Category: архитектура

Category was added automatically. Read all entries about "архитектура".

Драгунский

Денис Драгунский. Как они нас любят!

Как сильно они нас любят!

Один человек сильно разочаровался в своем друге. Решил, что это не друг вовсе, а настоящий негодяй и последняя сволочь. И что с ним надо окончательно порвать. Не общаться и не встречаться. Никогда! Ни разу! Поэтому он сначала долго звонил ему домой, потом на работу, выяснил, что он в командировке довольно далеко и надолго, и поэтому он взял билет на самолет, а потом долго искал гостиницу, где он остановился, потом часов шесть ждал его у дверей номера, а когда тот появился – сухо произнес: «Ты сволочь и негодяй! Понял?»
И гордо вышел прочь.
Что сие означает?
Сие означает, что данный персонаж просто жить не мог без своего друга. Был к нему ужасно привязан.
Хотя, казалось бы: не хочешь общаться – не общайся. Сам не звони, а на звонки отвечай торопливо и сухо. Но нет! Обожаемый объект не отпускает. Хочется все время быть рядом, все время обозначать свое небезразличие.
Такое бывает и в политике.
Взять, например, партию «Союз Правых Сил».
Вряд ли кого-нибудь еще так поливают. Особенно усердствуют в поливе именно те, кто считает себя людьми образованными, социально успешными, демократически настроенными, что особенно важно. Свободолюбцами и искателями истины.
Ну, казалось бы – есть какая-то там партия. Были какие-то мальчики в штанишках. Когда-то, где-то, как-то отметились на пегом политическом горизонте России. Какие-то там реформы. Реформишки. Реформулечки. Ерунда, одним словом. Проехали.
Но нет. Куда там. Ехать еще долго. Конца не видно.
Кто разрушил великую державу? СПС. Кто виноват, что мужики пьют, а бабы не рожают? Кто сдуру попер в Госдуму? СПС. Кто опять осрамился, облажался, спотыкнулся, сглупил, сморозил, сбрендил, шмякнулся, так что брызги в стороны летят? СПС. У кого нет никаких шансов ни на что? У СПС.
И вот так -7х24.
Любят. Жить не могут без.

Драгунский

литературная учёба

ПОЭЗИЯ И ПРАВДА

Моя знакомая в ФБ опубликовала чудесный отрывок:
Однажды Леон Бакст влюбился в очаровательную молодую француженку. И позвал ее в Версаль, надеясь, что в романтической атмосфере королевских садов она скорее отзовется на его уговоры. Пока они сидели, мечтательно созерцая оформление в стиле Ватто, он взял ее за руку, а когда придвинулся к ней, она задумчиво взглянула на него и заметила:
- Какое потрясающее место для самоубийства.
***

А вот как всё было на самом деле:
«Я позвал ее погулять в Версаль. Романтика, королевские сады, воспоминания о дамах и кавалерах Ватто. Антураж, думал я, поможет мне. Взял ее за руку, подвинулся к ней, а она тихо прошептала:
- Пятьсот франков, мсье.
- С ума сошла? – изумился я.
Она задумчиво взглянула на меня и заметила:
- Взять меньше пятисот для меня равносильно самоубийству!
- Но почему? – воскликнул я.
- Об этом все узнают, поймут, что я демпингую, и сутенеры меня зарежут.
- Но Аннет! – возразил я, крепко держась за карман с бумажником; там было ровно пятьсот франков. – Я никому не скажу! Это будет нашей тайной! Может быть, все-таки четыреста? Ну хорошо, пускай четыреста пятьдесят!
Она помолчала, и вдруг порывисто обняла меня, сильно и нежно прижалась ко мне, и я на миг ощутил ее юную упругую грудь… Но потом она по-сестрински ласково поцеловала меня в лоб, встала, еще раз отрицательно покачала головой, повернулась и пошла по аллее, созданной гением Ленотра и Лебрена.
Я сидел, окаменев, и глядел ей вслед с тоской неизбытой мужской страсти; это чувство причудливо смешалось в моем сердце с печалью бедного студента, которого отвергла дочь богатого человека. В этой печали было много личного, друг мой.
Она скрылась за стрижеными деревцами.
Я встал, одернул пиджак и почувствовал, что бумажника нет».
(из письма Леона Бакста Сержу Дягилеву)
Драгунский

