Category: город

Category was added automatically. Read all entries about "город".

Драгунский

Денис Драгунский. Как они нас любят!

Как сильно они нас любят!

Один человек сильно разочаровался в своем друге. Решил, что это не друг вовсе, а настоящий негодяй и последняя сволочь. И что с ним надо окончательно порвать. Не общаться и не встречаться. Никогда! Ни разу! Поэтому он сначала долго звонил ему домой, потом на работу, выяснил, что он в командировке довольно далеко и надолго, и поэтому он взял билет на самолет, а потом долго искал гостиницу, где он остановился, потом часов шесть ждал его у дверей номера, а когда тот появился – сухо произнес: «Ты сволочь и негодяй! Понял?»
И гордо вышел прочь.
Что сие означает?
Сие означает, что данный персонаж просто жить не мог без своего друга. Был к нему ужасно привязан.
Хотя, казалось бы: не хочешь общаться – не общайся. Сам не звони, а на звонки отвечай торопливо и сухо. Но нет! Обожаемый объект не отпускает. Хочется все время быть рядом, все время обозначать свое небезразличие.
Такое бывает и в политике.
Взять, например, партию «Союз Правых Сил».
Вряд ли кого-нибудь еще так поливают. Особенно усердствуют в поливе именно те, кто считает себя людьми образованными, социально успешными, демократически настроенными, что особенно важно. Свободолюбцами и искателями истины.
Ну, казалось бы – есть какая-то там партия. Были какие-то мальчики в штанишках. Когда-то, где-то, как-то отметились на пегом политическом горизонте России. Какие-то там реформы. Реформишки. Реформулечки. Ерунда, одним словом. Проехали.
Но нет. Куда там. Ехать еще долго. Конца не видно.
Кто разрушил великую державу? СПС. Кто виноват, что мужики пьют, а бабы не рожают? Кто сдуру попер в Госдуму? СПС. Кто опять осрамился, облажался, спотыкнулся, сглупил, сморозил, сбрендил, шмякнулся, так что брызги в стороны летят? СПС. У кого нет никаких шансов ни на что? У СПС.
И вот так -7х24.
Любят. Жить не могут без.

Драгунский

письмо в редакцию

ОБМЕН. НО СОВСЕМ НЕ ПО ТРИФОНОВУ

Дорогая редакция!
Мы с моим мужчиной уже много лет состоим в «гостевом браке».
У нас у каждого есть хорошая отдельная жилплощадь, в хороших районах.
Я живу на Второй Фрунзенской улице, а он – на Кутузовском проспекте, в самом начале.

Мы встречаемся то у него, то у меня.
Но вот идут годы, ему уже 73 года, а мне 69, и нам бывает трудновато встречаться чисто территориально. Встал вопрос, как бы нам оказаться поближе друг к другу. Мы начали думать насчет съезда. Я подобрала ему квартиру буквально через дорогу от себя, в переулке Хользунова, у метро «Фрунзенская», и предложила ему поменяться туда. В смысле, продать свою квартиру и купить ту, которую я ему нашла.

А он в ответ сказал, что не хочет уезжать с Кутузовского, и что он подобрал мне квартиру на набережной Тараса Шевченко, вообще рядом со своей.
Но я боюсь, что там будет шумновато (так-то у меня все окна во двор) – и вообще мне в мои годы не хочется менять обжитого места. Я ему это объясняю, а он – ни в какую, и выставляет точно такие же аргументы. Да еще говорит, что он старше, и что я должна это учесть. Ну и подумаешь! Четыре года – не такая уж разница.
Мы даже начали ссориться, впервые за двадцать два года прекрасных отношений! Как обидно – дети выросли, внуки тоже, и мы могли бы пожить друг для друга в близком соседстве. А он уперся. Ну что ему этот Кутузовский! Как ему объяснить, что наш район не хуже, у нас есть прекрасные парки – и рядом клиники Сеченовского медицинского института! Это ведь тоже важно!
Обидно будет, если мы расстанемся из-за такой ерунды.
Что нам делать?

Драгунский

из подслушанного в метро

ЧТО КУПИТЬ?

