Category: армия

Category was added automatically. Read all entries about "армия".

Драгунский

Денис Драгунский. Как они нас любят!

Как сильно они нас любят!

Один человек сильно разочаровался в своем друге. Решил, что это не друг вовсе, а настоящий негодяй и последняя сволочь. И что с ним надо окончательно порвать. Не общаться и не встречаться. Никогда! Ни разу! Поэтому он сначала долго звонил ему домой, потом на работу, выяснил, что он в командировке довольно далеко и надолго, и поэтому он взял билет на самолет, а потом долго искал гостиницу, где он остановился, потом часов шесть ждал его у дверей номера, а когда тот появился – сухо произнес: «Ты сволочь и негодяй! Понял?»
И гордо вышел прочь.
Что сие означает?
Сие означает, что данный персонаж просто жить не мог без своего друга. Был к нему ужасно привязан.
Хотя, казалось бы: не хочешь общаться – не общайся. Сам не звони, а на звонки отвечай торопливо и сухо. Но нет! Обожаемый объект не отпускает. Хочется все время быть рядом, все время обозначать свое небезразличие.
Такое бывает и в политике.
Взять, например, партию «Союз Правых Сил».
Вряд ли кого-нибудь еще так поливают. Особенно усердствуют в поливе именно те, кто считает себя людьми образованными, социально успешными, демократически настроенными, что особенно важно. Свободолюбцами и искателями истины.
Ну, казалось бы – есть какая-то там партия. Были какие-то мальчики в штанишках. Когда-то, где-то, как-то отметились на пегом политическом горизонте России. Какие-то там реформы. Реформишки. Реформулечки. Ерунда, одним словом. Проехали.
Но нет. Куда там. Ехать еще долго. Конца не видно.
Кто разрушил великую державу? СПС. Кто виноват, что мужики пьют, а бабы не рожают? Кто сдуру попер в Госдуму? СПС. Кто опять осрамился, облажался, спотыкнулся, сглупил, сморозил, сбрендил, шмякнулся, так что брызги в стороны летят? СПС. У кого нет никаких шансов ни на что? У СПС.
И вот так -7х24.
Любят. Жить не могут без.

Liberte

на свете счастья нет, но есть мораль и право

ЦИВИЛИЗАЦИЯ. ОРАТОРИЯ В ПРОЗЕ.

