароходе. Пароход был железный и холодный, как мертвая мамка солдата, с которым Сурвинов весь долгий морской путь сидел рядом на палубе. Денег у Сурвинова было только на палубный билет, а солдата везли так – за военные заслуги. Солдат был старый, но рассказывал, как был совсем молодой, годков четырех, и его мамку убило осколком бомбы, и он лежал рядом, дивясь, как быстро она холодеет.
- Чего дивного? – сказал Сурвинов. – Зима была? Ветер был?
- Ну! – сказал солдат.
- Вот, - сказал Сурвинов.
Солдат, однако, рассказал, что долго так лежал, думая, что мамка всё же оживет и растеплится, и согреет его. А когда она совсем остыла, он, чтоб самому не закоченеть до окончательной гибели, решился отползти, и полз, пока его не подобрал уж он не помнит, кто. Это было не на этой войне, а на другой, то ли на позапрошлой, то ли еще раньше.
«Всегда воевали, и непонятно, которая война тут одна, которая – другая или третья», - так подумал про себя Сурвинов, но не сказал, потому что солдат сказал совсем то же самое. Почти слово в слово. Только вместо «непонятно» сказал «не знаю».
- Ученые люди знают, - сказал Сурвинов.
И добавил:
- Ученый человек определил: война – гиена истории.
- А? – спросил солдат.
- Такой зверь, на югах живет. Подъедает всякую падаль, - сказал Сурвинов и напугался, что солдат полезет драться, обидевшись за себя и за свою мамку. Но солдат только вздохнул:
- На югах теперь, эх! Тепло и культурно! Пробиться бы на юга…
Тем временем пароход пристал, и по палубе пошли карантинные в мундирах, так что болтать было некогда, а надо было доставать паспорт
».

Дальше – больше.
Карантинные чиновники были для того, чтоб не пускать лишних людей в Россию. Потому что Европа была проклятым голодным и холодным местом, где люди только и знали, что воевали – страна со страною, город с городом, язык с языком. Резали друг дружку без пощады, и вырезали бы совсем уже давно, да только европейки приспособились в глубоких землянках рожать без перерыва, и обыкновенно двойнями и тройнями. У того солдата, к примеру, было шесть живых братьев и две сестры, тоже живые и подросшие: уже нарожали ему полтора десятка племяшей. А всего у мамки было то ли двенадцать, то ли пятнадцать, да остальные померли.
Но если кому невмоготу была такая жизнь, или от природы он был умный и ловкий, то непременно хотел пробиться на юга, либо к туркам, либо к арабам, либо к неграм в жаркую хлебную Африку. В Индию, в Китай – да мало ли цивилизованных стран!
Но это было трудно. Во всех местах, где можно было пробраться на юга, была особая стража из местных. В Испании они назывались «герильерос», в Италии – «мафиози», в Греции – «клефты», в балтийских странах – «лесные братья», на Украине – «партизаны», в южных концах России, где проход к Кавказу и Каспию – «казаки». Всю эту охрану кормили и вооружали цивилизованные страны. Боялись, что Европа к ним понаедет и начнет рожать и бандитничать.
Россию же особенно охраняли потому, что это была срединная страна, между Европой и цивилизованным миром. В России была единственная дверь – у города Казани – откуда можно было законным путем попасть в нормальную страну, хоть к туркам, хоть к арабам.
Так что въезд в Россию был один – через Питер.

Так что Сурвинов перебрался через Неву, пошел сначала по Невской улице, а там свернул на Московскую.
Он шел на Москву с надеждою добраться до Казани.
На одной ночевке его положили спать в сарай. Там в углу была стопка старых тетрадок. Он взял верхнюю. Зажег огарок. Раскрыл. Было русскими буквами, но по-турецки. «Владимир Соловиов. Рус фикир». От страничек сильно пахло скипидаром. Сурвинов по-турецки едва разбирал, да и было непонятно. Идея? Какая у русских идея? Видать, этот несчастный Соловиов писал по-турецки, чтоб его услышали в цивилизованном мире, а скипидаром набрызгал, чтоб жучок не пожрал. Сурвинову стало жаль стараний безвестного Соловиова, и он сунул эту тетрадку себе в мешок. А остальные даже не раскрыл…

Мне стало жаль, что Сурвинов не взял с собою остальных сочинений русского философа. Библиограф и архивист проснулся во мне, и от досады я сам проснулся.
Драгунский

практикум по истории костюма

ПУГОВИЦЫ

Когда генерал Эктор Альфредо Шмиц, по прозванию Тибурон, то есть Акула, покончил со всеми своими противниками: когда одних он перестрелял без суда; другим дал пожизненные сроки; третьих переселил в нищие шахтерские поселки, четвертых выпихнул в эмиграцию, – вот тогда он вдруг вспомнил, как был бедным студентом.

