Category: дача

Драгунский

Денис Драгунский. Как они нас любят!

Как сильно они нас любят!

Один человек сильно разочаровался в своем друге. Решил, что это не друг вовсе, а настоящий негодяй и последняя сволочь. И что с ним надо окончательно порвать. Не общаться и не встречаться. Никогда! Ни разу! Поэтому он сначала долго звонил ему домой, потом на работу, выяснил, что он в командировке довольно далеко и надолго, и поэтому он взял билет на самолет, а потом долго искал гостиницу, где он остановился, потом часов шесть ждал его у дверей номера, а когда тот появился – сухо произнес: «Ты сволочь и негодяй! Понял?»
И гордо вышел прочь.
Что сие означает?
Сие означает, что данный персонаж просто жить не мог без своего друга. Был к нему ужасно привязан.
Хотя, казалось бы: не хочешь общаться – не общайся. Сам не звони, а на звонки отвечай торопливо и сухо. Но нет! Обожаемый объект не отпускает. Хочется все время быть рядом, все время обозначать свое небезразличие.
Такое бывает и в политике.
Взять, например, партию «Союз Правых Сил».
Вряд ли кого-нибудь еще так поливают. Особенно усердствуют в поливе именно те, кто считает себя людьми образованными, социально успешными, демократически настроенными, что особенно важно. Свободолюбцами и искателями истины.
Ну, казалось бы – есть какая-то там партия. Были какие-то мальчики в штанишках. Когда-то, где-то, как-то отметились на пегом политическом горизонте России. Какие-то там реформы. Реформишки. Реформулечки. Ерунда, одним словом. Проехали.
Но нет. Куда там. Ехать еще долго. Конца не видно.
Кто разрушил великую державу? СПС. Кто виноват, что мужики пьют, а бабы не рожают? Кто сдуру попер в Госдуму? СПС. Кто опять осрамился, облажался, спотыкнулся, сглупил, сморозил, сбрендил, шмякнулся, так что брызги в стороны летят? СПС. У кого нет никаких шансов ни на что? У СПС.
И вот так -7х24.
Любят. Жить не могут без.

Драгунский

рассказ моего приятеля

СТАКАН ВОДЫ

«Я тем летом отпуск проводил на даче у сестры, у старшей, от другого брака папы моего - то есть она была меня старше лет на пятнадцать. Ну а мне было уже под тридцать. Уже успел развестись.
К ней все время забегала соседка, младшая, так сказать, подруга. Я даже спросил у сестры, сколько ей лет. Она смеется: «А тебе зачем?» Но видно, что двадцать пять примерно. Заходила что-то взять, что-то отдать… Иногда приходила, когда сестры дома не было. И все время просила попить. Ну, я ей приносил стакан воды из кухни. Она попьет, и на стол поставит - обязательно чуточку не допив. Мне это странно стало. Как-то, извини, даже жалко! Хотя это, конечно, вовсе не была какая-то дорогая минеральная вода. Просто кипяченая, из графина. На кухне такой графин стоял.
Вот. Я сначала думал, что полный стакан ей много. Хотя было жарко, и она прибегала такая румяная, горячая. Ладно. Много так много. Стал ей поменьше наливать. Три четверти. Та же история - все равно не допивает. Потом – полстакана. Потом – еще меньше. Всё равно! Ставит этак интеллигентно недопитый стакан на стол и говорит: «Спасибо». Красивая, кстати говоря.
А меня это почему-то злило. Зачем это? Свою мещанскую изысканность показать? Типа оттопыренного мизинчика? Или это примета какая-то? Не знаю. Но было неприятно.
Один раз она пришла, Валентины, сестры моей, опять нету, ну поговорили о том, о сем, она такая красивая, румяная, шла по солнцу, чувствуется, как жаром пышет от нее - и говорит:
- А можно водички попить?
Я притащил из кухни графин и стакан и говорю:
- Катя, сами себе налейте, сколько вам надо.
Она налила вообще чуточку, треть стакана, даже меньше.
Сделала пару глотков. Не допила.
Поставила на стол, спасибо не сказала, повернулась и ушла.
И больше не приходила. Ни разу вообще.
А жалко. Очень красивая девушка. И вроде неглупая, образованная, умеет разговор поддержать. Стройная такая. Жалко!»
Драгунский