Первый:
Мы целовались под яблонями, в мае, никогда не забуду этот вечер, эти осторожные поцелуи, этот запах ее простеньких духов и свежей, как будто горячей, только что отглаженной кофточки. Завтра я уходил в армию: она обещалась ждать. Мой лучший друг сказал, что присмотрит, что он клянется – если какой-то гад на нее только поглядит, не говоря там в кино или на танцы – он этому гаду все зубы выбьет. И что же? Через неделю он к ней стал клеиться, а потом они поженились, ребеночек родился. Я как вернулся и все узнал, их обоих ножичком покоцал, в районе живота: чтоб не просто сдохли, а помучились как следует. А ребеночка не тронул, что я, скот?
***
Второй:
Мы оставляли город. В тюрьме оставалось... сейчас скажу точно... четыреста двадцать восемь человек, мне доложили. Враги государства и уголовный элемент. Что бы вы стали делать на моем месте? Оставили бы их так? Забыли бы про них? Но если бы они оказались в руках противника, то ясно, на чьей стороне они бы стали воевать. Это две стрелковых роты, даже больше! У командования не было никакого иного выхода. Нет, я не получал директив из Центра. Я никогда не заслонялся приказами начальства, я сам принимал решение. Вы думаете, это всё? Нет, это не всё. Было нечто похожее через полтора года. Мы опять отступали. Болотами, реденькими лесами. С нами было около ста пятидесяти пленных. На второй день надо было принимать решение. По-вашему, их надо было тащить их за собой, отвлекая солдат на охрану? Отнимая у солдат хлеб, чтобы их кормить? И вы же понимаете, что эти жалкие, усталые люди – в случае чего стали бы живой силой противника. Повторяю свой вопрос: что бы вы стали делать?
***
Третий:
Двое темнокожих в толпе разрезали мне сумку и вытащили бумажник; когда я обернулся, они уже убегали. Я кинулся вдогонку, я был в ярости, там были деньги отдавать проценты по кредиту, у меня крохотная квартирка, жена, ребенок и мы ждем еще одного... Последние деньги, в поте лица заработанные деньги, чтоб нас не выкинули на улицу, а этим - за три дня пропить в окрестных барах. Я бросился за ними, догнал на следующем перекрестке. Они стояли, лыбились своими белыми зубищами и нагло так спрашивали: «В чем дело, земляк? Кто тебя обидел, друг?» Может, конечно, это были не они. А может, они. Они все одинаковые, если честно. А может, и нет. Я не расист, ни капли. Но не в том дело. Просто я был в ярости, как любой человек, у которого украли последнее. Я был в бешенстве, я уже ничего не соображал.
***
Четвертый:
Минуточку! Для меня это был просто объект, который мне было приказано уничтожить. Военный объект противника, точка на карте, не более того. Вы думаете, с высоты четыре тысячи метров видно, кто там внутри? Разумеется, там кто-то был внутри, а как же. Но почем я знаю, кто и зачем там внутри? Что я, должен был сверху свистнуть и крикнуть: «Разбегайтесь, господа мирные жители»? Сказано - объект.
***
Пятый:
Государь меня поставил блюсти губернию. Губерния - часть державы. Тем самым я должен был блюсти державу. Когда бунтовщики пришли на площадь и потребовали выдать им на расправу начальника полиции - это была угроза всему порядку в державе. Я пытался уговаривать, но с распаленной толпой беседовать бессмысленно. В ответ на мои уговоры доносилась грубая ругань. Они напирали. Я приказал командующему сделать предупредительный залп. В воздух. Но когда они в ответ бросились на солдат - вот тут уж пришлось стрелять в толпу.
***
Шестой:
Она назвала меня козлом и лохом, эта прошмандовка дешевая, на себя бы посмотрела! Я – козел и лох? Да я самый четкий пацан на районе! Все меня знают и уважают! Козел и лох? Вот и получи… Шестнадцать ножевых ран, из которых семь смертельные? Ну, доктора дают!
***
Седьмой:
Я? Убивал? Расстреливал? Уничтожал? Извините. Я просто нажимал на гашетку. Сам вызвался? Какой бред, кто это подтвердит? Мало ли что написано в этих дневниках – кто тогда вел дневники, бог с вами! Даже смешно. Ах, в мемуарах! Но еще надо посмотреть, кто их сочинял. Где, когда и с какой целью. А допустим даже, сам вызвался. Представляю себе, что было бы, если бы до пулемета допустили любого из наших, ну вы же видели их рожи. Звери! Нелюди! Они бы стреляли прицельно, а я нарочно мазал. Каждая вторая очередь - поверх голов. Поэтому столько выжило. Вот этот старый хмырь, который сейчас дает показания против меня. Он выполз из-под горы трупов и остался жив. Почему он остался жив? Потому что я стрелял не прицельно, а специально вот так, не целясь, спустя рукава, абы как, лишь бы пулемет слышно было. Специально, чтобы поменьше убить! То есть я его спас. А теперь он свидетельствует против меня. Вот ведь люди!
***
Восьмой:
Мы были убеждены в своей исторической правоте. Мы были очарованы, опьянены лозунгами. Лозунги говорили нам о прекрасном будущем. Будущее казалось нам чудесным садом. Цветущим яблоневым садом, в котором майскими ночами будут гулять любящие пары – добрые, красивые, чистые люди, у которых потом родятся веселые и милые дети, граждане нашей великой и прекрасной страны. А сейчас – ну, в смысле, тогда – а тогда нам надо было тщательно выпалывать сорняки. Да, теперь я понимаю, что собственноручно расстрелять шесть тысяч сколько-то человек – это, наверное, как-то чересчур. Иногда болит рука. В прямом и переносном смысле. Да, я делал это по приказу, но не только из страха, что в случае отказа расстреляют меня. Нет! Я знал и верил, что делаю тяжелую работу ради будущего.
***
Все восемь хором:
Но в любом случае мы живем в цивилизованной стране, и поэтому требуем, чтобы нас судили по всем стандартам современной демократической цивилизации. С хорошими адвокатами, с возможностью свиданий с родственниками, с тщательным исследованием улик, с презумпцией невиновности, с трактовкой всех сомнений в пользу обвиняемых, с прессой в зале суда, с возможностью апелляций в вышестоящие судебные инстанции, вплоть до международных, с правом свободно обращаться к общественности; и разумеется, с присяжными.
Мы уверены, что нас если и не оправдают совсем, то назначат мягкое наказание. Скорее всего, не связанное с лишением свободы.
Драгунский

этнография и антропология

СПИЧКИ ЕСТЬ, МАХОРКУ КУПИМ!

И вот он стоит, запыхавшийся и не очень смелый, с только что зажженной папиросой в зубах, перед знакомой дверью. Он был у Лены однажды по делам стенгазеты.

(Юрий Трифонов, «Студенты», 1950)

Итак.

Молодой человек, еще недавно – демобилизованный солдат, вернувшийся с войны, а ныне студент-филолог Вадим Белов, пришел в гости к своей однокурснице, Леночке Медовской. Она красавица. Кроме того, она дочка какого-то ответственного товарища.

Леночка ему нравится.

Вадим слегка робеет.

Поэтому, перед тем, как позвонить в дверь, он закуривает.

И входит в квартиру, и разговаривает с миловидной и еще не старой Леночкиной мамой – держа папиросу в зубах. Ну, или в пальцах левой руки.

Очевидно, в 1947 году это было в порядке вещей.