рассказ моего приятеля

ЛЕС

Лес, боже ты мой!
Наш лес! Чистый, просторный, небольшой, но бесконечный.
Небольшой потому, что с ближней стороны ограничен оврагом, над которым – заборы последнего ряда домов нашего поселка, а с дальней стороны – полем, где растет какой-то бестолковый овес; среди него посеяна вика, она перепутывает стебельки и колоски своими тонкими зелеными усиками.
Слева лес обрезан широкой просекой, на которой стоят столбы электролинии. За нею – уже другой лес, как бы не наш, хотя вход в него никому не заказан. Но мы туда почему-то не ходили, разве что специально за грибами. А гулять – нет.
Справа был большой серо-кружевной ельник, частый, только верхушки толстых елей зеленые, а внизу – путаница давно высохших, потерявших хвою веточек, как будто идешь сквозь старый, заношенный оренбургский платок; а дальше – еще правее, спуск к речке, узкой, мелкой, заросшей кувшинками, через которую перекинулись треснувшие от старости ветлы – а на том берегу уже другой, тоже чужой лес, с покинутыми деревянными пионерлагерями и каким-то странным поселочком, словно уснувшим в тридцатых годах – цветные низкие заборчики, георгины и золотые шары под окнами, на окнах кружевные ситцевые занавески и кружевные бризки, в палисадниках клумбы, обложенные кирпичом, там настурции, ноготки и бархатцы; ходят бабушки с седыми прическами, и бегают дети в просторных коротких штанишках на помочах… Почему-то даже мимо проходить было страшновато.
Но нам хватало нашего леса. Он был, хоть и мал, но бесконечен, потому что в нем была неисчислимая глубина тропинок, овражков, кочек, березовых рощиц, ручейков, поваленных стволов, полянок с земляникой, грибных местечек, зарослей орешника, соловьиных кустов над заросшим болотцем.
Там никогда не было страшно, даже ночью. Ночами – светлыми июньскими и черными августовскими – я гулял там. Мы жгли костерок с ребятами. Мы сидели и молчали с девочкой на бревне, и я осторожно клал ей руку на плечо. Мы купались в крохотной заводи маленького ручья.
А днем – выскочить из калитки, пробежать по хрустящей щебенчатой дороге, забежать за девочкой, юной, нежной, прекрасной, загорелой, в цветастом летнем платье, и, взявшись за руки, побежать в лес, через овраг и ручей, туда, где сияют подсвеченные солнцем березы. Долго бродить просто так, находя то гриб, то ягодку, а потом выйти к полю и смотреть, как далеко-далеко виднеются верхушки какого-то дальнего леса. Как это чудесно, как невыразимо прекрасно – в пятнадцать лет ходить со своей девочкой по лесу просто так, так просто гулять, понимаете?
Где мой лес?
Куда вы его девали?
Вместо леса за оврагом – высоченные заборы. Железные, глухие, с кирпичными столбами. За ними едва виднеются тяжелые безвкусные особняки, коттеджи или как их там.
Пинаю ногой первую попавшуюся калитку.
Раздается хриплый лай. Пинаю дверь еще раз. Собака лает еще громче, еще злее. Поправляю автомат на животе.
- Кто? – раздается голос.
- Хрен в пальто! – отвечаю и стреляю по калитке, по самому замку, из подствольного гранатомета.
Калитка распахивается. Охранник раскрывает рот, не зная, что сказать. Вот ему и пуля в его разинутый рот, умеющий только орать «вход запрещен». Собака убегает. Ей пулю вслед, в лопатку. Падает.
Захожу во двор. Какая гадость! Все в плитке. Стриженые газончики. Искусственный прудик с пошлыми валунами по бокам. Качели, шезлонги, даже бассейн с лесенкой и искусственно-бирюзовой водой.
Иду в дом. Дверь отворяю ногой. Хозяин, толстоватый немолодой мужик, сидит в кресле и ничего не понимает. Рядом на диване – хозяйка, фифа лет тридцати.
- Где мой лес? – спрашиваю я.
- Какой лес? – почти хором говорят они.
- Лес, чудесный лес, с ручейками и березками, с овражками и орешником, с земляникой и птичьим щебетом – что вы с ним сделали? – у меня дрожит голос, я готов заплакать. – Зачем вместо него вы устроили эту хамскую, мерзкую, бездарную дрянь? Эти камины, эти качели, эти бассейны и барбекю? – я даю очередь, не целясь, по идиотски дорогой хрустальной люстре, по мраморному камину с позолоченными часами, по бездарным картинам на стенах. – Молчите, свиньи? Ну вот вам! – я стреляю в хозяина.
Хозяйка падает на колени, пытается ползти ко мне по ковру, протягивая руки. Совсем дурочка, что ли? Она хочет меня умолить, разжалобить, выпросить пощады. А не фиг было мой лес поганить, красоточка синеглазенькая! Подыми личико. В глаза смотри. Не моргай. Оп! Получи в левый. А? Нравится? То-то.
Я свищу в два пальца.
За окнами рокочут бульдозеры. Своими тяжелыми стальными ножами-отвалами они уже сломали кирпичные столбы забора.
Я иду дальше.

Проходит полдня – и готово. Все коттеджи сломаны, хозяева застрелены и погребены под обломками кирпича и бетона. Бульдозеры в медленной слоновьей пляске кружатся на вершине этой невысокой горы, вминая ее в жидкий болотистый грунт. Вот и всё. Пустое пространство. Ни бугорка, ни воспоминания.
Приезжают грузовики. Рабочие вытаскивают дерн и деревья, кусты, пучки высокой и плотной лесной травы. К вечеру на этом месте снова шумит лес.
Я возвращаюсь домой.
Прохожу мимо дома девочки.

- Давай завтра утром пойдем в лес? – кричу я через забор.
- Давай! – весело отвечает она с крыльца.
Драгунский

версия

ГОСПОДИН ИЗ СТРАН НЕБЛИЗКИХ (ЧАСТЬ ВТОРАЯ)