этнография и антропология

ЧЕСТНЫЙ СТУКАЧ

Был у меня знакомый стукач, человек честный и порядочный. Вот как это выяснилось. Про него говорили, и вроде бы даже основательно, что он стучит. Причем не просто постукивает по зову души и в странных надеждах, а на постоянной основе. Почти что профессионально. Но доказательств у меня не было никаких (разумеется, не об агентской карточке речь! а о том, чтоб я лично, по своим наблюдениям, понял: он настучал вот на этого человека). Поэтому я, внутренне гордясь собой, думал так: «вот все говорят, что он агент. С агентом-стукачом я бы, конечно, не стал дружить. Но он приятный человек, а у меня нет доказательств. И я не желаю идти на поводу у слухов и сплетен - вот какой я весь из себя ни от кого не зависимый!»
Этот парень был старше меня, умный, знающий, веселый и добрый, с кучей друзей-знакомых. В факультетской иерархии он стоял гораздо выше меня - я второкурсник, а он аспирант третьего года. Но мы дружили. Он со мной подружился, возможно, сначала из корысти: у меня часто родители с сестрой уезжали на дачу и оставляли меня одного в огромной квартире. Он туда ко мне водил девчонок. Но потом я дело так поставил: ты мой друг, но у меня не караван-сарай. В общем, Платон мне друг, но порядок дороже: приводи девчонку непременно с подругой, а иначе извини, я очень занят, сам понимаешь, май на дворе, курсовая горит! И с подругой не обмани, чтоб она тоже была боевая, а то, сам понимаешь, мама с папой могут внезапно позвонить, что выезжают с дачи и будут через час.
Вот какой тогда я был строгий и жесткий. Но ему, смешно сказать, это понравилось, и мы как следует сдружились, общались не только по девчонкам, но и просто так. Чай пили, гуляли, болтали - он очень умный и знающий был человек, я много из этих разговоров почерпнул.
Вот.
А тут я познакомился с одной чудесной компанией. Творческая молодежь. Поэты, художники, кинооператоры. Разумеется, диссиденты (хотя это слово тогда было не очень в ходу). Но читали самиздат, спорили о путях будущей России, все такое. Они мне очень нравились.
И вот я сказал им: «Давайте я к вам приведу одного своего друга. Аспирант, умница и все такое». «Конечно, давай».
Я ему говорю:
- Давай пойдем в гости к одним ребятам?
- А кто они? - спрашивает.
Я ему все рассказал.
- Ага, - говорит он. - Да, милые ребята, понятно. Но они, наверное, все время ведут всякие, так сказать, ревизионистские разговорчики? А? Ведут или не ведут?
- Ведут, - говорю.
- Тогда не надо, - вздохнул он. - Хорошие же ребята, талантливые, ты сам сказал, и я тебе верю. Ну их!
И вот тут я понял, что он на самом деле стукач-профи. Но просто не хочет лишней работы. Или не хочет закладывать моих приятелей. Потому что если бы он пришел, то был бы обязан отчитаться. А так - нет, и нет. То есть он поступил как бы честно и порядочно, по стукаческому кодексу чести. Вдруг такой есть, и там сказано: «На друга друга твоего не стучи». Смешно... И грустно.
Поняв это, я потихоньку стал с ним расставаться. Тем более, что он меня вдруг сильно подвел по части девчонок, и я на него рассердился. А может быть, он нарочно это сделал, поняв, что я про него все понял? Устроил лажу специально, чтоб я с ним поссорился? Не знаю.
С тех пор мы виделись буквально три раза.
Драгунский