Папироса (сигара, трубка) была, помимо прочего, атрибутом элегантности.

Это нашло отражение в массе фильмов, песен, в прозе и стихах, в живописи и фотографии: курящий человек изображается сочувственно. Курение – это отдых, размышление, дружеская беседа.


Да и вообще!

Советский народ построил Днепрогэс, победил фашистов, восстановил разрушенную экономику, создал ядерное оружие и запустил Гагарина в космос – держа в зубах папиросу, свертывая самокрутку, раскуривая трубку, попыхивая импортной сигареткой.

Русский народ, начиная с Петра Великого, тоже курил в свое удовольствие. И ничего, создал великую державу и великую культуру.

Частью этой культуры, несомненно, является курение.
Что мы вспомним о поколении некурящих (кроме угрожающих табличек и штрафов) - еще вопрос.


Я сам не курю. Теперь не курю. Курил с 12-ти до 52-х лет. Мне очень нравилось курить. Бросил, потому что почувствовал – больше не услаждает. Очевидно, я искурил свой воз табака.

Но это было мое собственное решение.

А вселенская борьба с курением кажется мне бессмысленной.

Это мода, поветрие.
И не надо про науку. Наука точно такое же дитя времени и места, как и все остальное.

В XIX веке считалось научно доказанным, что курение полезно. В конце XX века вдруг решили, что оно вредно. В середине XXI века придумают что-нибудь еще. Ученые неопровержимо, на основе точнейших измерений, докажут, что сигарный дым или беспримесный табак из экологически чистых глиняных трубок на что-то там благотворно влияет. Стимулирует и активизирует. А вся беда была от бумаги и ароматизаторов.

Вот увидите!

Драгунский

Сергей Петрович и вокруг. Снова мужчины

МАКУХИН И БАХМАН

Сейчас надо вспомнить про пацанов, которые нагло клеились к девчонке, которая пошла купаться с Василием Семеновичем, которого зарезала и утопила Вероника Раздольская.


Им уже исполнилось восемнадцать, поэтому они отвечали по полной. Они учились в ПТУ и должны были весной пойти в армию. Они были лучшие друзья и точные ровесники, день рождения был у Макухина двадцатого июля, у Бахмана двадцать шестого, так что Макухин часто говорил ему: «Цыц, салага!» Шутя, конечно. Они жили в одном доме, в одном подъезде. Кстати, Бахман был чистокровный русский, это его отца усыновил отчим из местных немцев.

Макухин и Бахман были совсем одинаковые. Внешне и вообще. Их семьи были одинаковые тоже: отцы работали мастерами на Кабельном, матери – там же в столовой поварихами. Жили хорошо. Всегда вкусно ели. Дома – ковры, мягкая мебель, два телевизора: маленький на кухне, большой в зале. Квартиры трехкомнатные, одна над одной – сто сорок пятая и сто сорок девятая. У Макухина и Бахмана были у каждого своя отдельная комната, десять метров. Кровать, стол, шкаф, книжная полка. Коврик над кроватью. На нем булавками разные картинки. Хоккейная клюшка в углу. Чего еще надо?

Макухина и Бахмана воспитывали в строгости. Отцы потом на суде говорили, что курить сыновьям разрешили с шестнадцати лет. Выдавали им сигареты, две пачки «Примы» на три дня, чтоб деньгами не баловать, и завтрак – бутерброды с колбасой и сыром, и сладкий чай в термосе. А выпивать – ни-ни. Вот как в армии отслужишь, тогда сядешь за стол и выпьешь с отцом. Носки приучали стирать и на трубу вешать – чтоб утром в свеженьких носочках. Ноги мыть каждый вечер, понятное дело.

Но суд не оказал снисхождения.

Хотя они эту девушку не изнасиловали, на самом-то деле. Да, нагло клеились. Да, лезли обниматься. Стащили с нее кофточку. Даже порвали кофточку. Девушка визжала и царапалась. Вырвалась, убежала через лесок, выскочила на шоссе, там машина, она голоснула – а это как раз был милицейский патрульный «газик».

- Они меня насиловали, а человек утонул! – кричала она.

Потому что она на самом деле волновалась, как это: пошел купнуться, нырнул и нету.

Менты так поняли, что это ребята его утопили. Тем более что Василий Семенович через неделю все-таки всплыл.

Макухин и Бахман, конечно, сначала отпирались. Но следователь позвонил по внутреннему и сказал:

- Хромцов, разберись…

Хромцов, маленький такой, сухонький, лысенький, увел их в камеру, а через три дня они написали явку с повинной. Что неизвестного гражданина зарезали и бросили в реку, а девушку изнасиловали.

Девушка советовалась с матерью – а вдруг лучше правду сказать? Но мать сказала: «Как в милиции решили, пусть так и будет. Ты что-нибудь видела? Не видела. Мужик утонул зарезанный? Утонул. Они тебя мацали? Мацали. Вот и пускай теперь».