Девушка рассказывает подруге:
- Он звонит, что вот, типа сижу дома, скучно, никакого настроения, давай приезжай вечером, время проведем…
- А ты? - спрашивает подруга.
- А я что? Ну, раз зовет, чего ж нет? Я спрашиваю типа чего купить. Все-таки в гости еду, да? А он сразу внаглую: «Купи пачку презиков, гель для секса без запаха, и еще эту, ну, извиняюсь, виагру. Пятьдесят мэгэ доза. Две таблетки. Я тебе деньги отдам сразу, честно. А то на улицу вылазить неохота».
- Ну дает! - говорит подруга.
- Я ему тоже: «Ну ты типа даешь!» А он: «Ну ты по ходу сама спросила, чего тебе, трудно?»
- Погоди! - перебивает подруга. - А ты с ним уже...
- Да нет! В том-то и дело! Но думаю - так, значит, так. Я тоже наглая, если надо. Купила все, что просил. Еще сухого две бутылки. Оделась как надо. Ну, раз такое дело. Прихожу. Он сразу: «Давай!»
- Что давай? Прямо сразу? - вздрагивает подруга.
- Давай, говорит, что принесла. Чек есть? Ага. Держи бабки. И орет куда-то в кухню: «Сергей Петрович! Купила! Порядок!» Выходит, значит, мужик такой пожилой, за пятьдесят, лысый, жирный, в костюме. Он ему, значит, пакет передает, а мне объясняет: «Это, знакомься, дядя Сережа, материн брат, он сейчас в Питер в командировку едет, на двое суток. Сейчас он уедет, а мы с тобой тут посидим, время проведем…»
- А дальше? - подруга совсем сбита с толку.
- А что дальше? Посидели, время провели. Выпили.
- И?
- Не-а.
Драгунский

этнография и антропология

О ТАК НАЗЫВАЕМЫХ «ПРИСТРОЙКАХ СВЕРХУ»