Старик расплатился, они вышли.
Сели в машину. Шофер прокатил их по улицам, где стояли высокие бело-голубые или желто-розовые дома с украшениями в виде женских лиц с длинными волосами, которые свисали с шестого этажа по второй. Правда, красивый город. Старик что-то рассказывал про архитектора, который был отцом известного режиссера.
«А где эта ваша знаменитая Старая Рига?» - спросила она.
«Завтра», - сказал старик.
Они подъехали к большому дому. У подъезда стояли кипарисы в бочонках. Шофер вытащил из багажника ее чемодан. Старик понажимал кнопки на двери. Вошли в холл с мраморным полом и дубовыми перилами. В серебристом лифте поднялись на третий этаж. Старик достал ключи и объяснил, что один из замков – настоящий сейфовый, то есть отпирается только снаружи. Сгоряча поставил, пять лет назад. Надо будет переделать.
Квартира была недавно отремонтирована, мебель была современная, но – видны были поколения прочной богатой и, наверное, умной жизни. Много картин. Старые книги в новых шкафах. Дорогие ковры на темном паркете, торшеры, кресла, журнальные столики, тяжелые хрустальные пепельницы. Бронзовые статуэтки на каменных кубиках.
«Столовая, – объяснял старик. – По нынешней моде, вместе с кухней. Гостиная. Кабинет. Хозяйская спальня. А это гостевая спальня. Давайте сюда свой чемодан. А вот, извините, удобства. Вам сюда надо? Глядите, в прошлом году поставил – биде с пультом управления. Японская штучка. Выпьем кофе?»
«Да, - сказала она. – Надо, на минуточку. Выпьем, конечно».
Сидели в гостиной, за круглым столиком. Старик принес из кухни две чашки кофе – слышно было, как зудела кофемашина. Достал из шкафа коньяк, маленькие рюмки и коробку конфет. 
«Хорошо, - сказал он. – Насчет работы я понял. Ее у вас нет. Стажировка в какой-то пиар-конторе – это не работа, и вы это сами понимаете. А образование у вас какое? Профессия какая? Вообще – кто вы?»
«Никто, - сказала она. - Пока никто».
«Допустим, - сказал он строго и почти недовольно. – Ну, а кем вы хотите стать?»
Она посмотрела в сторону и вдруг сказала:
«Я могла бы стать хорошей женой».
«Вы хотите стать хорошей женой?» - старик чуть поднял брови.
«Да».
«Понятно, - сказал он. – Я верю. У вас получится».
Он замолчал и молчал минуты две.
Она почувствовала, что две струйки пота потекли с ее лба, по обе стороны носа и дальше вниз. Она встала:
«Простите. Я сейчас», - и вышла в коридор.
Старик вытащил из кармана пиджака большой бумажник, заглянул вовнутрь и положил его на столик, рядом с бутылкой коньяка.
«Ужасно, - вдруг пробормотал он, и ему самому не было понятно, что именно ужасно; и повторил с убеждением: – Это ужасно!»
Она вошла в ванную, умыла лицо. Посмотрела на себя в зеркало. Ей захотелось раздеться и вернуться в комнату голой. Лучше не совсем голой, а в одной футболке, и все. И босиком. Так гораздо соблазнительнее. Или наоборот, без футболки, но в джинсах. Или даже без джинсов, но с полотенцем на бедрах.
Соблазнительнее – для кого? Она понимала, что этот господин из стран неблизких – совсем старик, что у него, конечно же, давно не стоит, а если даже иногда чуть-чуть постаивает, то ей надо будет полчаса пыхтеть, чтоб он хоть на пять минут пришел в годность. Смешно и бестолково. Зачем?
Тем более что он ей совсем не нравился как мужчина. Даже не потому, что он старик. В школе, в девятом классе, она была влюблена в учителя истории, он был совсем седой и похож на старого индейского вождя – нос с горбинкой и гладко зачесанные назад длинные волосы. Если бы он ее тогда вдруг позвал, она бы к нему среди ночи по водосточной трубе полезла. Не в возрасте дело. Просто именно этот старик ей не нравился. Она совсем его не хотела. Наверное, он тоже ее не хотел, потому что – ни одного прикосновения, приближения, словесного намека, даже взгляда!
Но за эти четыре часа она страшно устала от неопределенности. Сначала ей было тревожно, потом интересно, а теперь стало мучительно.
Приключение должно закончиться – так, как оно должно закончиться. Так, как это определилось на небесах. Но какое дело небесам до красивой московской девочки, попавшей в богатую рижскую квартиру? О, нет! Небесам есть дело до всего.
Она задрала футболку до подбородка. Полюбовалась своими маленькими торчащими грудками – бюстгальтера на ней не было. Расстегнула пояс джинсов, стянула их вниз, так, чтобы завиднелся выбритый лобок со специально оставленной узенькой дорожкой темных подстриженных волос. Подвигала бедрами и замерла, глядя на себя в зеркало – и видя, и чувствуя, как у нее краснеют ее маленькие очень красивые уши. Смотрела и не могла решить, в каком виде ей выйти из ванной. Сердце билось медленно и глубоко. Ей даже показалось, что она по-настоящему захотела.
Старик меж тем сидел в гостиной в кресле и листал айфон.
Он открыл ленту новостей. Там было про нескончаемую войну на Ближнем востоке. Он пробежал несколько сообщений, как вдруг строчки вспыхнули перед ним стеклянным блеском, шея его напружилась, глаза выпучились очки слетели с носа... Он рванулся вперед, хотел глотнуть воздуха – и дико захрипел; нижняя челюсть его отпала, обнажив розовый пластик искусственных десен, из которых торчали сияющие белоснежные зубы, голова завалилась на плечо и замоталась, грудь рубашки выпятилась коробом - и все тело, извиваясь, задирая ковер каблуками, поползло на пол.
Она услышала стук и громкий стон.
Поддернула джинсы, опустила футболку и выбежала из ванной. Пробежала через коридор, сунулась в спальню, вбежала в гостиную.
Он лежал на полу, перед креслом, и уже головой перестал мотать. Сизое, уже мертвое лицо постепенно стыло, прерывистое дыхание слабело. Вот оно оборвалось, и по его лицу медленно потекла бледность, и черты его стали утончаться и светлеть.
Ей стало страшно.