Конечно, с точки зрения закона не было доказано, кто именно резанул Василия Семеновича. Рана в животе была одна, а подозреваемых двое. Темная история. Если бы дело освещал в «Литературной газете» известный Аркадий Ваксберг, вполне возможно, что Макухина и Бахмана оправдали бы. Поскольку нельзя доказать, кто именно убил. Но Ваксберга не было рядом, а Макухин сознался, что резал, а Бахман – что держал. В общем, получили десять и восемь лет соответственно.

Взрослая дочь Василия Семеновича на суде держалась спокойно.

Когда родители Макухина и Бахмана подошли к ней, поклонились в пояс и попросили прощения, она сказала:

- Что вы, что вы… Ничего. Пожалуйста.

Драгунский

Сергей Петрович и вокруг. Далее.

ВЕРНЕМСЯ К ЖЕНЩИНАМ СЕРГЕЯ ПЕТРОВИЧА. МАША

Там были Наташа, жена; Вероника Ивановна, начальник речного порта; Клава, молодая ученая дама; и Маша, уборщица в магазине.
Про Клаву мы уже многое рассказали.
Настала очередь Маши.

Она была из города Булыбино. Сергей Петрович, уж на что интеллигентный человек, не знал про такой город, и поэтому Маша еще раз поняла, что все правильно сделала, когда переехала в Москву. Хотя Булыбино не такой уж маленький город, просто даже большой центр всякой промышленности. А никто не знает. «А чего там знать-то? –думала Маша. – Химмаш, Трансмаш, Коксохим, Горномет, ГОК-1, ГОК-2, Центроникель и Красный Литейщик. Школы. Детские садики. Филиалы разных вузов. Магазины. Пятиэтажные дома. По окраинам двухэтажные. Дальше бараки и частный сектор. Всегда желтый туман».
Отец говорил: «Зря ты, Мэри, девкой родилась. А то пошла бы в горячий цех или на вредную химию, и в сорок пять на пенсию, благодать!» Мэри – потому что Мэри Грант. С детства читала Жюль Верна и мечтала что-то такое. Уплыть на корабле. «На себя погляди! - говорила мать. – Какая с тебя пю-тю-шественница? Не смеши».
Маша любила географию, но по остальному так, троечки. Она была веселая, только иногда у нее тоска была, когда смотрела по телевизору всякие путешествия. Парень у нее был хороший. Понимал ее. Тоже любил такие передачи, про разные страны. Его в армию не взяли, потому что у него была левая рука отдавлена, когда они с его отцом лазили в брошенную шахту, цветной металл искать, срезать медный провод на старом крепеже. Худая была рука и слабая. А правая нормальная.

Поэтому они сразу поженились, ей не надо было его ждать, как девки своих парней два года ждали из армии. По-всякому ждали, кстати говоря. Песня такая была: «Не плачь девчонка, пройдут дожди, солдат вернется, и даст п***ды!»

Маша один раз спросила своего мужа:
- Валер, а вот почему девчонку бьют, если она отгуляет от него, а если он из армии придет и привезет с собой новую себе невесту, его не бьют?
- Потому что она его девушка и обещалась ждать! – сказал Валера.
- Не, я не про то. Почему его не побьют, если он новую приведет?
- А кто его побьет? – засмеялся Валера. – Девчонка, что ли? Он из армии такой придет бугай, во! – и пошевелил плечами, одним нормальным, а другим узким, отдавленным.
- Например, ее братья. Вот мол, сестра тебя два года ждала, а ты себе новую привез, а она, значит, тебя зря ждала? Вот и получи!
Валера задумался. Они разговаривали за чаем. Он откусил и прожевал кусочек батончика «Рот Фронт». Стал глядеть в одну точку.
- Ну? – дернула его Маша.
- А? Что? – очнулся Валера. – Да, да! Потому что он парень, в смысле мужчина, а она женщина. То есть девушка. Поняла?
Маша поняла. Ей не понравилось.
Но она промолчала, потому что вообще он был хороший, тихий, и главное – собирался с ней вместе уехать хоть куда-нибудь. Они по вечерам ходили в парк и мечтали, как будут жить в большом красивом городе. Валера учился в техникуме при ГОК-1, а Маша пока временно работала уборщицей.