Моя знакомая рассказывала:
«Была у меня приятельница, и одновременно как бы отчасти работодательница, которая все время опаздывала. Один раз так было, что мы с ней должны были встречаться чуть ли не три раза в неделю, на станции метро, я ей отдавала перепечатанные листы, ибо она была редактор, а я - машинистка. И вот на эти встречи она всегда опаздывала. На пять или десять минут. Иногда на четверть часа. Я ее ждала на скамье в центре зала. Она всегда извинялась, объясняла, что случилось. То кто-то важный вдруг позвонил, то соседка снизу пришла и заявила, что к ней в кухню вода капает, и вот всякий раз уважительная причина.
Но потом мне надоело. Вернее, я удивилась: ну она же едет на метро, и всякий раз к двенадцати часам дня. Ну неужели трудно рассчитать? В общем, начала злиться. А потом решила: дай-ка я опоздаю, и не на десять минут, а как следует - на полчаса или даже минут на сорок!
Нарочно вышла из дому на полчаса позже. Да еще медленно так шла к метро, ворон считала. Приезжаю. Времени без восемнадцати час, то есть я опоздала на сорок две минуты. Конечно, никого нет. Наверное, - думаю, - она меня ждала и ушла. Я буквально на минуту присела на скамью, переложить что-то в сумке. И вдруг вижу: она бежит ко мне! На ходу руку к груди прижимает.
- Прости, Валюшенька, - частит, извиняясь, - Прости, солнышко, ты меня уж целый час ждешь, а у меня Мишка (это сын) в школу убежал и мои ключи с собой взял, так что я выйти не могла. Звонила в школу, чтоб его учительница отпустила, то есть послала домой срочно с ключами...
Тут я всё поняла. Она пришла, как всегда, с опозданием на десять минут, меня не увидела, и целых полчаса то ли за колонной пряталась, то ли на поезде каталась туда-сюда. Обалдеть!
Как я это поняла? Да очень просто: она позавчера мне говорила, что опоздала потому, что Мишку, сына, провожала на соревнования куда-то то ли в Ярославль, то ли во Владимир, на три дня. Да и вообще был конец июня, какая школа в седьмом классе?
Я так громко засмеялась, что она, кажется, даже обиделась. Но я сказала, что вспомнила анекдот. Жутко смешной, но ужасно неприличный. Вслух сказать не могу. А если описательно, с купюрами - то будет не смешно».
***
Опаздывать вроде бы ненадолго, но постоянно - это еще не всё. В арсенале мелкого, но эффективного доминирования есть еще милые инструменты.
***
В эпоху до мобильных телефонов был такой фокус. Вы идете в гости к своей знакомой. Даете кому-то телефон этой знакомой. С такой инструкцией: позвонить и сказать следующий текст: «Здравствуйте, Валентина Ивановна, ради бога извините, это Татьяна Алферова говорит, ваш телефон мне дала Наталья Зябликова, она должна у вас быть, мне надо ей срочно передать одну очень важную информацию! Можно ее к телефону?» Ваша знакомая понимает, что вас просто на части рвут! Тем более что вы к ней опаздываете на полчаса-час... Ворвавшись, вы прижимаете руку к сердцу и сочиняете что-то очень веское и уважительное. Типа: «прости, надо было срочно заехать к такому-то, обговорить одно дельце». А знакомая вам: «да, и тебя тут уже некая Алферова разыскивает». Вы: «О, боже. Ума не приложу, что ей надо. Где у тебя телефон?» (напоминаю, что речь идет – вернее, шла! – о стационарном квартирном телефоне). Набираете номер. Там никто не подходит. «Черт, - говорите вы, - ее нет на месте...» Потом она вам все-таки дозванивается, в квартиру вашей знакомой. Вы слушаете ее, мрачно кивая. Потом говорите: «Прости, мне надо бежать. Не спрашивай. Кофе выпью, если нальешь. Вот такая жизнь..
И уходите, деловая и загадочная, важная такая персона.
***
В эпоху мобильных повысить свою значительность помогает – отвечать на звонок с мрачным видом, долго слушая и отрывисто говоря «да... да... ясно... ну что же, обещать не могу, но приложу все усилия». На второй звонок: «прости, совсем не могу говорить, я на встрече» - и при этом с любящим видом кивнуть тем, кто за столом: мол, вы для меня важнее! Польстить им таким манером. На третий звонок: «ой, ну не дергайся ты! это не вопрос. сделаем. сделаем, сколько раз повторять!». На четвертый звонок: как бы прикусить губу, назвать собеседника по имени-отчеству, сделать лицом нечто среднее между волнением, почтением к тому, кто звонит и извинениями перед теми, кто за столом, и быстро выйти в коридор, поговорить, вернуться и сказать: «фу, все в порядке. извините. да, мы тут о чем-то говорили интересном…»
***
Приходить в компанию нужно, разумеется, последним (последней), и не присаживаться на свободное место, а обойти весь стол, со всеми поздороваться, каждому улыбнуться, для каждого найти приятное слово. Поздний гость – важный гость!
А уходить - одним (одной) из первых. Уходить нужно громко - не в смысле скандала, а рассказав что-то, что заинтересует всю компанию, заставит смеяться, изумляться, задавать вопросы; а вот после этого сказать: «Ну, пока. Мне еще надо забежать к Мастерписовым». Или уж уходить совсем незаметно, даже для хозяев. Улучить момент, когда хозяйка будет на кухне, а хозяин увлечется беседой - и бегом. Но хозяевам надо назавтра позвонить и извиниться за «побег», добавив, что был важный звонок, и дело не терпело ни минуты отлагательства.
***
Впрочем, это я уже совсем элементарные вещи говорю. Это все знают!
Драгунский

слеп этот мир; немногие в нём видят ясно

ДХАММАПАДА

Приятель дал мне почитать «Дхаммападу» в академическом издании 1960 года - были такие книжки в черных переплетах, серия называлась «Памятники литературы народов Востока.

Прочитал. Несу отдавать. Договорились внутри метро «Белорусская-радиальная», у первого вагона к центру. В восемь вечера. Ну, без четверти восемь схватил книгу, «Дхаммападу» эту самую, и помчался к метро. Дворами пошел – я тогда жил на Скаковой улице, десять-пятнадцать минут до метро. Был примерно 1976 год.

Примчался, сую руку в карман - и вижу, что надел не ту куртку. Карманы пустые. Батюшки! И назад бежать поздно. А пятачка нет. Все карманы обшарил - нет. Стал просить у людей, которые идут к турникетам. Сначала развязно: «Девушка, подарите молодому человеку пятачок». Потом серьезно: «Прошу вас, выручите пятью копейками». Потом жалобно: «Помогите, пожалуйста, дайте пять копеек, оказался в безвыходном положении».

Никто не откликается. Отворачиваются и убыстряют шаг.

Оглядываюсь.