Да, он был бедным студентом провинциального университета. В любом таком городе есть свой маленький высший свет, и попасть в него гораздо труднее, чем в столице. Но молодой Эктор Шмиц не так уж хотел ходить на вечера к губернатору или в клуб «Меркурио». Тут было другое – девушки.
Эктору Шмицу даром не нужны были девушки из бара или магазина. А все университетские красавицы принадлежали парням, отцы которых были приняты у губернатора или состояли в клубе банкиров.
Это было просто и естественно. Красивые девчонки сами оказывались рядом с красиво одетыми парнями, а потом у них тоже появлялись красивые вещицы.
Рубашки Эктору Шмицу шила его тетя, у которой он жил. Пуговицы она пришивала белые, простые. Она их спарывала со старых рубашек своего мужа и сыновей. У нее была целая жестянка таких пуговиц.

Однажды Эктор Шмиц в студенческом баре близко-близко увидел рубашку одного богатого парня. Пуговицы там были совсем другие. Небольшие, но с толстым ободком, на котором было тонко выдавлено название фирмы.
Он скопил деньги и купил рубашку в английском магазине.
Пуговицы были еще красивее, но девушки этого не замечали, хотя он нарочно выставлял руку, чтоб было видно манжету и две пуговицы на ней.
Однажды верхняя пуговица оторвалась. Хорошо, на рубашке внизу была пришита запасная. Через месяц отлетели еще две. Сколько тетя ни рылась в своей жестянке, таких у нее не было. Наутро на занятии красивая девушка сказала ему:
- Оторвалась Англия? – и ткнула пальцем туда, где светились тётины пуговицы.
Он дождался весны, отлично сдал экзамены и написал прошение о переводе в военную академию.
Фирменные пуговицы с английской рубашки он срезал и выкинул. А новые – то есть очень старые – пришил сам.

«Да, да, да – подумал президент Шмиц. – Я ведь обещал народу справедливость. Начинать надо с малого».
Через неделю вышел указ. В государстве вводились пуговицы пяти калибров и пяти цветов. Малюсенькие, маленькие, средние, крупные и совсем большие. Белые, желтые, серые, коричневые и черные. Дешевые и общедоступные. Другие пуговицы запрещались. Военные пуговицы оставались прежними.
Всем гражданам надлежало спороть и уничтожить пуговицы, которые сеяли социальную рознь и разрушали единство нации. За их ношение полагался штраф. За хранение – принудительные работы.
С импортной одежды прямо на таможне спарывали вредные пуговицы и пришивали правильные. Новые рабочие места, между прочим. Не говоря о новой Национальной пуговичной фабрике и Службе доставки пуговиц. В горные районы их завозили на вертолетах.

Экономика оживилась, но народ делал глупости.
В столице раскрыли подпольный клуб золотой молодежи «Botón del diablo». В провинции крестьяне несли запрещенные пуговицы в церковь. Священники прятали их в алтаре и произносили рискованные проповеди.
«С этими мажорами все ясно, - с тоской думал президент. – Но почему простые люди тоже? Они так хотели равенства! Так ненавидели богатых!»
По просьбе жены он сделал послабление: позволил обтягивать пуговицы тканью. Любого цвета и качества! Но – правильные пуговицы, разумеется.
Подлый народ тут же придумал обтяжку на липучках. А внутри было сами понимаете что. Троих пришлось приговорить к виселице. Жена судьи ночью зарезала мужа. Прокурор подал в отставку и уехал в родную Укитальпу, где было больше всего «пуговичных церквей». Начальник полиции заболел и отправился лечиться в Штаты.