Вдруг объявилась Машина двоюродная бабка.
У нее ноги отнялись в Москве, у нее там была комната в общей квартире, муж умер, дочь умерла, внуков нету. Маша единственная родная, не считая Машиного отца, конечно, но его ж не пригласишь под старухой пеленки менять! В общем, бабка обещала прописать к себе, завещать и все такое. «Пусть меня досмотрит» - написала в письме. Слово-то какое – «досматривать». В смысле – напоследок смотреть за больной старухой. Маша даже прослезилась. «Не плачь, Мэри! – сказал отец. – Не будь совсем дурой! Она еще двадцать лет проживет, а ты из-под ней говно грести будешь до седых волос». Но Маша все равно решила. Она написала письмо бабке, что приедет с молодым мужем, и они вдвоем будут за ней, как за родной. Бабка согласилась! У нее комната была двадцать шесть метров и два окна, разгородим! – вот как написала бабка.
А Валера отказался.
Потому что дядя позвал его на свою семейную ферму под Рязань. Обещал, что выделит пай. В смысле, долю. Он Валеру с женой приглашал, конечно же.
В общем, они оба отказались. Она – отказалась на ферму, Валера – в Москву. Даже поругались. Что хуже – при старухе сиделкой, или при дяде свинарём? Но не развелись.
Бабка переписала на нее комнату и через полтора года умерла. А Машин отец написал ей в письме: «Поздравляю, Мэри! Небось, накормила бабку грибками? Ух и ловкая, аж завидно!»
Маша сожгла это поганое письмо и не ответила на него, и больше про отца забыла. А матери два раза в год посылала телеграмму. На восьмое марта и на день рождения, и всё.
Раньше жили на бабкину пенсию и сбережения. Потом еще немного сбережений осталось, но работать надо было. Маша и пошла уборщицей, потому что у нее не было никакого другого образования, да она и не хотела. Вымоешь полы, и свободна. Можно книжки читать и разговаривать с умными людьми про заграницу.

Сергей Петрович ей понравился, потому что он много поездил по разным странам и очень интересно про это рассказывал.
Драгунский

технология власти

МОБИЛЬНАЯ СВЯЗЬ

Президент с трудом дозвонился до министра обороны.
Тот не смог дозвониться до главкома сухопутных войск и оставил ему голосовое сообщение.
Главком послал смску командующему армией.
Командарм нашел в Контактике нужного комдива.
Комдив зашел в Контактик, просек ситуацию, быстро узнал у знакомого комполка мобильник комбата, но комбат очень долго был в недоступе.
А потом сказал, что у ребят на телефоне деньги кончились, и они послали салабонов раздобыть бабла.
Когда салабоны вернулись, а деды положили деньги на телефон взводному, президент снова позвонил министру обороны, чтобы сказать, что ладно, всё, забыли, отбой-вольно-закури.
Но у министра обороны было поставлено на «mute», и он пропустил звонок.
А когда перезвонил, то адъютанты президента сказали, что им ничего не известно о приказе действовать по плану «Ч».

«На нет и суда нет», - подумал министр обороны и хотел позвонить главкому сухопутных войск, но увидел, что села батарейка.
Драгунский

сон на 4 сентября 2013 года

«СУРВИНОВ»

Позавчера в половине шестого утра приснилось. Встал и записал:

Передо мной на столе – целая кипа книг в мягких белых обложках. Похоже на толстые общие тетради в тонком картоне. Беру верхнюю. Она называется «Сурвинов». Какое странное слово! Раскрываю на первой странице. Напечатано: «Сурвинов». Ниже: «Роман». Еще ниже: «Москва» и вензель издательства. Ни имени-фамилии автора, ни года издания.
Раскрываю. Книга напечатана на линованной бумаге – наверное, чтоб на самом деле было похоже на тетрадь. Но буквы нормальные, печатные.

Начинаю читать.
Сурвинов – это фамилия героя.
Написано странным, чуть-чуть «андрейплатоновским» языком. Начинается так:
«Сурвинов прибыл в Питер на пароходе. Пароход был железный и холодный, как мертвая мамка солдата, с которым Сурвинов весь долгий морской путь сидел рядом на палубе. Денег у Сурвинова было только на палубный билет, а солдата везли так – за военные заслуги. Солдат был старый, но рассказывал, как был совсем молодой, годков четырех, и его мамку убило осколком бомбы, и он лежал рядом, дивясь, как быстро она холодеет.
- Чего дивного? – сказал Сурвинов. – Зима была? Ветер был?
- Ну! – сказал солдат.
- Вот, - сказал Сурвинов.
Солдат, однако, рассказал, что долго так лежал, думая, что мамка всё же оживет и растеплится, и согреет его. А когда она совсем остыла, он, чтоб самому не закоченеть до окончательной гибели, решился отползти, и полз, пока его не подобрал уж он не помнит, кто. Это было не на этой войне, а на другой, то ли на позапрошлой, то ли еще раньше.
«Всегда воевали, и непонятно, которая война тут одна, которая – другая или третья», - так подумал про себя Сурвинов, но не сказал, потому что солдат сказал совсем то же самое. Почти слово в слово. Только вместо «непонятно» сказал «не знаю».
- Ученые люди знают, - сказал Сурвинов.
И добавил:
- Ученый человек определил: война – гиена истории.
- А? – спросил солдат.
- Такой зверь, на югах живет. Подъедает всякую падаль, - сказал Сурвинов и напугался, что солдат полезет драться, обидевшись за себя и за свою мамку. Но солдат только вздохнул:
- На югах теперь, эх! Тепло и культурно! Пробиться бы на юга…
Тем временем пароход пристал, и по палубе пошли карантинные в мундирах, так что болтать было некогда, а надо было доставать паспорт
».