Рядом с кассами, чуть в сторонке, стоит интеллигентного вида мужчина с бородкой, читает иностранную книжку в яркой обложке, вроде Агаты Кристи. Наверное, ждет кого-то. Я к нему. Долго уговаривал. Честно рассказал, в чем дело. Сообразил, что мой друг внизу даст мне пятачок, и, если этот человек простоит еще хотя бы пять минут, я поднимусь и отдам ему долг. Он молча меня слушал, потом оглядел с ног до головы, равнодушно улыбнулся и покачал головой.

Тогда я подбежал к контролерше, рассказал о своей беде, и она меня тут же пропустила.

Ну, внизу я отдал уже слегка заждавшемуся приятелю его книгу, эту прекрасную «Дхаммападу», мы, сидя на мраморной лавке, чуть поболтали в паузах между поездами, попрощались...

Но не в том дело.

А дело в том, что буквально завтра мне надо было идти в Госкино, встречаться с неким киноначальником среднего звена. По поводу сценария художественного фильма, который я тогда писал.

Вхожу в комнату, и мне навстречу из-за скромного конторского стола поднимается он. Тот самый. Который не одолжил (хорошо, не подарил) мне пятачок, несмотря на все мои убедительные просьбы.

Кажется, он меня узнал. Но не подал виду.

Я тоже виду не подал, разумеется.

Ибо сдержанность тела – хороша, сдержанность речи – хороша, сдержанность мысли – хороша, сдержанность во всем – хороша. («Дхаммапада», XXV, 361)

Драгунский

сон на 17 апреля 2016

В ГОСТИ

Мне приснился старый мой товарищ, а в школьные и студенческие годы – если честно, то лучший и ближайший друг; правда, последний раз мы с ним виделись лет двадцать назад, случайно столкнувшись на улице: пообещали друг другу, что на той неделе созвонимся и увидимся, и всё.
Как это получилось? Почему расстались? Эх. Как-то постепенно. Сначала перезванивались каждый день, виделись два-три раза в неделю… потом раз в неделю. Раз в две недели… раз в полгода… и всё.

Так вот, мне приснилось, что мы опять встречаемся на улице, и он говорит: «Зайдем ко мне, посидим, выпьем! Не забыл, где я живу?». Я говорю: «Конечно! Конечно, пойдем, конечно, помню».
Надобно сказать, что мой друг был из высокопоставленной семьи, и жили они в сталинской высотке. А встретились мы - во сне! - на Калужской площади, у метро «Октябрьская».
Я, значит, говорю «Конечно, зайдем!», и уверен, что мы сейчас возьмем такси и поедем по Садовому кольцу к нему домой. Но нет! Он говорит: «Пойдем, тут рядом», - и мы идем по Ленинскому, от центра, по нечетной стороне, и скоро поворачиваем налево, как бы к Шаболовке, в какой-то проулок, и там открывается ужасная улица: разломанный асфальт, трамвайные пути идут по лужам, сорная трава растет из куч глины пополам со шлаком.
Мы идем, руками подтягивая брюки, и я вижу, что мои ботинки уже по шнурки заляпаны грязью.

А вдали, в глубине, стоит дом – издалека, примерно похожий на тот, который Ленинский 13, где жила одна женщина, которую мы с моим другом любили в свое время – оставаясь друзьями, кстати говоря. Но сейчас этот дом выглядит совершенно иначе. Тот был (и остается!) по проекту Щусева, тяжеловесно-угловатый, немного даже конструктивистский. Точнее сказать – медленно пережевывающий наследие конструктивизма.
А это – неведомый шедевр советского барокко. С гранитным цоколем, колоннами, статуями рабочих, крестьян, ученых и спортсменов на крыше, с высокими закругленными окнами, с лепными балконами. На стенах виднеются штук пять мемориальных досок.

Идти к этому дому надо через дикую грязь, по косым зыбким мосткам через ямы.
Иду и думаю: «Елки, сейчас пять часов. Посидим-выпьем – стемнеет, и как я отсюда выбираться буду? Ноги ведь переломаю...»
Liberte

в порядке саморекламы

ЗАВТРА, 26 ФЕВРАЛЯ, В ЧЕТВЕРГ
В 19.00


в книжном магазине "Москва" (Тверская, 8)
буду представлять свою новую книгу рассказов
"ВИД С МЕТРОМОСТА".