Через много лет она вспоминала и рассказывала – не просто страшно, а первый раз в жизни физически страшно. Всем телом, руками и ногами, которые заныли и заломили, сердцем, которое закололо и зашлось, и животом - печенкой и кишками. Особенно кишками. Схватило и закрутило. Она испугалась, что обделается от страха, и побежала назад, в ванную комнату, на ходу снова расстегивая джинсы.
Уселась на теплый унитаз, вцепилась пальцами себе в колени и с наслаждением облегчилась. Это было, как оргазм. Это было лучше любого оргазма. Зубы ее коротко стиснулись и даже скрипнули, но дыхание тут же выровнялось, и сердце больше не болело. Ничего не болело. Во всем теле была усталая сладость.
Она встала, спустила воду, помыла унитаз ершиком и пересела на биде с пультом управления. Долго сидела, ловя попой теплую щекотную струю, делая ее то сильнее, то слабее, то горячее, то прохладнее, и старалась не думать о мертвом старике в соседней комнате.
О чем же она думала? О том, что вряд ли она когда-нибудь еще раз окажется в такой роскошной ванной? О том, что жизнь несправедлива ко всем – и к миллионам некрасивых женщин и небогатых мужчин, и к ней, совершенной красавице, и к богатому старику, который так глупо и некстати умер? А ведь она могла его хоть капельку приласкать напоследок: теперь, когда он валялся мертвый на ковре, она почувствовала к нему что-то вроде прощальной сочувственной нежности. Может быть, может быть – вспоминала она потом. Но о том, что надо бежать отсюда со всех ног – она почему-то не думала совсем.
На низкой скамеечке была стопка небольших полотенец. Она взяла одно, хорошенько вытерлась, бросила его в ивовую корзину, стоявшую рядом. Подтянула трусы, потом брюки. В последний раз оглядела ванную. Большая, метров десять, как целая комната, и с окном. Подошла к окну, сильно высунулась наружу.
Квартира была на третьем этаже. Внизу через узкий переулок было кафе, столики в саду, там люди пили пиво и ели чипсы. Ее увидели, кто-то помахал ей рукой. Она помахала рукой в ответ и поняла, что удрать через окно уже не получится. Да и высоко, ноги переломаешь.
Вдруг она услышала песенку Раймонда Паулса. Известная мелодия, но на латышском. Сначала тихо, потом громче, потом на весь дом.
Выскочила в коридор. В прихожей что-то мигало.
Ага! Это звонок. Светился экранчик видеодомофона. Хорошо было видно, что у подъезда стоит Борис. Она нажала клавишу с изображением колокольчика. Песенка замолчала. Потом – клавишу с изображением громкоговорителя.
«Ludzu?» - спросила она нарочно не своим голосом.
«Аркадий Павлович дома?» - вежливо спросил Борис.
«Labi!» - сказала она и нажала клавишу с изображением ключа.
Открыла дверь и ждала Бориса, заранее приготовив все слова. Что-то вроде «Сдал меня в аренду? Ну и говно же ты. Сколько получил? Не прикасайся ко мне!»
Но Борис воскликнул:
«Ты здесь! Я тебя нашел!» - и протянул к ней руки.
Он был одновременно рад и растерян, и это ее на полсекунды обезоружило. Но только на полсекунды. Она отступила на два шага и сказала:
«Сейчас ты мне будешь врать. Сочинять истории. Как ты ему починил айфон за две штуки евро, штуку в руки, штуку в долг. За пять минут, пока я ходила пописать. Не надо. Помолчи. Он умер. Только что. Надо вызывать скорую и полицию. Иди сюда, поможешь».
Борис вошел в комнату, присвистнул, потом перекрестился. Потом покосился на нее и насмешливо спросил:
«Отчего же он, бедненький, умер?»
«Дурак!» – крикнула она.
«Батюшки!» - сказал Борис, увидев бумажник, лежавший на столе.
«Не трогай!» - закричала она еще громче.
«Да мне копейки чужой не надо! – фыркнул Борис. – Я так только, полюбоваться чужим счастьем! - взял его в руки, раскрыл. – Бабла-то, бабла…»
Из бумажника выпал синий паспорт. Republic of Kenya. Значит, старик правду говорил, что он из дальних стран. Как это он выразился? Из стран неблизких. Она взяла паспорт. Его фамилия была Крейс.
В коридоре что-то громко щелкнуло.
«Аркадий Павлович!» – крупный и рослый парень со связкой ключей стоял в прихожей. В другой руке его был бювар. Он спрятал ключи в карман, расстегнул бювар и вытащил пачку бумаг, и вот тут наткнулся глазами на нее; она вышла ему навстречу.
«Приветствую! – сказал парень. – Вы помощница Аркадия Павловича? – он произнес слово “помощница”, сдерживая губы от усмешки. – Ага. А, вы, наверное, водитель? – обратился он к Борису, который тоже вышел в коридор. – Аркадий Павлович обещал тут подписать кое-какие бумаги. Скажите ему, что Андрис принес кое-что на подпись… Сами передадите? – он не услышал ответа и нахмурился. – Или все-таки пустите меня к нему?»
Шагнул вперед, отодвинув ее плечом, через открытую дверь увидел лежащего на полу старика. Обернулся. Поглядел на них. У нее в руках был синий паспорт, а у Бориса – бумажник.
«Ну, молодцы!» - закричал парень, метнулся к двери, выскочил наружу.
Дверь захлопнулась.
Она услышала, как ключи со щелканьем поворачиваются в замках.
«Всё», - сказала она и обняла Бориса.
«В смысле?» - не понял он и тоже обнял ее.
«Здесь дверь запирается только снаружи. Нас заперли. В окно не выпрыгнешь. Сейчас приедет полиция. Мы теперь навсегда вместе, - шептала она. – Нас посадят в разные камеры, но мы все равно теперь вместе. Нас оправдают, я верю. Мы никого не убивали. Нас выпустят, и мы будем вместе. Давай танцевать, пока они не приехали. Медленный танец, в обнимку. Я хочу быть твоей женой. Я буду хорошей женой, вот увидишь. Потому что ты мой единственный. И я тоже твоя единственная. Я люблю тебя».
Раздалась музыка. Это полиция звонила в дверь.
Они прижались друг к другу и стали медленно танцевать. Она положила голову ему на плечо, он обнимал ее за талию, и казалось, что все хорошо и прекрасно, светло и радостно, любовно и нежно, как будто бы не было остывающего мертвеца в соседней комнате за полуоткрытой дверью, как будто не было мертвецов в соседних домах и на кладбищах, мертвецов недавних и старых, и совсем истлевших, как будто не было ста миллиардов мертвецов, едва спрятанных под тонкой коркой почвы, окутавшей еле теплый шарик Земли, которая тяжко одолевала космический мрак, океан, вьюгу…