Дальше – больше.
Карантинные чиновники были для того, чтоб не пускать лишних людей в Россию. Потому что Европа была проклятым голодным и холодным местом, где люди только и знали, что воевали – страна со страною, город с городом, язык с языком. Резали друг дружку без пощады, и вырезали бы совсем уже давно, да только европейки приспособились в глубоких землянках рожать без перерыва, и обыкновенно двойнями и тройнями. У того солдата, к примеру, было шесть живых братьев и две сестры, тоже живые и подросшие: уже нарожали ему полтора десятка племяшей. А всего у мамки было то ли двенадцать, то ли пятнадцать, да остальные померли.
Но если кому невмоготу была такая жизнь, или от природы он был умный и ловкий, то непременно хотел пробиться на юга, либо к туркам, либо к арабам, либо к неграм в жаркую хлебную Африку. В Индию, в Китай – да мало ли цивилизованных стран!
Но это было трудно. Во всех местах, где можно было пробраться на юга, была особая стража из местных. В Испании они назывались «герильерос», в Италии – «мафиози», в Греции – «клефты», в балтийских странах – «лесные братья», на Украине – «партизаны», в южных концах России, где проход к Кавказу и Каспию – «казаки». Всю эту охрану кормили и вооружали цивилизованные страны. Боялись, что Европа к ним понаедет и начнет рожать и бандитничать.
Россию же особенно охраняли потому, что это была срединная страна, между Европой и цивилизованным миром. В России была единственная дверь – у города Казани – откуда можно было законным путем попасть в нормальную страну, хоть к туркам, хоть к арабам.
Так что въезд в Россию был один – через Питер.

Так что Сурвинов перебрался через Неву, пошел сначала по Невской улице, а там свернул на Московскую.
Он шел на Москву с надеждою добраться до Казани.
На одной ночевке его положили спать в сарай. Там в углу была стопка старых тетрадок. Он взял верхнюю. Зажег огарок. Раскрыл. Было русскими буквами, но по-турецки. «Владимир Соловиов. Рус фикир». От страничек сильно пахло скипидаром. Сурвинов по-турецки едва разбирал, да и было непонятно. Идея? Какая у русских идея? Видать, этот несчастный Соловиов писал по-турецки, чтоб его услышали в цивилизованном мире, а скипидаром набрызгал, чтоб жучок не пожрал. Сурвинову стало жаль стараний безвестного Соловиова, и он сунул эту тетрадку себе в мешок. А остальные даже не раскрыл…

Мне стало жаль, что Сурвинов не взял с собою остальных сочинений русского философа. Библиограф и архивист проснулся во мне, и от досады я сам проснулся.
Драгунский

практикум по истории костюма

ПУГОВИЦЫ

Когда генерал Эктор Альфредо Шмиц, по прозванию Тибурон, то есть Акула, покончил со всеми своими противниками: когда одних он перестрелял без суда; другим дал пожизненные сроки; третьих переселил в нищие шахтерские поселки, четвертых выпихнул в эмиграцию, – вот тогда он вдруг вспомнил, как был бедным студентом.

Да, он был бедным студентом провинциального университета. В любом таком городе есть свой маленький высший свет, и попасть в него гораздо труднее, чем в столице. Но молодой Эктор Шмиц не так уж хотел ходить на вечера к губернатору или в клуб «Меркурио». Тут было другое – девушки.
Эктору Шмицу даром не нужны были девушки из бара или магазина. А все университетские красавицы принадлежали парням, отцы которых были приняты у губернатора или состояли в клубе банкиров.
Это было просто и естественно. Красивые девчонки сами оказывались рядом с красиво одетыми парнями, а потом у них тоже появлялись красивые вещицы.
Рубашки Эктору Шмицу шила его тетя, у которой он жил. Пуговицы она пришивала белые, простые. Она их спарывала со старых рубашек своего мужа и сыновей. У нее была целая жестянка таких пуговиц.

Однажды Эктор Шмиц в студенческом баре близко-близко увидел рубашку одного богатого парня. Пуговицы там были совсем другие. Небольшие, но с толстым ободком, на котором было тонко выдавлено название фирмы.
Он скопил деньги и купил рубашку в английском магазине.
Пуговицы были еще красивее, но девушки этого не замечали, хотя он нарочно выставлял руку, чтоб было видно манжету и две пуговицы на ней.
Однажды верхняя пуговица оторвалась. Хорошо, на рубашке внизу была пришита запасная. Через месяц отлетели еще две. Сколько тетя ни рылась в своей жестянке, таких у нее не было. Наутро на занятии красивая девушка сказала ему:
- Оторвалась Англия? – и ткнула пальцем туда, где светились тётины пуговицы.
Он дождался весны, отлично сдал экзамены и написал прошение о переводе в военную академию.
Фирменные пуговицы с английской рубашки он срезал и выкинул. А новые – то есть очень старые – пришил сам.