- Я чего-то не понимаю? – спросил Эктор Шмиц у жены. Она была немка, племянница его дальнего родственника по отцу. Они сидели в его кабинете.
«Bo-to-nes! Bo-to-nes!» - маршировали по улицам полоумные тетки.
- Нужен самолет, - сказала она.
- Они хотели равенства, - сказал он.
Дверь распахнулась. Вошли восемь человек. Командующие родами войск, командующие округами и начальник военной разведки.
- Прости, Тибурон, мы в штатском! – захохотал главком авиации.
Они были в куртках и брюках с наглыми пуговицами – квадратными, овальными, в виде сердечек и розочек.
- Что за цирк?! Педерасты!!! – Эктор Шмиц выхватил пистолет и успел застрелить командующего столичным округом.
Но тут же семь пуль разорвали ему череп и грудь.
Эктору Шмицу на миг показалось, что тетя застегивает ему веки на простые белые, чуть пожелтевшие бедняцкие пуговицы. Потом стало совсем темно.
«Bo-to-nes! Bo-to-nes!» – ревело за окнами.
- Botones y libertad! – сказал главком сухопутных войск.

Тело генерала Тибурона, он же президент Эктор Альфредо Шмиц, под радостные вопли толпы проволокли по улицам, дотащили до пуговичной фабрики и сбросили в бункер для бракованной продукции. Забросали пуговицами и сожгли вместе с фабрикой.
Его жена в суете сумела спрятаться.
Потом вернулась в Европу, и в берлинском кафе рассказала мне эту историю.
Такая вполне ухоженная дамочка под пятьдесят.
- Я совсем сумасшедшая, - сказала она на прощанье. – Но это ничего.
- Конечно, ничего, - сказал я.
Драгунский

сценарий художественного фильма

АНЕЛЕ

Анеле Йонасовна Руткене была богатой пожилой дамой. Когда-то управляла финансовыми компаниями; после болезни ушла на покой. Оставив себе капельку акций, как она выражалась.
Муж звал ее Неля Иванна. Мужа звали Володя.
Он раньше был санитаром в больнице, где ей делали очередную операцию. Простой мрачноватый мужик. Но была в нем какая-то надежность.
Анеле была разведена, а сын учился в «Wharton School». То есть она была совсем одна. А домработница вдруг уехала. Поэтому она договорилась с Володей, чтобы он привозил ей продукты.
У него была разбитая «пятерка», потом Анеле дала ему доверенность на свою «BMW». Потом попросила починить люстру. Потом – нанять уборщицу. Купить новый холодильник. Она узнала, что он вдовец, у него дочь в восьмом классе, а сын бросил школу и пошел работать.
Потом Володя стал оставаться у нее ночевать. Потом она велела ему уйти с работы и сказала, чтоб о деньгах он не беспокоился. Потом они тайком расписались.

Володя не одобрял, что Анелин сын учится в Америке. Ему было жалко парня. Чего себе голову грузить? Вот его сын – охранником в универсаме. Сутки работать – трое отдыхать. Класс!
- А что он там делает? – спросила Анеля.
- Смотрит, чтоб мелкие ничего не перли, - сказал Володя. – Сникерсы или жвачки. Домой пришел, и сам себе хозяин. Взял пивца, сел к телику. Или к ребятам пошел.

Однажды Володя сказал, что сына призывают в армию.
- Надо откупиться, - сказала Анеле. – Я дам деньги. Там дедовщина. Над ним будут издеваться.
- Да ну, – сказал Володя. – Он сам кого хочешь зачморит. А если его почморят, только полезно. А то онаглел совсем.
Они первый раз сильно поссорились.
- Ну почему, - кричала Анеле, - ты считаешь, что бедные и необразованные лучше, чем образованные и богатые?!
- На нас земля держится! – кричал Володя. – Мы вот этими руками! А вы дармоеды! Прости, Неля Иванна, ничего личного!
- А кто телевизор придумал, который вы сутками смотрите?
- Вы, вы! – отвечал Володя. - Чтоб простой народ оболванить!
- Хорошо. Телевизор – это зло, согласна. А вот, например, унитаз?
- Если унитаз поломается, простой человек сможет орлом во дворе! - захохотал Володя. – А интеллигенция от своего говна лопнет!

Когда Володина дочка перешла в десятый класс, Анеле встретилась и поговорила с ней. Потом сказала Володе:
- Я наняла Светочке репетиторов. Она пойдет в Высшую Школу Экономики. Я буду платить. Потом она поедет учиться в Лондон.
- Точно? Это твое твердое решение? – спросил Володя.
- Завтра я открываю для нее счет.
- Тогда давай выпьем за это дело! - притворно обрадовался он.
И подсыпал Анеле яду.
Но от волнения перепутал бокалы.