Драгунский

в порядке безудержной саморекламы

ГЛАВНОЕ - НЕ ЗАГОРДИТЬСЯ...

Критик Ольга Бугославская пишет:

"Во второй половине 2016 года увидел свет выдающийся, чтобы не сказать больше, роман Дениса Драгунского «Дело принципа».
Денис Драгунский не просто разворачивает и изучает некую историческую панораму и исследует процесс мифологизации истории. Автор настолько глубоко проникает в суть исторических законов и механизмов, что это знание позволяет ему передвигать на шахматной доске отдельные фигуры, менять их роли, складывать из слагаемых самые немыслимые, казалось бы, комбинации и приходить, тем не менее, к одному и тому же известному результату. Этот неизменный итог обеспечивает неизменное же устройство человеческого общества и самого человека. Подобно повести «Архитектор и монах», новый роман автора отчасти напоминает развернутое доказательство математической теоремы, в которой сумма квадратов катетов может иметь разное значение, но она в любом случае равна квадрату гипотенузы. Благополучное общество стоит на зыбкой основе иллюзий, шатких догм, фейков, подлогов, завуалированных и забытых преступлений и псевдоподвигов. Однако, как проницательно заметила Агата Кристи, у старых грехов длинные тени. Ответный удар может быть даже не прямым, он может пройти по касательной, но этого будет достаточно, чтобы здание обвалилось. На его месте, как можно предположить, будет возведено нечто новое. Однако и у следующего сооружения будет такое же зыбкое основание из подлогов и фальсификаций, а значит, и оно когда-нибудь с грохотом рухнет. И смотреть на это можно либо просто со страхом, либо со страхом, который слегка завуалирован злой иронией.
Автор включает читателя в мастерски выстроенную игру с историческим и литературным мифом, в процессе которой сплетается увлекательная цепочка по переработке факта в легенду. Переработке первичной, вторичной… Здесь читатель найдет множество упражнений на эту тему. По богатству включенных в него литературных сюжетов, от библейских сказаний до «Семнадцати мгновений весны», «Дело принципа» может соперничать с персидской поэмой «Шахнаме» и итальянским романом «Имя розы».
Кроме того, произведение Дениса Драгунского безупречно стилистически. Даже если читать эти 700 страниц медленно, вооружившись большим увеличительным стеклом, все равно не обнаружишь ни единого сбоя или фальшивого призвука. Так какой-нибудь огромный готический собор поражает ювелирной отделкой каждой детали своего интерьера.
Математическая точность и убедительность, художественное совершенство и выверенная интеллектуальная игра говорят, увы, об одном: люди неизлечимы. Мы можем продолжать наш «праздник» и делать вид, что нам весело, но беда в том, что Аннушка уже разлила подсолнечное масло, а трамвай уже подъезжает к нашей остановке".

"Знамя", 2017, № 1, с. 192
Liberte

верю - не верю

МАРИЯ ИВАНОВНА

У Ивана Петровича сын уехал во Францию лет десять тому назад, вести о себе подавал все реже и реже, а потом, кажется, перебрался в Америку и вовсе пропал. Жена у Ивана Петровича тоже умерла, еще раньше. Так что Иван Петрович жил совершенно один в своем слишком большом доме в поселке «Петрова Роща».
Но однажды в его дверь постучалась – да, именно постучалась, в прямом смысле слова, потому что звонок не работал, и замок на калитке сломался – постучалась девушка в клеенчатой курточке и короткой юбке. У нее были некрасивые незагорелые ноги.
- Вам кого? - спросил Иван Петрович, не пуская девушку вовнутрь.
- Я дочка Наташи, Натальи Сергеевны, - сказала девушка. – Меня Маша зовут.
- Охотно верю, – сказал Иван Петрович. – А дальше что?
А дальше девушка рассказала ему, вернее, напомнила, что Наташа, ее мама, давным-давно убирала у него на даче, вот здесь, в этом доме. И не только убирала, извините за выражение. В общем, сами понимаете. А потом убежала, скрылась, родила дочку, то есть ее, Машу. Жила, еле выволакивая жизнь, и вот умерла, оставив дочь без куска хлеба в прямом смысле слова.
Иван Петрович осмотрел Машу с ног до головы и обратно.
Поверил ей.
Позвал домработницу, велел дать Маше кусок хлеба. Домработница не поняла. Он сказал: «Шучу, шучу!». Машу накормили ужином и устроили на ночлег.

Маша стала жить у Ивана Петровича. Она приоделась и похорошела, и даже ноги у нее стали красивого смуглого цвета и почти что стройные. Иван Петрович стал брать ее в гости, на разные премьеры и приемы, и говорил друзьям и приятелям: «Знакомьтесь! Это моя ошибка молодости».
Маша сначала ежилась от таких слов. Потом привыкла, научилась улыбаться и даже болтать с соседями по высокому столику на фуршете – так, ни о чем, легко и мимоходом. Прижилась в доме. Починила звонок, сделала на калитке цифровой замок с домофоном. Стала покрикивать на домработницу и шофера. Требовала, чтоб ее называли Марией Ивановной.
Домработница и шофер подстроили так, что у Маши на глазах Ивана Петровича из сумочки выпала миниатюра XVIII века, портрет князя Радзивилла, в рамке из настоящего золота – Иван Петрович был, помимо прочего, коллекционер – то есть подстроили, чтобы Маша оказалась воровкой. Но Иван Петрович в это не поверил, а домработницу и шофера выгнал. И совершенно зря, потому что остался наедине со своей ошибкой молодости, безо всякой защиты и даже без свидетелей в свою пользу.

Но когда он внезапно умер неизвестно от чего, из Америки свалился его сын с командой юристов и живо оспорил завещание, дом и коллекцию продал, а Маше велел катиться на все четыре стороны.
Маша его поцеловала, обхватила левой рукой за шею, а правой попробовала залезть к нему в брюки, но он отпихнул ее и сказал:
- Не, не, ты что. Неудобно. Сестра всё-таки.
Маша стала объяснять, что она всё наврала, что она никакая не дочь Ивана Петровича, а просто всё придумала от нужды и горя, но он не поверил.
- Сказано, катись! – повторил.
Она горько заплакала, и он дал ей на прощание двадцать тысяч долларов наличными. Ну, хоть что-то. Она даже сказала «спасибо». Он подвез ее до станции электрички.