«Да, да, да – подумал президент Шмиц. – Я ведь обещал народу справедливость. Начинать надо с малого».
Через неделю вышел указ. В государстве вводились пуговицы пяти калибров и пяти цветов. Малюсенькие, маленькие, средние, крупные и совсем большие. Белые, желтые, серые, коричневые и черные. Дешевые и общедоступные. Другие пуговицы запрещались. Военные пуговицы оставались прежними.
Всем гражданам надлежало спороть и уничтожить пуговицы, которые сеяли социальную рознь и разрушали единство нации. За их ношение полагался штраф. За хранение – принудительные работы.
С импортной одежды прямо на таможне спарывали вредные пуговицы и пришивали правильные. Новые рабочие места, между прочим. Не говоря о новой Национальной пуговичной фабрике и Службе доставки пуговиц. В горные районы их завозили на вертолетах.

Экономика оживилась, но народ делал глупости.
В столице раскрыли подпольный клуб золотой молодежи «Botón del diablo». В провинции крестьяне несли запрещенные пуговицы в церковь. Священники прятали их в алтаре и произносили рискованные проповеди.
«С этими мажорами все ясно, - с тоской думал президент. – Но почему простые люди тоже? Они так хотели равенства! Так ненавидели богатых!»
По просьбе жены он сделал послабление: позволил обтягивать пуговицы тканью. Любого цвета и качества! Но – правильные пуговицы, разумеется.
Подлый народ тут же придумал обтяжку на липучках. А внутри было сами понимаете что. Троих пришлось приговорить к виселице. Жена судьи ночью зарезала мужа. Прокурор подал в отставку и уехал в родную Укитальпу, где было больше всего «пуговичных церквей». Начальник полиции заболел и отправился лечиться в Штаты.

- Я чего-то не понимаю? – спросил Эктор Шмиц у жены. Она была немка, племянница его дальнего родственника по отцу. Они сидели в его кабинете.
«Bo-to-nes! Bo-to-nes!» - маршировали по улицам полоумные тетки.
- Нужен самолет, - сказала она.
- Они хотели равенства, - сказал он.
Дверь распахнулась. Вошли восемь человек. Командующие родами войск, командующие округами и начальник военной разведки.
- Прости, Тибурон, мы в штатском! – захохотал главком авиации.
Они были в куртках и брюках с наглыми пуговицами – квадратными, овальными, в виде сердечек и розочек.
- Что за цирк?! Педерасты!!! – Эктор Шмиц выхватил пистолет и успел застрелить командующего столичным округом.
Но тут же семь пуль разорвали ему череп и грудь.
Эктору Шмицу на миг показалось, что тетя застегивает ему веки на простые белые, чуть пожелтевшие бедняцкие пуговицы. Потом стало совсем темно.
«Bo-to-nes! Bo-to-nes!» – ревело за окнами.
- Botones y libertad! – сказал главком сухопутных войск.

Тело генерала Тибурона, он же президент Эктор Альфредо Шмиц, под радостные вопли толпы проволокли по улицам, дотащили до пуговичной фабрики и сбросили в бункер для бракованной продукции. Забросали пуговицами и сожгли вместе с фабрикой.
Его жена в суете сумела спрятаться.
Потом вернулась в Европу, и в берлинском кафе рассказала мне эту историю.
Такая вполне ухоженная дамочка под пятьдесят.
- Я совсем сумасшедшая, - сказала она на прощанье. – Но это ничего.
- Конечно, ничего, - сказал я.
Драгунский

сны на 22 и 23 февраля 2013 года

ПЕРВЫЙ РАЗ ВИЖУ

Приснился вот такой сон:
Приемное отделение больницы. Широкий коридор, желтый линолеум на полу,
дерматиновые скамейки вдоль стен.
На скамейках сидят беременные женщины. Совсем на сносях. Возле каждой – мужчина (муж, наверное), и еще какие-то тетушки, родственницы.
Осматриваюсь. Рядом сидит какая-то довольно молодая особа, тоже на сносях. Рыжеватая, с короткой стрижкой, со светлыми глазами. Вообще-то я ее первый раз вижу. Однако понимаю, что она со мной, что я ее сюда привел. Стараюсь понять, кто она мне. Жена? Любовница? Сестра, дочь, просто знакомая? Никак не могу сообразить.
Но зато, наконец, соображаю, что это роддом. И я, значит, привел эту особу рожать. Я ее про себя называю «девушка». Ну что ж, раз так вышло – подожду, когда ее примут, отведут в палату. А там, может, соображу, кто она такая.
Она, кстати говоря, на меня вообще не смотрит. Сидит и читает какую-то затрепанную книжку.
Вдруг кто-то рядом говорит, что муж должен присутствовать при родах. Это, конечно, непривычно, и даже страшно, но – нужно. Все тетки, которые окружают рожениц, громко и одобрительно гомонят: «Да, да, правильно, такая поддержка!» - и обращаются к мужчинам: «Ты пойдешь? Не забоишься?» Те кивают: «А то! А как же!».
Интересные дела. А мне что делать?
Я же ей никто. Чего ради я должен присутствовать при ее родах?
Но, с другой стороны, как-то неловко оставлять ее одну. У всех, значит, во время родов кто-то будет рядом – а она одна останется? Нехорошо.
Ладно! – решаю я. – Пойду с ней.