Его сын поступил в школу прапорщиков, а потом в военное училище.
А дочка заканчивает «Вышку».
Потому что самое главное в кино – это хороший конец.
Драгунский

проблема двух сантиметров

ПОДПОЛКОВНИК БРУСНИЦЫН

Историк Сидоров долго копался в архивах – и докопался, наконец. Нашел того, кто виноват во всем.
В чем – во всем?
Да во всем, что творится в стране! Наглость богатых и отчаяние бедных; помпезная и бессильная власть; чиновничий произвол и мздоимство сверху донизу; в судах надругательство над законом и здравым смыслом; все народное хозяйство держится на вывозе сырья; в прессе безумствует цензура; на экранах и сценах – непристойные фарсы; такие же фарсы в политике, в Думе, в партийной жизни; и непонятно, куда идти, что делать, и чем все это может закончиться.

А виноват подполковник Брусницын.
В начале февраля 1917 года он через Норвегию вернулся в Россию из Франции, где родился в семье русских эмигрантов и окончил военную академию; подполковничьи погоны получил на франко-германском фронте. Республиканец, он искренне присягнул Временному правительству. В полку, где служил Брусницын, случился бунт; его едва не убили, но часть солдат вступилась за своего командира. Брусницын отвел две верных ему роты в Петергоф, раздобыл провиант и удачно изолировал солдат от вредных влияний.
В ночь на 25 октября солдаты Брусницына сделали историю: одна рота защитила Зимний дворец, вторая захватила Смольный институт и арестовала Троцкого и Ленина; в ту же ночь оба были убиты при попытке к бегству.

В чем состояло открытие историка Сидорова? Ранее считалось, что это были две самостоятельные группы: капитан Евсеев отбил от большевиков резиденцию Временного правительства, а капитан Медников уничтожил большевицких вожаков. Но оказалось, они выполняли приказ подполковника Брусницына.
Ну, а потом к власти пришли все эти Струве и Милюковы, а за ними – толпа юных декадентов, у которых в голове была смесь Бакунина, Блаватской и Бердяева. Социалисты, мистики и христианские реформисты. Настала эпоха безумных прожектов. Крестьян сгоняли в коммуны, среди степей возводили «города будущего», а во всех неудачах винили несуществующих монархистов и коммунистов (кстати, самого Брусницына в 1937 году расстреляли как французского шпиона). Опасные игры с Германией в итоге привели к страшной войне. А война привела к культу железной руки…

- Поневоле задумаешься об альтернативной истории, - сказал Сидоров своему коллеге Петрову. – Этого Брусницына чуть не убили в июне 1917-го! Ему отстрелили ухо – вот дневник полкового хирурга, вот фото! Если бы пуля прошла на два сантиметра левее...
- И мы жили бы совсем в другой стране, - покивал Петров.


Liberte

peeling the Soviet onion

РЕАЛЬНЫЙ КОММЕНТАРИЙ

Вот известное стихотворение Николая Тихонова «Баллада о гвоздях»
Его, наверное, многие помнят. Кто не помнит:
http://www.litera.ru/stixiya/authors/tixonov/spokojno-trubku-dokuril.html

Хорошее стихотворение. Вроде бы. Но если внимательнее вчитаться - плохое. Просто даже омерзительное.
О чем оно? О том, что начальник приказал людям погибнуть непонятно зачем. Они и погибли. Вот и всё. Действительно, не люди, а гвозди. К русской литературе этот прусский бред не имеет никакого отношения.
Смысл русской литературы определил Пушкин в своем «Памятнике».
Пробуждать лирой добрые чувства. Восславлять свободу, хотя кругом очень жестокий век. И призывать милость к падшим.
Советская литература потому и рухнула, что делала все наоборот.

Но эта баллада не русская и по содержанию. Хотя в школе нам говорили, что речь идет о несгибаемых коммунистах. То ли врали, то ли совсем отупели. Какие, к черту, офицеры и адмиралы в советском 1919 году, когда была написана эта баллада? И вообще о каком военно-морском эпизоде идет речь?
Cчитается, что речь у Тихонова идет о Последнем выходе германского флота (апрель 1918). Но там и приказ не был исполнен, и почти никто не погиб. Англичане слегка наваляли немцам и прогнали их. А потом (в октябре 1918) немецкие моряки не исполнили приказа и сдали флот противнику.
Советский поэт Тихонов оказался большим пруссаком, чем сами немцы.
Бывает. Хотя жаль.
Жаль, что баллада о вымышленном подвиге выдуманных немцев стала такой советской. Иногда строки о гвоздях приписывали то Маяковскому, то Багрицкому. Это не случайно. У обоих не найдешь ни чувств добрых, ни милости к падшим. Не говоря уже о свободе.