перечитывая классику

СТРЁМНЫЕ ЗАТЕИ

Светлым июньским вечером по берегу Большого Царскосельского пруда шел господин лет шестидесяти, то есть не такой уж старый. Но по шагу, по лицу и одежде видно было – как следует поживший и даже прожившийся. Оно и верно: огромную родительскую квартиру в «Доме Бенуа» на Каменноостровском проспекте он задорого продал и купил меньшую, но в хорошем месте, на Ждановке. Дачу в Комарове потом тоже продал. Полученные деньги тратил просто так, на жизнь. Неделю назад, обтираясь полотенцем после душа и глядя на свой худой, но уже дряблый живот, он вдруг ощутил буквальный смысл слова «проел». Как будто бы вживую увидел анфиладу с лепным потолком, ореховый кабинет, вид из окна во двор; увидел также старую дачу на просторном участке соснового леса, где в углу был маленький совсем ахматовский прудок с тиной, которая на парчу похожа. И все это пошлейшим образом превратилось в еду, одежду, квартплату, летний отдых, скромную машину – то есть не бог весть в какие роскошества, потому что зарабатывать как следует Николай Алексеевич – так звали этого господина – не умел, как-то не вышло у него научиться. Наверное, сказалось детство в шестикомнатной квартире, в самом важном доме Петербурга, где живали Киров и Шостакович.
Теперь же Николай Алексеевич затеял продавать свою квартиру на Ждановке и покупать жилье в городе Пушкине. Он рассчитывал выручить некоторую существенную разницу, чтоб хватило еще лет на пятнадцать скромной, но достойной жизни – а там уж поглядим. А во-вторых, квартира в Царском Селе – это само по себе очень элегантно. Хорошо звучит.
Поговорив с продавцом и обговорив некоторые детали сделки, он решил пройтись по парку.
Со скамейки его громко окликнули на «ты».
Это был его примерно ровесник, мужчина лысый и полноватый, в отличие от подтянутого Николая Алексеевича с короткой, но плотной седой стрижкой
«Ванька! Так это ты?» - узнал Николай Алексеевич, присмотревшись.
«А то!»
Николай Алексеевич сел рядом и сказал:
«Да, давно не виделись… Лет пятнадцать, небось?»
«Небось двадцать два!»
«И ведь правда! – вздохнул Николай Алексеевич, оглядев старого приятеля. Тот был одет весьма прилично, и главное – туфли дорогие и новые. По туфлям видно человека. – Как ты, что ты?»
«Если одним словом, то уезжаю», - сказал тот.
Николай Алексеевич вопросительно поднял брови. Иван Сергеевич объяснил, что едет в Германию. Вместе с женой. Навсегда, извините. К родному сыну. Сын там уже давно имеет гражданство, а вот теперь и он сам все оформил. Гуд бай, Россия, о!
«Ясно. Вот и попрощались. Двадцать два года не виделись, а вот ведь как совпало! Интересная штука жизнь, - сказал Николай Алексеевич и добавил: - У меня тоже дети уже давно в Европе».
Он ждал, что Иван Сергеевич станет его расспрашивать, как у него дела, и уже готовился что-то складное и солидное рассказать, но тот вздохнул и сказал:
«Пятого июля самолет. А приехал я сюда, милый мой Коленька, и в самом деле попрощаться. Только не с тобой, ясное дело, откуда ж я знал, что ты подвернешься. Живешь тут, что ли?»
«Нет. Собираюсь купить что-то загородное…»
«Попрощаться с одной чудесной, самой лучшей в моей жизни женщиной…»
«Ого! Ну, расскажи!»
«И в твоей жизни тоже, полагаю! – мрачно сказал Иван Сергеевич. – Дачу Кочубея помнишь? Вон там, - и он мотнул головой назад и вправо. – Угол Парковой и Радищева. Или забыл?».
***
Помнил ли Николай Алексеевич дачу Кочубея! Дело было в девяносто шестом, они приехали на конференцию. Он сам был питерский, поэтому вполне мог ездить сюда на электричке, но все-таки удобнее было жить вместе со всеми. Дача Кочубея – когда-то это была на самом деле дача. Точнее, маленький дворец какого-то придворного человека, а сейчас – гостиница с обслуживанием конференций и семинаров. Их с Иваном поселили в одном двухкроватном номере. Иван был из Москвы, неустанный рассказчик анекдотов – бывало, даже утомлял этим, особенно за обедом – но, судя по его докладу, хороший специалист и вообще умница. Почти подружились. Но потом почти поссорились.
Там на рецепции была девушка, Надя ее звали, удивительно красивая, черноволосая и большеглазая, с полукруглыми персидскими бровями, темно-вишневым ртом и маленькими ушками. У нее была длинная шея, высокая грудь и тонкие руки с темным пушком выше запястий. Совсем юная, только окончила гостиничное училище, куда она пошла после восьмого класса. Она все это рассказала Николаю, он любовался ею и облизывался в сердце своем – ему, кстати, было тридцать шесть! В два раза старше! – но тут сбоку возник Иван, сосед и приятель. Стал шутить, рассказывать анекдоты, все более фривольные с каждым разом. Надя вспыхивала, хохотала, взмахивала своей красивой рукой, а Иван все сильнее наваливался на стойку рецепции, приближал к ней лицо – так что Николай отошел в сторону и пошел по своим делам. Сначала на заседание секции, а потом пройтись по парку.
На ужине Иван наклонился к нему, взял за рукав и шепотом попросил его «пойти погулять где-нибудь». Потому что он с этой Надей уже условился. Николай помрачнел. Иван предложил договориться о номере на одну ночь. Что он даже заплатит, чтоб другу было где переночевать. «Вот и договорись сам для себя, а меня не вытуривай!» «Эх ты, друг называется!» - упрекнул Иван. Объяснять, что никакой он ему не друг, а всего лишь номинальный коллега и сосед по номеру – у Николая не было сил. Он мрачно кивнул, забрал из номера зонтик, и пошел гулять.
Была серо-белая июньская ночь. Калитка в парк была открыта. Редкие мужские и женские фигуры двигались вдоль пруда в безмолвном тумане. Николай сел на скамейку, раскинул руки, вообразил себе, как Иван обнимает Надю, и вдруг понял, что он в нее сильно, тяжело и ревниво влюблен. Слова любви сами шептались в его голове. «Ты моя прекрасная, ты моя чудесная, зачем же ты?». Он чуть не заснул от бессилия. А может, и на самом деле задремал. Очнулся, посмотрел на часы. Шесть тридцать утра.
Вернулся в гостиницу. На рецепции сидела Надя. Она вздрогнула и опустила глаза. Он подошел, увидел ее поспешно приглаженные волосы, протянул руку, поправил прядку:
«Экие у тебя петухи торчат! Ай-ай-ай!»
«А что такого? – она посмотрела ему в глаза. – Я знаю, что вы знаете. Ну и пожалуйста. Я взрослый самостоятельный человек. Я взрослая свободная женщина, ясно вам?»
«Слушай, взрослая женщина, - сказал он, доставая из кармана бумажник. – А выпиши-ка ты мне номер, одноместный, с хорошей кроватью, за наличный расчет. А то у вас тут такие койки, все пружины дыбом…»
«Пожалуйста, - сказала она. – Сейчас. Паспорт давайте… Ладно, не надо, я данные с той карточки перепишу. На сколько вам?»
«До конца заезда».
«Платим сейчас или при выезде?»
«Да один черт! – зашептал Николай, схватив ее за руку, притянув к себе, целуя ее пальцы и запястье. – Я люблю тебя, девочка, чудо мое. Мне наплевать, что ты только что была с этим другом… Я тебя обожаю. Ты прекрасная. Ты красивая. Ты смелая. Он анекдотики травит, а я тебя люблю. Ты хоть знаешь, что это слово значит?»
Он зашел к ней за стойку рецепции, обнял. Целуя ее шею, плечи, грудь и ниже, опустился перед ней на колени. Уткнулся лицом в низ ее живота, заскрежетал зубами: «люблю!».
Потом поднялся. Сказал:
«Ключ! Пойдем!»
«Через час, - шепнула она, подавая ему ключ. – У меня в восемь смена кончается».
Через день Иван сказал ему на обеде:
«Вот ты на меня дуешься, а ведь это я должен обижаться. А вот я не обижаюсь! Больше того скажу: я ее сегодня утром встретил и… и все у нас было хорошо. Мне кажется, я ее люблю. Почти как ты. Или даже сильнее. Но неважно. Да, а теперь, значит, твоя очередь. Все честно. Но я вот думаю: чего это мы с тобой в очереди стоим? Это скучно. Давай попробуем, выражаясь по-ученому, не сукцессивно, а симультанно, а? Молодые красивые мужики, чего нам друг друга стесняться? А она вообще потрясающая. Давай у тебя в номере? У тебя же кровать большая-пребольшая, она мне сказала».
«Она сказала?» - изумился Николай
«Да, да, да, она сказала!» - покивал Иван.
«Какие-то у тебя стрёмные затеи».
«Я с ней договорюсь, - сказал Иван. – Ты, главное, сам не стремайся. Нормальные затеи. Тебе понравится. Уверяю. Или ты что, первый раз будешь, ээээ… в коллективе?».
«Да нет, ты что! - сказал Николай. – Сто раз! Давай, жду с нетерпением».
Ну, конечно, не сто раз, но раз десять уж точно. Но все эти разы были по пьяному делу с какими-то шлюшками, но вот так, чтобы с девушкой, в которую он искренне и нежно влюбился… Ужас. Но, наверное, судьба.
***
«Ну и как, попрощался?» - спросил Николай Алексеевич.
«Да. Взглянул на забор, на окна. Конечно, не заходил. Что я, сумасшедший? Может, она там и не работает вовсе. Мне просто нужно было в последний раз увидеть этот дом. Мне скоро шестьдесят, друг мой дорогой. У меня много было всего. Был мал, был велик, и бабы меня любили, и я их. Но это была самая лучшая женщина в моей жизни. Всем – смехом своим, радостью, взглядом, голосом, телом своим бесподобным, и даже тем, что она нам с тобой, прости за выражение, одновременно в одной постели давала. Давала нам свою нежную ласку и любовь, - уточнил он. – А ты уж, наверное, забыл ее?»
Николай Алексеевич вместо ответа сказал:
«А ты, брат, лирик!»
«Подвезти до города? – спросил Иван Сергеевич, поднимаясь со скамейки. – Меня шофер ждет. Тут, два шага, у пассажа».
«Спасибо! Не надо. Ну, удачи тебе в Неметчине. Erfolg!»
«Danke!» - они коротко обнялись.
***
На рецепции сидела темноволосая, чернобровая красивая женщина, похожая на цыганку, с темным пушком на верхней губе и вдоль щек, с большими грудями под красной кофточкой.
«Давно здесь работаете?» - спросил он.
«Давно, Николай Алексеевич!»
«Надежда! Ты? - сказал он, в упор глядя на нее. - Сколько лет мы не видались?»
«Двадцать два года, Николай Алексеевич. Мне сейчас ровно сорок, а вам под шестьдесят, думаю?»
«Вроде этого. Боже мой, как странно! Ты замужем?»
«Нет. И не была».
«Почему? При такой красоте замуж не вышла?»
«Не могла я этого сделать. Помните, как я вас любила?».
«Мы же на “ты”!»
«Вас обоих, - сказала она. – Тебя и Ваню. Ивана Сергеевича, кажется. Так его звали?»
«Так, так, - сказал он, покраснев и нахмурясь. – Все проходит, моя хорошая. Любовь и молодость, всё!»
«У кого как, - сказала она. – Молодость у всех проходит, а любовь – другое дело».
«Но не могла же ты меня… то есть нас… любить всю жизнь?»
«Значит, могла. А как вы ужасно меня бросили!»
«Как?» - спросил он.
«Просто уехали, и всё. Чмокнули в щечку, и навсегда… Я вам отдала - нет, не молодость и красоту! Я вам свою душу, свой стыд и совесть отдала, я же с вами двоими в одной кровати, разве забыли? Одному так, другому этак, да под тихую музыку. Что мне после этого было делать? Блядью я стать не смогла, честной женой и матерью – не захотела. Как я мужу и детям в глаза бы смотрела, когда у меня в голове только вы? Как вы меня вдвоем уласкиваете…»
«Ну, прости меня. Простила?».
«Нет. Простить не смогу. У меня не было ничего лучше вас. А вы меня в щечку чмокнули и уехали».
Николай Алексеевич посмотрел на нее и строго сказал:
«Одно тебе скажу: и я не был счастлив в жизни. Жена бросила меня еще обидней, чем я тебя. Телеграмму из Франции прислала, и не вернулась. Детей обожал! А сын вышел негодяй, наглец, а второй всё себя ищет, в Индию ездит, дурачок с рюкзачком… Думаю, что и я потерял в тебе самое дорогое, что имел в жизни».
Она вышла из-за стойки. Он поцеловал ей руку:
«Прощай. А Ваня уехал в Германию, навсегда».
Когда он ехал в электричке, он смотрел в окно и хмуро думал: «Она была чудесная, волшебная, невероятная. Проклятый Ванька! Но что было бы, если бы я остался с нею? Если бы мы остались с нею? Жить втроем? Слишком стрёмные затеи. Но даже если Ваньку совсем вычеркнуть и забыть… Допустим, нет никакого Ивана Сергеевича! Ну и что? Она – не администратор в «Даче Кочубея», а моя жена, хозяйка моего петербургского дома, мать моих детей? Нет, нет».
И закрывая глаза, качал головой, прекрасно понимая, что он сейчас цитирует Бунина, а на самом деле у него не было никакого «дома» в семейно-светском смысле, и жены никогда не было, и детей не было тоже.
Драгунский