Тут открывается дверь в один из кабинетов.
За столом сидит женщина-врач. Смотрю на нее и вижу, что это Таня В., в которую я был влюблен в восьмом классе. Разумеется, уже взрослая. Но всё такая же.
Вхожу в кабинет, сажусь к столу напротив нее и говорю:
- Привет, Тань. Вот такое дело. Я привел девушку рожать, и, по всем правилам, должен при этом деле присутствовать. Так что ты оформи все, как положено, я готов.
Говорю негромко, перегнувшись к ней через стол, почти касаясь своей щекой ее щеки.
- Привет, - говорит она. – По каким еще правилам? Нет таких правил, ты что! Давай я ее сейчас положу, ты мне напиши свой телефон, и как только она родит, я тебе позвоню. Все будет нормально.
- А как же присутствовать при родах? – говорю я.
- Не надо! – говорит Таня. – Незачем. Давай, пиши свой телефон.
- Ага! – говорю я, отодвинувшись от нее и глядя ей в глаза. На ней красивые очки в тонкой оправе. – Ага! Ты просто не хочешь, чтоб я присутствовал при родах этой девушки! Ты ревнуешь!
- Дурак был, дурак и остался, - смеется Таня и гладит меня по лицу рукой.
Всё.

Сон на следующий день:
Сырая холодная зимняя ночь. Тает, капает, скользко, промозгло.
Мы с какой-то женщиной быстро и как-то суматошно ходим по улицам, то и дело останавливаясь, глядя вверх, всматриваясь в туманное серое небо.
Потому что там, наверху, летает мальчик. Наш сын. Сам летает, взмахивая руками. Мы боимся, что он заденет за провода и его убьёт электричеством.
Нам страшно, потому что мы видим – ему с каждой минутой все труднее летать. Он садится передохнуть на сугроб, на крышу киоска, на дерево, потом взлетает снова, с натугой, едва-едва, тяжело и неуверенно, едва пролетая между проводами.
Звучит в ушах: «подняться хочет и не может…висят поломанные крылья…»
Почему этот летающий мальчик – наш сын?
Кто эта женщина?
Я ее первый раз вижу. Я вообще никогда таких не видел: совсем маленького роста, полная, но с очень тонкой талией, с черными косами по бокам узкого бледного лица. Как будто портрет в витой деревянной рамке.
Драгунский

почти столетняя история

ДАЛЬШЕ – ТИШИНА

«Идут старый и молодой, и молодой у старого спрашивает…»
Эту странную фразу со странной усмешкой любила повторять великая артистка немого кино Александра Сергеевна Хохлова
Когда я в первый раз услышал, я очень удивился.
Тем более что Александра Сергеевна эту фразу мастерски оборвала.
Идут, мол, старый и молодой.
И молодой у старого спрашивает
.
И вдруг стоп. Как будто выключили. Тишина.
- И что? – спросил я.
- Что – «что»? – переспросила Александра Сергеевна.
- Что он спрашивает?
- Кто?
- Молодой! – сказал я. – Это, наверное, анекдот?
- Наверное, - сказала она. – Это мне Пудовкин рассказывал.

А Пудовкин рассказывал вот что.
Пудовкин был на войне, в 1914 году пошел на фронт.
Вот, рассказывал Пудовкин, сидит он в окопе. Обстрел идет. А рядом солдат. Пожилой русский мужик лет сорока – Пудовкину-то было спасибо двадцать два. Пудовкин был студент-физик, а солдат – совсем простой человек, крестьянин. Вот солдат подмигивает и говорит:
- Слушай, парень, чего расскажу! – видно, какую-то байку рассказать собрался, чтоб не так страшно под обстрелом. – Слушай. Идут старый и молодой. И молодой у старого спрашивает…
И вдруг свист – осколок. Этому солдату полголовы сносит.
Стрельба, атака, немецкий плен, побег, возвращение в Россию.
И всё это время Пудовкин спрашивал всех встречных и поперечных:
- Идут старый и молодой, и молодой у старого спрашивает… Как там дальше?
Но никто не знал. Ни один человек.

- Да, сказал я. – Идут, значит, старый и молодой.
- Вот, - сказала Александра Сергеевна. – А молодой у старого и спрашивает...
Она показала обрыв и тишину, и коротко засмеялась.
Я тоже попробовал усмехнуться коротко и мудро. Но не получилось. Потому что я тогда был совсем-совсем молодой.