Тихонов выдумал про героических немецких офицеров.
Учителя врали, что это про коммунистов.
Тихонов потом говорил, что это на самом деле о наших моряках. Тоже неправда.
Вот он уже немолодым человеком читает эти стихи (на статье в Вики есть ссылка), и потом говорит: «Это, вы знаете, подлинный факт, гибель этих миноносцев Азард и Гавриил. Они так погибли. Кричали «ура», погибая».
Ай-ай-ай...
Миноносец Гавриил подорвался на мине в 1919 году. Миноносец Азард был переименован сначала в Зиновьев, потом в Артем, и погиб на мине в 1941 году. И не давали им приказа погибать. И никто не слышал, что кричали моряки перед смертью.
Раздельная, в разных кампаниях, гибель эсминцев Гавриил и Азард не имеет ничего общего с гибелью крейсера Варяг и канонерки Кореец.
Что, Тихонов, ленинградец, этого не знал, не понимал?
Знал и понимал. Но врал.
Врал, герой труда, лауреат ленинской и трех сталинских премий, председатель комитета защиты мира, пожилой, седой и осанистый.

Неужели ему мама не говорила, что врать - нехорошо?
Особенно если за деньги.


Liberte

рассказывал мой покойный однокурсник Володя О.

HAUTE COUTURE

Рассказывал знаменитый московский портной:
В конце марта пятьдесят третьего года мне позвонили оттуда. И говорят:
- Вы знаете, Климент Ефремович Ворошилов избран Председателем Президиума Верховного Совета.
Я говорю:
- Очень приятно, но какое это имеет ко мне прямое отношение?
Они говорят:
- Ему-таки надо пошить приличный костюм. Материальчик есть, настоящий инглиш. Приклад хороший: подкладка шелк, бортовка с конским волосом, пуговицы импортные. Портного нет. Вы-таки согласны?
А что я мог сказать? Что нет, не согласен? Я говорю:
- Я-таки согласен.
Сажают меня в машину. Машина едет, въезжает в Спасские ворота, меня ведут, приводят в комнату, показывают материал и клиента. Материал настоящий инглиш. Клиент тоже вполне.
- Здравствуйте, Климент Ефремович. Снимайте пиджачок, будем обмеряться.
Обмеряю, записываю на бумажке. Он говорит:
- А когда примерка?
Я говорю:
- Климент Ефремович, я знаю, что у вас сплошные срочные государственные дела. Поэтому я-таки сошью вам костюмчик без примерки.
Он говорит:
- А получится?
Я говорю:
- Не бойтесь! Вы-таки будете иметь приличный вид. А нет, вы меня расстреляете.
Он смеется.

Через две недели мне звонок. Звонят оттуда.
- Ну, как там костюмчик?
- Уже три дня готов.
- Что же вы молчите?! - говорят.
- А знаю, куда вам звонить? - отвечаю.
Сажают меня в машину. Машина едет, въезжает в Спасские ворота, меня ведут, приводят в комнату. Там Климент Ефремович. Достаю костюм. Он примеряет. Сидит, как на артисте! Он улыбается. Благодарит. Жмет руку. И говорит:
- А сколько я вам должен за работу?
Я говорю:
- Вы мне ничего не должны. Я просто очень рад, что Председатель Президиума Верховного Совета будет-таки иметь приличный вид! Всё, всё, до свиданья!
Меня ведут, сажают в машину, тут подбегает военный, дает конверт: от Климента Ефремовича.
Сажусь в машину, открываю конверт. Три тысячи рублей.
Ай! Председатель Президиума Верховного Совета мог-таки дать больше!

Драгунский

купе, коньяк, копченая колбаска

ОТВЕТЫ ИСТОРИИ

 

Это было в начале 1960-х, в пору первых робких вопросов к официальной советской истории.

В купе спального вагона оказались прославленный Маршал Советского Союза и ужасно популярный Народный артист СССР.