Потом в самолете он вдруг подумал – а интересно, эта тварь на самом деле моя единокровная сестра? Но через полминуты эти мысли навсегда испарились из его головы, вместе с клочками памяти об отце, матери и старом доме в Петровой Роще.
Драгунский

сон на 15 сентября 2014 года

О ГОРДОСТИ И ЛЖИ, ДУШЕПОЛЕЗНАЯ ПОВЕСТЬ

Мне приснилось, что я поступил в монастырь. Но, так как я уже стар, и душа моя изъедена грехом гордости – сказал мне настоятель – то мне назначается особое послушание. Меня посылают работать уборщиком в гостиницу. Суть в том, что меня, человека довольно известного, вполне могут узнать отдельные постояльцы. Мне надлежит смиренно вынести их вопросы и, может быть, злые насмешки или обидную жалость.
- Отвечать следует: «На всё воля Божья», - сказал настоятель.
- А можно сказать, что я теперь в монастыре, и таково мое послушание?
Настоятель подумал, покрутил пальцами четки и сказал:
- Ладно. Можно.

Вот я останавливаю тележку перед номером. Беру ведро, швабру и корзинку разных бутылок, щеток, губок и прочих уборочных принадлежностей. Отпираю дверь, вхожу в номер.
Это обычный номер с большой двойной кроватью. Сбоку – дверь в санузел.
На помятой кровати сидит женщина. Довольно молодая – самое большее тридцати лет – и вполне красивая, стандартной блондинистой красотой. Длинные ноги, ухоженные ногти, скромные часики, аккуратная стрижка.
- Извините, - говорю я, делая шаг назад.
- Что вы, что вы, - поспешно говорит она. – Это я пришла чуть раньше. Мне сказали, что номер еще не готов, я думала, что у вас чек-ин в два часа, как везде, а оказалось – в три! Но я не хочу торчать целый час в холле или в баре… Так что давайте, давайте.
- Позвольте перестелить постель, - говорю я.
- Сначала туалет! – говорит она. – Там грязно.
Мне кажется, что я где-то ее видел. Но нет, мне только кажется. Я выбрасываю эту мысль из головы.
В туалете очень грязно. Хлопья засохшей грязной мыльной пены на раковине. На полу нассано, унитаз в потеках, за унитазом клочья волос и бумажки сами понимаете с какими следами. Я, смиряя отвращение, зная, что это работа над своей душой, начинаю уборку. «Господи, - повторяю я, - милостив буди мне грешному, милостив буди мне грешному», и так много раз…

Вдруг слышу мужской голос:
- Здесь кто-то есть?
- Убираются, - говорит женщина. О, это плебейское «убираться» вместо «делать уборку»! Но я смиряю гордыню и повторяю «Господи, милостив буди мне грешному…»
- Вот черти, - говорит мужчина, распахивает дверь туалета и этак небрежно, барственно: - Девушка, нельзя ли слегка поторопиться…
Я, стоя на коленях около унитаза, оборачиваюсь.
Он глотает язык. Он на самом деле издает какой-то булькающий звук. Потому что я – не девушка, а почти совсем лысый старик. Я тоже чуть не икаю. Потому что он – мой старинный приятель.
А эта женщина – жена его сына. Я с ней знаком, но мельком.

- Привет, - говорит он. – Понимаешь, нам предстоит очень сложный и долгий разговор. Семейные финансово-имущественные проблемы, понимаешь? Поэтому мы с Дашей решили здесь, так сказать, в тишине и покое, все разобрать. Посмотреть бумаги… Ты понимаешь?
Он показывает на портфель, который стоит на кресле.
- Да, да, конечно, - смиренно говорю я, встаю, подбираю свои веники и ершики, прохожу мимо него в комнату, подхожу к кровати, стаскиваю одеяло, простыню, наволочку.
- Ты что? – спрашивает он.
- Постель перестелить, - говорю я.
- С ума сошел? – вдруг орет он. – Ты что, мне не веришь?
- Положено, - говорю я.
- Что с тобой? – он продолжает орать. – Ты почему в лакеи записался?
- На всё воля Божья, - говорю я, как велел настоятель.
- Лучше бы ты у меня попросил денег! – кричит он. – Если совсем уж денег нет! Я бы тебе дал! А ты нанялся за мной следить!
- Че-го? – теперь я ору в ответ. – Ты в своем уме? Ты кем себя считаешь? Да ведь он, – я обращаюсь к Даше, которая стоит, отвернувшись к окну, и по спине ее видно, что она душу черту бы продала, только бы не было этой позорной сцены, – да ведь он очень средний бизнесмен. Небольшой такой бизнючок! И чтобы я – вы знаете, кто я?! – стал за деньги за ним следить? Даша! Он просто псих! У него бред величия!
- Ладно, - вдруг соглашается он. – Но тогда скажи, что ты здесь делаешь?
- Я поступил в монастырь, - объясняю я. – Но душа моя изъедена грехом гордости, и мне назначено такое послушание. Меня могут узнать постояльцы. Мне надлежит смиренно вынести их вопросы, насмешки или обидную жалость.
- Врешь! – говорит он. – Даша, ты ему веришь? Ты ведь знаешь, кто он? Ты веришь, что этот богемный понтярщик может уйти в монастырь?
- И ты врешь, - отвечаю я. – Даша, откройте портфель вашего свекра и покажите эти семейные финансовые бумаги. Завещания, дарственные, выписки со счетов. Хотя бы издали.
Даша безвольно поворачивается и идет к портфелю.
- Стоп! – говорит мой приятель. – Не надо. Я тебе верю.
- Честно?
- Честно, честно, - он прижимает руку к сердцу. – А ты мне?
- И я тебе верю, - вздыхаю я. – Спаси Христос.
- Ну, мы с Дашей пойдем, - говорит он.
- Погодите, - говорю я. – Помогите перестелить постель. И зачем уходить, вы же собрались поговорить о делах, и я вам верю. Я сейчас уйду.
- Вы врёте! – вдруг в слезах кричит Даша. – Вы все всё врёте!