Будете рядом - заходите!
Драгунский

опять сплошная самореклама

В ПОНЕДЕЛЬНИК, 8 СЕНТЯБРЯ, В 18.00

в Государственной педагогической библиотеке им. Ушинского
буду общаться с читателями.
Читать новые рассказы, отвечать на вопросы и так далее.

Адрес: Большой Толмачевский пер., дом 3.
(рядом с Третьяковской галереей, то есть метро "Третьяковская")

Будете рядом - заходите!
Драгунский

этнография и антропология

МНЕ В МОЕМ МЕТРО НИКОГДА НЕ СКУЧНО...

Полгода назад, наверное. Прошлой осенью.
Едем с женой в метро.
Поздний вечер, около одиннадцати. Напротив – замечательная компания. Мужчина и две женщины. Всем – около 60.
Изящно и дорого одеты. Женщины – в тонких драповых пальто, шелковые косынки на шее, прически-укладки, ненавязчивая косметика. Пальто распахнуты, видны отличные костюмы английского стиля. Брошки а-ля Олбрайт. Золотые часики – у одной современные, у другой подчеркнуто старинные. На пальцах, помимо обручальных, еще разные скромные, но непростые кольца: у одной брильянтовая «маркиза», у другой камея. Ухоженные ногти, стройные ноги в прозрачных чулках. Сдержанного фасона туфли на невысоких каблучках. На одной – красивые очки на тонких ажурных дужках. Держат в руках такие, как бы это выразиться, «бизнес-сумочки»: то есть это дамская сумка, но лист бумаги А-4 туда входит; мини-портфель.
А мужчина – тот вообще. Седой, коротко стриженый, улыбчивый. Отличный темно-темно-синий костюм в тончайший рубчик, белая сорочка с запонками, красный галстук без узоров – тоже с заколкой. Распахнутый светлый плащ, классические ботинки. Плоские часы. Руки с холеными заостренными ногтями, обручальное кольцо и мужской перстень с черным камнем. Чуть выдвинул одну ногу, которая, наверное, худо сгибается. Между коленями поставил трость с удобной рукояткой – не палочка из аптеки, а нечто старинное, отцовское или даже дедушкино. Рядом на скамейке – портфель из матовой кожи с пряжками.
Они громко разговаривают. Мужчина красиво жестикулирует своими красивыми руками, делает круглые жесты, отводя большой палец. Дамы слушают. Иногда смеются. В разговоре все время чьи-то имена и отчества. «Сергей Николаевич выступил, а Артур Степанович ему ответил, но тут Василий Яковлевич вмешался, и…»

- Красавцы, - шепчу я жене на ухо.
- Ага, - кивает она. – Но не местные.
- А какие? – я удивлен.
- Региональная научная элита, - шепчет она. – Клянусь. Ставлю шоколадку против жвачки.

А там продолжается разговор: «Ну и всё, восемь испорченных бюллетеней! Пять «за», пять «против», так что пролетел, пролетел!» - смеются дамы.
В ходе разговора мужчина достает из портфеля журнал, листает, что-то показывает дамам. Так и есть! «Ученые записки N-ского государственного университета».
Дальше разговор заходит о гостинице, куда они сейчас направляются. Гостиница им нравится. И банкет (с которого они едут) понравился тоже.
Наверное, декан – или даже проректор – и две заведующих кафедрами. Вузовско-административная элита, если точнее.
На конференцию приехали.
Драгунский

вид с Метромоста

НИКИТА И МАША

- Патриотизм! Хоть имя дико, но мне ласкает слух оно, - говорил Никита.
- Не «имя», а «слово», - говорила Маша. – И не «мне», а «нам».
- Я цитирую эпиграф к «Скифам», - смеялся Никита.
- Нельзя цитировать по эпиграфам! – сердилась Маша.
Но разговор шел не об Александре Блоке и Владимире Соловьёве.
Разговор шел об эмиграции.

Уже давно все говорили, что отсюда надо уезжать, убегать, уносить ноги. Сначала говорили бизнесмены и интеллектуалы, потом чиновники и менеджеры, а потом и в самом деле все, все-все, включая самый, так сказать, простой народ.
Говорили в кухнях и гостиных, в магазинах и метро, во дворах и на улицах – и этот ветер слов поднял людей, как осенние листья, и понес в разные стороны – кого-то на юг, кого-то на запад.
Уезжали поодиночке, семьями, дружескими компаниями и целыми подъездами, домами, кварталами, уговариваясь, что там, в далеких краях, будут помогать друг другу. Те, кто не надеялся устроиться в благополучных западных или развитых восточных странах, ехали в Африку или Латинскую Америку, или в сельские районы Китая. Собирались группами, чтоб были врачи, учителя, охотники, повара, портные, печники, сильные мужчины для охраны и здоровые молодые женщины для будущих детей.