сон на 14 августа 2013 года

ПАРАДОКС ГУДЯКИНА

Мне приснилось, что моя фамилия Гудякин.
Ну, думаю, как некрасиво! Надо ее сменить.
Но тут же вспоминаю, что я – не просто Гудякин, а физик Гудякин. И не просто физик, а довольно знаменитый. Всем известны такие вещи, как «принцип Гудякина», «эффект Гудякина», «коэффициент Гудякина», «формула Гудякина» и, разумеется, «парадокс Гудякина».
Ну, ладно, думаю. Потерплю, раз такое дело.
Пытаюсь вспомнить, о чем говорит принцип Гудякина, каково числовое значение коэффициента Гудякина и в чем состоит эффект моего имени.

И вот тут я понимаю, что я никакой не физик, а самозванец.
Потому что все эти блестящие результаты получены не мною, а какой-то командой аспирантов, которые безвылазно сидят у меня на даче. А руководит ими некий менеджер, долговязый мужчина, лицо как кабачок – то есть острая лысина и большой тупой подбородок, черные усики, редкие зубы.
Довольно наглый. Почти все мои деньги – за издание трудов знаменитого физика Гудякина – идут ему и аспирантам.
Я говорю ему: «Всё, конец. Я публично отрекаюсь от этой байды. Рассказываю всю правду. Давайте, освобождайте дачу. Надоело!»
Он говорит: «Да вы с ума сошли! Да разве так можно! Среди наших сотрудников – молодые отцы семейств, как не стыдно их выкидывать на улицу? Многие люди набрали кредитов – что им теперь, по миру идти из-за вас?»
Он машет руками, очень взволнован.
Я говорю: «Ну, ладно, ладно, всё, всё. Берем паузу».
Он, вижу, очень рад.
А я совсем не рад. Думаю: у меня от этого Гудякина нет никаких доходов, только слава. Но ведь славы на самом деле тоже нет! Я не могу ездить на конференции, давать интервью, выступать по телевизору – потому что я никакой не физик.

Что делать?
Тихо жить, носа не казать из дома. Скучно, но что поделаешь…
Но вот решил выйти в магазин.
Надвинул бейсболку на самые брови, поднял воротник. Набрал йогуртов, стою в небольшой очереди в кассу. И тут ко мне подходит какой-то парень, сует визитку, и говорит: «Здравствуйте, дорогой профессор Гудякин! Я научный обозреватель газеты «Ведомости». Буквально один вопрос. Недавно ученые Базельского центра экспериментальной физики…» и начинает сыпать какими-то терминами. А я ничего не понимаю, ни слова!
Я говорю: «Дайте мне йогуртов купить спокойно! У меня же есть частная жизнь, в конце концов!» А он: «Простите, профессор Гудякин, но только одно слово! Да или нет? Эти разработки перспективны, или не очень?»
А я даже «да» или «нет» сказать не могу.