Она убегает.
Мой приятель открывает портфель, достает бутылку очень хорошего вина и начинает перочинным ножиком расковыривать пробку, приговаривая: «его же и монаси приемлют».
Драгунский

отдохнуть в конце августа

ВАРШАВСКОЕ ШОССЕ

- Стасик, я тебя увольняю, - сказала Маргарита Романовна, вдруг перейдя на «ты».
Он как стоял у ее кровати, так и сел на табуретку, и только и нашелся, что глупо спросить:
- За что?

Маргарита Романовна была пожилым человеком, за которым ухаживал Стасик в качестве сиделки, ну и еще мелкие медицинские дела типа уколов.
Стасик, когда нанимался, не знал, что это будет женщина. Он просто позвонил по объявлению: «уход за пожилым человеком».
Стасик учился в медицинском институте, но был очень брезглив, и ему иногда казалось, что он вообще неправильно выбрал профессию. Не любил дряблое, изрезанное плохо заживающими ранами, расцвеченное синяками от уколов, истыканное катетерами, усеянное сыпью и перекрученное распухшими венами, а то и пахнущее потом или гноем тело. Больному человеку очень сочувствовал и стремился помочь, а больное человеческое тело терпеть не мог. Сглатывал тошноту.
Так вот же! Пусть это будет суровое самовоспитание – наняться сиделкой к лежачему больному. Поскольку он уже проучился четыре года из шести, бросать смысла не было, а становиться не врачом, а медиком-биологом или что-то в этом роде – тоже не хотелось: деньги совсем не те.
А деньги, кстати, были нужны. Не только в будущем, но и прямо сейчас: съездить на десять дней в Италию. С девушкой.
Поэтому он позвонил по объявлению.

Большая квартира в роскошном районе – на Остоженке. Правда, дом совсем старый. Но хороший ремонт. Видно, люди не бедные, и плату предложили серьезную. Было лето, поэтому Стасик нанялся на полтора месяца – с первого июля по пятнадцатое августа. Им – то есть внукам Маргариты Романовны – это и было нужно, потому что их постоянная сиделка попросилась в отпуск.
Маргарите Романовне было без двух лет девяносто. Сухонькая легонькая старушка. Лежала на спине. Мурлыкала песенки. Или спала. Ходила в туалет сама – но ее надо было поднять и донести до унитаза. А потом пересадить на биде и наладить воду. Потом подать полотенце, и отнести назад. Иногда просила почитать вслух – что-нибудь, хоть газету. Но тут же засыпала. Стасик проводил у нее шесть дней, кроме воскресенья.

И вдруг на четвертую неделю: «Я тебя увольняю!»
Стасик понимал, что не она его нанимала, не ей и увольнять. Но он понимал также, что вряд ли ее внуки будут держать его против ее желания. Но и терять восемнадцать тысяч в неделю тоже не хотелось.
Поэтому он переспросил:
- Маргарита Романовна, а почему? Что вас не устраивает? Я исправлюсь.
- Мне неловко, что ты сажаешь меня на горшок, - сказала она.
- Ну, что вы, Маргарита Романовна! – улыбнулся он. – Ведь же три недели было всё нормально?
- Зови меня на «ты», - сказала она. – Просто Малгоша.
- А? – спросил он.
- Я все время вспоминала, откуда я тебя знаю, – сказала она. – Мы встретились в сорок первом, в начале лета. Мне было пятнадцать. Станиславу – восемнадцать. Он был как ты. Или ты как он. Я вспомнила сейчас. У него был велосипед.
- У меня тоже есть велосипед, - сказал Стасик.
- У него был велосипед «Опель», - продолжала Маргарита Романовна. – Он посадил меня на раму. Мы переехали Каменный мост. Меня зовут Малгожата Мазовецкая. Станислав был тоже поляк, по отцу. Мы выехали на Варшавское шоссе. Не то, чтобы вслух сказать! Подумать было страшно, что нам хочется в Варшаву. Мы вернулись обратно. Все равно Варшава уже была под немцами. Потом он ушел на войну. Поэтому я тебя увольняю.
- Завтра суббота, - сказал Стасик. – Последний день недели я могу отработать?
Но Маргарита Романовна задремала и не ответила.

Назавтра Стасик зашел к ней в комнату, не снимая кроссовок.
- Малгоша, - сказал он. – Ну-ка, встали.
Он поднял ее на руки, вынес из квартиры. Вызвал лифт.
У подъезда стоял велосипед.
Стасик усадил ее на раму, взобрался сам. Оттолкнулся, поехали. Выехали из переулка, спустились к Волхонке, чтоб ехать к Каменному мосту.
- Что это там строят? – спросила Маргарита Романовна, поглядев направо.
- Малгоша, ты что, это же Дворец Советов! – ответил Стасик.
Они съехали с моста, въехали на Полянку, дальше Люсиновская и Варшавское шоссе, и больше их никто никогда не видел.
Ни внуки Маргариты Романовны, ни родители Стасика.
Ни даже девушка по имени Алиса, с которой Стасик собирался в конце августа съездить в Италию.
Драгунский

the beginning of an affair. Не пробуждай воспоминаний

ШЕФ ИСКРЕННЕ ОГОРЧЕН

Наутро Николай Петрович пришел в свой офис.
На диване в приемной сидел коренастый, рыжеватый и конопатый человек.
- К вам, - сказала секретарша Николаю Петровичу.
Он сразу понял, что этот тип – из Wilson, Wilson and Williamson.
- Эрих Лински, - сказал посетитель, протянув карточку.
- Пойдемте ко мне в кабинет, - обреченно сказал Николай Петрович.