Никита и Маша уезжать не хотели.
Они жили в прекрасной трехкомнатной квартире на углу Ломоносовского и Ленинского, только что ее очень сложно купили, отремонтировали и обставили, и было бы глупо оставлять всю эту красоту в страхе неизвестно перед чем.
- Тем более, - смеялся Никита, - если из России все уедут, то ничего плохого здесь и подавно не случится!
Друзья хмыкали – и уезжали. Говорили: «Вы тут останетесь среди сплошной гопоты и гастеров!»
Однако гастеры разбежались довольно быстро. Потом куда-то делась гопота. Маша боялась, что начнутся грабежи. Но нет. А если да, то совсем немного.

Однажды сухим апрельским утром Никита дошел до метро «Университет». Вошел в двери. Кассы были закрыты. Он прошел рядом с турникетом, где раньше стоял контролер. Эскалатор не двигался. Спускаться вниз он не стал. Вернулся домой по пустой улице. Лифт не работал. Хорошо, что они жили на третьем этаже.
Маша спала. Никита не стал ее будить, взял в кладовке острую железку, вышел на лестницу, нашел на пятом этаже деревянную дверь и взломал ее. В кухне на полу – два баллона питьевой воды, отлично. Включил телевизор. Тока не было. Нашел приемник на батарейках. Там что-то шипело. Он взял воду и приемник, притворил дверь и спустился к себе. Маша всё еще спала, она выздоравливала после простуды. Он попил воды, поел вчерашней курицы с картошкой.

Назавтра он услышал какой-то шум. Выглянул в окно. По Ленинскому ехала тележка, запряженная мотоциклом, она уже была далеко, и уже не было видно, кто на ней сидит и что там нагружено. Вслед бежала собака, она хромала и сильно отстала. Наверное, ее не взяли с собой.
Никита вышел на улицу, на середину проспекта. Метрах в трехстах что-то чернело. Он подошел поближе – это была та собака. Она лежала, тяжко дыша. Она была хорошей породы, но старая. Никита заглянул ей в глаза. Она посмотрела на него, заморгала и умерла. Рядом на газоне была дощатая будка, там были метлы и лопаты. Никита стал рыть яму, чтоб похоронить собаку. Когда он ее почти совсем закопал, сверху раздался треск. Никита спрятался в будке. Через щель он увидел, как над проспектом пролетел вертолет и скрылся вдали.
Это был последний громкий звук в его жизни.

Они с Машей нашли особнячок – а точнее, флигелек при особнячке – на склоне Воробьевых гор, в яблоневом саду. Там были камины, печи и старая дровяная плита. Деревьев кругом было сколько хочешь. Вода в Москве-реке стала чистая. Появилась жирная плотва. В домике был старый дорогой транзистор «Грундиг» и много батареек. Они слушали, как радиостанции всего мира со злорадным сочувствием вещают, что из России уехали все, буквально все до одного, что-то лопотали о помощи беженцам. Но вообще Никита и Маша редко слушали радио. Они сидели у камина и читали книги – там была роскошная библиотека. А потом, когда темнело, ложились в постель и любили друг друга – им же было всего по тридцать лет.
Так прошла зима. Воду брали в проруби, чудесно! Потом ледоход, весна, синий мартовский снег…

Одна беда: по радио стали говорить странные слова: австралийский плацдарм, бразильская катастрофа, битва за Арктику, африканская война, индо-арабский котел. Потом – китайско-натовский кризис. Потом радио замолчало. Никита сменил батарейки. Не помогло. Прогулялся по соседним особнякам, нашел несколько приемников. То же молчание.
Поздно вечером – был июль, и еще светло – Никита и Маша поднялись на Метромост. Москва лежала в сизых сумерках. В небе – особенно на западе и юге – играли сполохи северного сияния.
Радиоактивные облака шли на Москву.

Жить оставалось недели две.
Но это были прекрасные две недели. Книги, яблоки и любовь.