Каждый достал по бутылке коньяку. Сообразили закуску. Выпили за нашу армию и за наше кино. Разговорились. И артист спросил:

- А вот скажите, это правда, что перед самой войной были уничтожены лучшие кадры наших военачальников?

Маршал нахмурился и, по маршальской привычке обращаясь на "ты", сказал:

- Ты, значит, так ставишь вопрос?

Но артист был человек неробкий, и сказал:

- Так.

Маршал выпил стопку и сказал:

- Тогда я тебе откровенно скажу: хрен его знает…

Выпили еще. Артист спрашивает:

- А вот говорят, Сталина предупреждали о нападении наши разведчики, а он им не верил, и поэтому такие были трудности и жертвы в сорок первом.

- Так ставишь вопрос? – маршал налил стопку и потемнел лицом.

- Так и ставлю! – храбро сказал артист и сам выпил.

- Я тебе скажу честно: хрен его знает… - вздохнул маршал. И тоже выпил.

Закусили. Но артисту хотелось узнать побольше исторической правды.

- А вот почему, - спросил он, - наших военнопленных считали предателями? Разве это правильно?

- Так, так, так… - маршал сжал кулаки. – Интересные дела. Ты, значит, так ставишь вопрос? Так или не так? Говори! – чуть ли не крикнул он.

- Так! – чуть ли не крикнул в ответ артист.

- Хрен его знает… - вздохнул маршал. – Я тебе как родному говорю.

И оба выпили еще.


А наутро маршал с видимым неудовольствием сказал:
- Знаете, вчера мы с вами (теперь уже на "вы"!) несколько переусердствовали по питейной части… и вы мне всякие такие вопросы задавали, и я, возможно, рассказал то, что говорить не следовало… Надеюсь, это останется между нами.

Драгунский

просто хочется вспомнить

ЮРИЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ

 

У меня был старший друг, Юрий Александрович Слувис, скульптор малых форм, ювелир, резчик великолепных камей и инталий. Я познакомился с ним, когда мне было 26, а ему около 50 лет. Он умер в 76, кажется. Мне было 53 года. Как-то я сказал ему: "Теперь мне больше лет, чем было вам, когда мы встретились". Почему-то меня это удивляло и озадачивало.

 

Судьба у него была удивительная – пять классов, завод, армия, потом косторезом на мясокомбинате, потом сразу приняли в Союз художников; заказы были из Комбината декоративно-оформительского искусства, но и частные тоже, в немалом количестве.

Камеи хорошо шли. Деньги водились. Он держал редких рыб и черепах. Собирал раковины. Раковины – это целый мир и целая отрасль коллекционирования. В его мастерской на столах и скамейках стопками лежали толстые цветные каталоги. С потолка свешивались кованые фонари с цветными стеклами. На полках стояли коробки с раковинами.

Он сидел на вертящемся стульчике, в защитных очках, и бормашиной вытачивал античные головки из кусков многослойно-многоцветных раковин. Кашлял – страдал силикозом из-за тончайшей каменной пыли, которой дышал годами.

Потом камеи вышли из моды. Потом снова потихоньку вошли. Под старость он работал еще больше. Просто без продыха. Жена отвозила его на такси в мастерскую, и он жил там с понедельника до пятницы.

 

Он рассказывал замечательные вещи. Черточки советского бытия.

Про свое  участие в корейской войне, например. Официально СССР посылал туда "военных советников", в том числе из рядового и сержантского состава. Слувис рассказывал, как они из Калиниградской области всем авиаполком приехали в Москву, налетели на ГУМ, закупили "штатскую одежду", переоделись и поехали в армейских теплушках через всю Россию и Сибирь на Дальний Восток.

Он говорил, что это было фантастическое зрелище: товарняк, в котором сидели, свесив ноги наружу и играя на гармошках, граждане в синих драповых пальто, белых шелковых кашне и фетровых шляпах. И в черных блестящих ботинках на шнурках.

 

Или совсем про другое: как он жил в одной комнате с родителями, младшим братом и молодой женой. Утро: отец пьет чай и читает газету, братишка собирается в школу, молодые лежат на разложенном диване, а строгая мать подметает пол и лезет под этот диван веником. Тоже, между прочим, картинка. Не слабее, чем солдаты в шляпах и кашне.

 

Жалко, что в последние его годы я бывал у него совсем редко.