- Но я не понимаю, - говорил Лински, обнимая свой большой портфель, - почему вы так упорно отказываетесь?
- Хорошо, - сказал Николай Петрович. – Дело в том, дорогой Эрих, простите, что я так запросто…
- О, пожалуйста, дорогой Николай! – заулыбался тот.
- Дело в том, что я на самом деле не Кошкин. Я – Катц.
Лински засмеялся. Потом замолчал.
- Именно Ка-т-ц, а не Кац, - объяснил Николай Петрович. - Мои предки приехали в Россию при Александре Первом. Обрусели. Немецкого осталось только фамилия и магазинчик «Генрих Катц и сыновья». А в четырнадцатом году были очень сильные антигерманские настроения. Роберт Генрихович Катц стал Романом Григорьевичем Кошкиным. Мой прапрадедушка. О чем в метрических книгах сделана надлежащая запись.
- У вас есть эта запись? - спросил Лински.
Николай Петрович отпер сейф, достал папку. Протянул Линскому ксерокопию старинного документа.
- Прекрасно, Николай! – сказал Лински. – Михаэль Кошкин-Катц – ваш троюродный дедушка, - он достал бумагу с родословным древом. – Вот: сын Алексея Ивановича, сына Ивана Григорьевича, брата вашего прапрадеда.
- Но я о нем ничего не слышал.
- Это ясно. После войны он выполнял деликатные поручения. Молодой офицер. Ездил в Германию и Австрию. В пятьдесят третьем году ушел в американскую зону.
- Ну, и что это за наследство? – сдался Николай Петрович.
- Не знаю, - сказал Лински. – Оно здесь.
Он вытащил из портфеля кожаный футляр, как для ноутбука, а оттуда – плоскую серую коробку.
- Это маленький сейф, - сказал он, - Тут цифровой замок. Я не знаю шифр. Подпишите бумаги и забирайте.

Николай Петрович позвонил Васе Малинину – тому, который разыскал могилу Леночки. Вася приехал к нему домой.
- Интересно, что там лежит? – нервно спросил Николай Петрович.
- Прадедушкины письма. Два старых фото. Сушеный цветок, - сказал Вася, перебирая колесики цифрового замка.
- Фу, как скучно! А вдруг золотые облигации банка «Лионский Кредит»?
- Ага! – засмеялся Вася. – Или масонский фартук, дающий власть над тайной сетью лож… Хоп! Кажется, есть!
Сейф открылся, как книжка.
Внутри лежала толстая тетрадь.
«Журнал перегов. пред. СНК и рейхсканцл. Герм.» - было написано на обложке.
- Ни фига себе! – Николай Петрович схватил ее, раскрыл.
Там были наклеены телеграфные ленты.
- Шеф говорит, что искренне огорчен, но вынужден, – прочел он.

- Закрой и положи на стол! – раздался от двери жестяной голос.
Драгунский

the beginning of an affair. И никто не узнает

КОШКИН ДОМ

К удивлению Вики, Николай Петрович, приехав наутро в офис, не спросил про это письмо. Она сама ему напомнила.
- Ах, да, - сказал он. – Давайте сюда. Пишите, диктую:
«Поскольку, согласно общепринятым принципам наследственного права, бремя доказывания родства с наследодателем лежит на претендентах на наследство, причем господин Кошкин Н.П., будучи убежден в отсутствии родственных связей между ним и означенным Михаэлем Кошкиным, не будет предпринимать подразумеваемых действий, упомянутый вопрос прошу считать закрытым. Помощница Кошкина Н.П., магистр права Виктория Беляк».
А письмо он бросил в нижний ящик стола.

После обеда пришел Вася Малинин.
Вася был ветеран ГРУ, ему было сильно за шестьдесят, однако он требовал, чтоб именно так – Вася и на «ты». Поговорили.
- Хочу взглянуть на могилу Леночки, - сказал Николай Петрович. – Сделаешь?
- Вычислить по симкам, - сказал Вася, - поставить наружку, дождаться Пасхи? Дороговато. А симки у них, небось, анонимные. Ну-ка, где мой ноут… диктуй… ну вот! Я же говорил. Давай второй номер. Ох ты! А эта звонила из ресторана «Суп, второе и компот». Все разы с этого номера?
- Она только один раз звонила на мобильник, - сказал Николай Петрович.
- Откуда у нее твой номер?
- Она все время звонила в офис. Но перед встречей я продиктовал.
- С тобой только в разведку бегать, - вздохнул Вася.
- Дорого? А сколько? – спросил Николай Петрович.
- У тебя не хватит. Искать в Москве двух теток по приметам! Но ты не кисни. Поищем по кладбищам. По уборщикам. Богатые? Значит, платят за уход.
Через неделю Вася Малинин объявился.
- Вы будете смеяться, - сказал он, - но ваша сиротка лежит на Ваганьковском.

Могила была просто прелестная.
Кованая решетка. Ухоженный газон. Светлый мраморный памятник. Барельеф. Профиль красивый, но немного условный. Только одно слово: «Елене».
Николай Петрович попробовал открыть калитку, пошевелил замок. Дужка отскочила. Он зашел вовнутрь, присел на скамейку. Кладбищенский покой овеял его. Солнце светило сквозь листья. Свистели птицы. Не верилось, что рядом Третье кольцо.
Он огляделся и вздрогнул.
Рядом был большой участок. Несколько памятников. «Статскiй Совѣтникъ Инженер Макарiй Павловичъ Кошкинъ и супруга его Аделина Ивановна Кошкина-Витманъ». На соседнем: «академик Николай Макарович Кошкин». Рядом: «Александра Семеновна Кошкина». И еще «Кошкины Дмитрий Николаевич и Наталья Максимовна».

Николай Петрович достал мобильник и позвонил.
- Здравствуйте, Люба! Это Николай Петрович, мы недавно чай пили…
- Простите? – недоуменный юный голос.
- Я, как бы сказать, ну, мы с Екатериной Дмитриевной…
- А вы какой номер набираете? – удивилась девушка в трубке
- Люба, - сказал Николай Петрович. – Жду тебя на Леночкиной могиле.
- А когда? – без паузы спросила она.
- Я сказал «жду». Значит, сейчас.