Проснулся с огромным облегчением.
Драгунский

дождь на дедушкиной даче

ПРОБЛЕМА ПОЛА

На третий день дождя кончились сигареты, и Наташа решила выйти из дому, дошлепать до магазина. Заодно посмотреть, что за куча вдруг появилась около калитки. Кажется, вчера появилась. Или позавчера?
Позавчера звонил ее ухажер. Она произнесла в уме это слово и рассмеялась – первый раз за эти дни.
Она уехала на дачу, чтобы немножко «полежать в норе, зализать раны», - так она сказала своей подруге, которая знала, что произошло.
Хотя ничего особенного не произошло. Человек, с которым она жила последние полгода – ее бросил. Но это довольно часто случалось. Она рыдала, напивалсь, просиживала ночи у подруг, и даже один раз решила повеситься – но в таком висельном настроении приехала на пустую дедушкину дачу, и как рукой сняло. С тех пор она там пересиживала такие дни. Брала с собой работу, и через неделю – как новенькая.
А ухажер всё никак не мог понять, что ему не светит. Сегодня опять позвонил и сказал: «А я знаю, где ты. Что привезти?». Она нажала отбой.
Однако надо было идти за сигаретами.

Наташа надела куртку и большую дождевую шапку, дедушкину.
Сошла с крыльца, пошла к калитке, и вдруг увидела, что там, за кустом, спиной к ней, сидит человек. Это была никакая не куча, это человек сидел на траве, раскинув руки и запрокинув голову в вытертой ушанке. Из его руки выпал пистолет. Наташа обошла его вокруг и громко плюнула: это было чучело. Старый ватник, штаны и варежки, всё набито соломой. В шапку был вкручен соломенный жгут, и пришпилена большая фотография ухажера. Пистолет был детский, пластмассовый.
- Тьфу! – Наташа пнула чучело ногой и подумала, что надо ждать солнца и жары, чтоб эта гадость высохла, и можно было ее сжечь.
Вышла за калитку, прошла буквально полсотни метров. Ее нагнала машина.
- Девушка, вас подвезти до сельпо? – это был ухажер.
- Шутник, - сказала Наташа. – Мадам Тюссо на полставки.
И пошла дальше.
Он выскочил из машины, повернул ее к себе, и вдруг упал на колени, на мокрый щебень дачной аллейки. Обхватил ее ноги.
- Не надо, - сказала она. – Я никого не люблю.
- Если ты никого не любишь и все время меняешь мужиков, почему среди них, в этой… в этом… - он запнулся, - в этом ряду нет места для меня? Чем я хуже? Чем?! – он почти кричал.
- У тебя сигареты есть? – спросила она.
- Есть, - сказал он.
Она взяла его за руку и повела в дом.

Они все сделали в прихожей, почти не раздеваясь: он не мог терпеть.
Потом она сказала, натягивая брюки:
- Ну, всё, езжай. И оставь мне сигареты.
- У меня в машине блок.
- Принеси три пачки, и пока.
- Недорого, - сказал он.
- Сущие копейки, - кивнула она.
- Ты никого не любишь, - сказал он. – Бывает. Типа скорбное бесчувствие. А вот ты когда-нибудь сможешь полюбить? Не меня, нет, куда мне! Кого-нибудь. А?
- Мечтаю полюбить, - сказала она. – Я не знаю, какой он будет, умный-богатый или полное ничтожество. Но я обомру от покорности, понимаешь? И мне захочется мыть полы в его доме…
- А? – спросил ухажер. – Как?
- Я буду мыть полы в его доме, я буду ползать на коленях, выжимать тряпку в ведро и кончать от счастья…
Вдруг он схватил ее за горло.
- Пусти… - она захрипела. Он держал крепко.

- Ваша честь! - он откашлялся. - Почему я совершил это ужасное преступление?
Трагедия в трех действиях. Действие первое. Мне двадцать два. Я влюбляюсь. Делаю предложение. Отказ. «Ты очень хороший, но… Мне нужен другой человек. Чтоб я мыла полы и была счастлива». Действие второе. Мне двадцать шесть. Моя подруга в порыве интимности говорит о своем бывшем: «Я была на все готова, чтоб только он со мной остался, я полы мыла, вот этими руками» - и показывает свои пальчики с маникюром… Действие третье. Мне тридцать два. Но почему не я, ваша честь? Я делаю подарки, целую ручки-ножки, встречаю-провожаю, готов всю жизнь, в радости и в горе, пока смерть не разлучит, я умный, сильный и богатый, а этой суке нужно какое-то говно, которому она полы будет мыть. Поэтому я ее задушил, а для верности зарезал! – он вытащил левой рукой складной нож; со щелчком вылетело синее лезвие. – А сначала исполосовал ей рожу… - и он уколол ей щеку острием ножа; бусинка крови покатилась вниз, оставляя бледно-алый след.
- Милый, - вдруг просипела она. Он чуть отпустил ее горло. – Милый, дорогой, любимый, прости, я люблю тебя, - шептала она, - я обожаю тебя, я хочу быть твоей рабыней, я буду мыть тебе полы….
- Сегодня, - сказал он. – Сейчас.
- Да, да, да, - она заплакала. – Сейчас и всегда.
Он взял ее за шкирку и повел к машине.

Ехали молча.
У большого магазина он остановился.
- Пойду куплю ведро и тряпку, - сказал он.
Посмотрел на нее. Послюнил палец и стер след крови с ее щеки. Она схватила его руку и поцеловала. У него вдруг задрожали губы.
- Прости меня, - он обнял ее. – Я совсем с ума сошел. Прощаешь? Не надо никаких полов, поехали домой…
- Все равно купи ведро и тряпку, - прошептала она. – Ты же обещал…
Он поцеловал ее.
Скрылся в дверях магазина.
Наташа вылезла из машины, огляделась, подняла руку. Остановился битый таджикский «жигуль», приоткрылось окно:
- Куда ехать?
Она сказала адрес и цену. Водитель кивнул. Она села.
VD&DV

вот крупной солью светской злости стал оживляться разговор

ГОВОРИМ ПО-РУССКИ

Шестьдесят третий год, наверное. Калужское шоссе еще совсем узкое. Если встречаются две машины, то каждая берёт немножко вправо, чтобы разъехаться. Правда, машин тогда было совсем чуть-чуть, так что ничего, нормально.
Едем однажды с папой в Москву с дачи. И вдруг – пробка. Ну, не как теперь, а машин шесть или восемь. В основном грузовые. Подъезжаем ближе: батюшки! Грузовик врезался в другой грузовик. Один развернут поперек, радиатор дымится, второй лежит на боку. Один водитель вроде ничего, хотя очень бледный. Наверное, головой стукнулся. У другого сломана рука. Оперся спиной о березу, стонет. Кто-то лезет к нему с дощечками и бинтом, шину наложить. Кто-то этого айболита оттаскивает, говорит, что уже «скорая» выехала, из деревни позвонили. Народ одни мужики.

Вдруг со стороны Москвы раздается настойчивое бибиканье.
Вижу – серая «Волга» пытается протыриться. А как проедешь? Во-первых, машин с той, московской стороны, уже штук десять скопилось. А главное, разбитые грузовики совсем дорогу перегородили.
Из «Волги» вылезает тетенька. Даже скорее девушка. Совсем молодая. В форме лейтенанта. Юбка цвета хаки. Пиджачок. Беретик с кокардой. В руке портфель.
Она строго говорит:
- Дайте проехать! Я фельдъегерь!
Дело в том, что на Калужском шоссе есть правительственные дачи. Наверное, эта девушка везет туда какие-то бумаги.
- Дайте проехать фельдъегерю! – требует она.
Мужики возмущенно орут:
- Иди на **й! Авария, в ****у! Не видишь, б***ь, х*егерь фельдъ****ый?!
Девушка сухо парирует:
- Товарищи, я всё вижу. Но зачем же сразу колкости?

Драгунский

веранда с цветными стеклышками

ДАЛЬНЕЙШЕЕ МОЛЧАНИЕ

 

Наконец мы договорились провести субботу-воскресенье на ее даче. Вечером в пятницу я был у ее калитки. Позвонил, переводя дух.

- Открыто! – закричала она.

Я толкнул калитку и увидел веранду с цветными стеклышками. Улыбаясь, она сбежала с крыльца. Мы обнялись. Она была в сарафане и легкой накидке на голых плечах. От нее пахло яблочным вареньем.

 

И я прямо увидел, что сейчас войду в дом, и все будет как надо и очень хорошо, и утром она приготовит завтрак, и мы пойдем гулять, и потом пообедаем, а вечером посидим на крылечке, попьем чаю перед сном, ляжем спать, утром снова позавтракаем, а в воскресенье возвратимся в Москву мужем и женой, но вот этого я до смерти не хочу. С ней - не хочу. Режьте - не хочу.

 

Я поцеловал ее, и сказал, что приехал только потому, что у нее на даче нет телефона. Не мог же я допустить, чтоб она ждала и волновалась. Я был мрачный и злой. Я наврал ей что-то, уж не помню про что. Про какие-то срочные важные дела.

Она проводила меня до станции.

Больше мы не встречались, не созванивались и вообще не слышали друг о друге.

 

Прошло лет шесть. У меня уже была маленькая дочь. Однажды вечером я гулял с нею во дворе - в большом дворе с тополями и скамейками. Знакомых мам и пап с детьми не было. Вдруг вижу - какая-то женщина идет к скамейке, где я сижу и курю. Садится рядом. Открывает сумочку, достает сигареты и зажигалку, закуривает. Я чуть поворачиваю голову - господи, это она. Ее руки, ее кольца, ее очки. Ее лицо, в конце концов. Она молчит. И я молчу. Мы выкуриваем каждый по нескольку сигарет. Может, по десять. Молча. Косясь друг на друга, а иногда прямо глядя друг другу в глаза.

Наконец дочка закричала из песочницы: "Папа, хочу домой!"

Она тремя сильными затяжками докурила свою сигарету, встала, одернула плащ, еще раз на меня посмотрела - а я на нее - и ушла.

Улицу и калитку прекрасно помню. А название станции забыл.

И с какого вокзала – тоже.

Драгунский

ночь среди летнего дня

ДАЧНОЕ. ПОЧТИ

 

Были в поселке писательские сынки лет на десять-пятнадцать меня постарше. У них были жены, взрослые тети. А мне тринадцать. Ну, почти четырнадцать.

Что там было? Да ничего. Мне казалось, что они обращают на меня внимание.

 

Иной раз нарочно, вроде игры глазами, вроде "ну, расскажи что-нибудь смешное, видишь, я скучаю", вроде шутливых полуобъятий на полсекунды.

 

Иной раз по-другому, как бы случайно. Она в мини-юбке, сидит, поставив ноги на скамейку и обхватив лодыжки руками. От этого сидящий на табурете напротив и вещающий что-то умное четырнадцатилетний мальчик слегка шалеет и напряженно глядит в ее глаза, в упор.

 

…удерживая свой взгляд, как тяжелую бутыль с горячей водой из последних сил на вытянутой руке и боже упаси уронить - глядит в упор в глаза этой тете, страшась, что взгляд упадет ниже, туда, где ночь среди летнего дня, где тень между смуглыми тонкими лодыжками, которые охвачены и поглаживаются длинными пальцами с красиво накрашенными ногтями и бесстыже сияющим обручальным кольцом, - глядеть в немигающий серый взор, в котором вращаются синие кристаллы, все скорее и скорее, затуманивая его, - и продолжать говорить-говорить-говорить про умное…

 

Все труднее и труднее говорить в ее глотающее молчание. Надо из последних сил вынырнуть и спросить эту взрослую юную тетю: "Ну, ведь правда? Ведь правда?" И она, легко вздохнув и спустив ноги со скамейки - ночь среди летнего дня улетела - улыбнувшись, как сестра братику, ффу… - говорит: "Правда, конечно, правда, какой ты у нас умный".

 

Вставала и шла прочь, потрепав мальчика по голове, по плечу. Мальчик не смотрел ей вслед. Он смотрел на скамейку, на которой она только что сидела. На нежно-серую, почти серебряную некрашеную доску. И тайком клал на нее ладонь.

Драгунский

антоновские яблоки

ДАЧНОЕ. ДО ЛЮБВИ

 

Мне было лет десять. Ну, одиннадцать. Но точно не двенадцать. Двое моих приятелей жили на даче писателя Бориса Костюковского. Это были то ли дети его родственников, то ли дачников. Неважно.

 

Важно, что на этой даче жила девушка Оля. Она была студентка медицинского института. "Оля - будущий доктор" – говорили все. Совершенно не помню, как она выглядела. Ну - напрочь. Помню ситцевый сарафан, смуглые руки и неописуемый запах. Запах женщины. Нечто выше рассудка. Она обдавала меня этим запахом, проходя мимо и рассеянно-приветливо улыбаясь мне, и у меня кружилась голова.

Мне хотелось рассмотреть поближе ее босые ноги, пальцы в особенности. Мне казалось, что это и есть главное, тайное, сладостное. Я вертелся рядом. Я не сводил глаз с ее летних разношенных туфелек. Она улыбалась мне, поднимая глаза от книги, от толстого медицинского учебника.

 

Однажды у меня сильно заболел живот. Я прямо весь скрючился. А я как раз был у Костюковских. Какая-то ихняя тетенька расспросила меня, погладила по голове, велела прилечь на тахту и кликнула Олю.

- Ну-ка, доктор! Посмотри, что с мальчиком.

Оля подошла к тахте. Сказала:

- Подвинься чуточку.

Я подвинулся. Она села рядом, и стала расстегивать на мне рубашку - сверху донизу. От ее пальцев невозможно пахло женщиной. Потом она расстегнула мне пуговицу штанов и сказала:

- Не стесняйся, я же доктор...

И стала гладить меня по животу. Нажимать пальцами. А потом низко нагнулась, приблизила лицо, и негромко сказала:

- Яблок наелся? или капусты? Это у тебя газы. Понимаешь? То есть пуки в животике скопились. Ты попукай как следует, и все пройдет. Пукай, мой хороший, не стесняйся...

Погладила меня по животу еще раз, подтянула мне штаны кверху, встала и ушла. А в дверях обернулась и повторила:

- Пукай, пукай, не стесняйся!

 

Трудно, да и незачем описывать отвесные стенки бездонных колодцев стыда и отчаяния, в которые я свалился.

Но ничего, выкарабкался. И вот я перед вами.