Category: дача

Category was added automatically. Read all entries about "дача".

Драгунский

Денис Драгунский. Как они нас любят!

Как сильно они нас любят!

Один человек сильно разочаровался в своем друге. Решил, что это не друг вовсе, а настоящий негодяй и последняя сволочь. И что с ним надо окончательно порвать. Не общаться и не встречаться. Никогда! Ни разу! Поэтому он сначала долго звонил ему домой, потом на работу, выяснил, что он в командировке довольно далеко и надолго, и поэтому он взял билет на самолет, а потом долго искал гостиницу, где он остановился, потом часов шесть ждал его у дверей номера, а когда тот появился – сухо произнес: «Ты сволочь и негодяй! Понял?»
И гордо вышел прочь.
Что сие означает?
Сие означает, что данный персонаж просто жить не мог без своего друга. Был к нему ужасно привязан.
Хотя, казалось бы: не хочешь общаться – не общайся. Сам не звони, а на звонки отвечай торопливо и сухо. Но нет! Обожаемый объект не отпускает. Хочется все время быть рядом, все время обозначать свое небезразличие.
Такое бывает и в политике.
Взять, например, партию «Союз Правых Сил».
Вряд ли кого-нибудь еще так поливают. Особенно усердствуют в поливе именно те, кто считает себя людьми образованными, социально успешными, демократически настроенными, что особенно важно. Свободолюбцами и искателями истины.
Ну, казалось бы – есть какая-то там партия. Были какие-то мальчики в штанишках. Когда-то, где-то, как-то отметились на пегом политическом горизонте России. Какие-то там реформы. Реформишки. Реформулечки. Ерунда, одним словом. Проехали.
Но нет. Куда там. Ехать еще долго. Конца не видно.
Кто разрушил великую державу? СПС. Кто виноват, что мужики пьют, а бабы не рожают? Кто сдуру попер в Госдуму? СПС. Кто опять осрамился, облажался, спотыкнулся, сглупил, сморозил, сбрендил, шмякнулся, так что брызги в стороны летят? СПС. У кого нет никаких шансов ни на что? У СПС.
И вот так -7х24.
Любят. Жить не могут без.

Драгунский

не стану рассказывать, что там было дальше

ЗАВЕЩАНИЕ

Сергей Иванович стал себя как-то неважно чувствовать, особенно по утрам, особенно когда серые облака низко и быстро летели по небу, не давая дождя, но принося тоску и слабость. Как будто грязной мокрой тряпкой по голове шлепало. Голова слегка кружилась, ломота была в затылке и в глазах, и теснило в груди.
«Погода, погода! – думал Сергей Иванович. – Это всё от погоды!»
Тем более что именно это ему говорила жена Катя, когда он жаловался на ломоту и боль во всем теле. «Это ничего, это погода такая тяжелая!»
Да, наверное. Однако двадцать, десять, да что десять – всего пять лет назад никакая погода на него не влияла, и он посмеивался над своими старшими друзьями, которые кряхтели и стонали, что-де погода такая – так бы весь день на диване провалялся. А он, что в дождь, что в туман, что в жару – бодрячком бежал по своим делам.
Так что, видать, не погода, а возраст.
Впрочем, кое у кого из товарищей еще были живы отцы. Да, отцы! Бодрые сухощавые старики, смуглые, жилистые и зеркально лысые, они бегали на лыжах, играли в теннис, а один такой дед даже курил трубку, во всю грудь затягиваясь синим дымом с настырным запахом каких-то аптечных цветов. А у Сергея Ивановича от этого дыма кружилась голова и болело сердце.
Видно, каждому здоровье и долголетие дается от Бога. Ну или там от природы, от наследственности – неважно. Важно, что дается однажды и навсегда. Жребий.
Поэтому Сергей Иванович решил позаботиться о Кате.
Она и так была законной наследницей всего, что Сергей Иванович нажил и накопил, но у него были еще дети. Две дочери, уже вполне зрелые дамочки, с которыми он был в невылазной ссоре уже очень давно, а особенно после того, как женился на Кате. Тем более что она была точная ровесница младшей. Но это, в сущности, без разницы, потому что у него были дочери-погодки. Жена, царствие небесное, решила, наверное, сразу отделаться от этой странной обязанности – родить непременно двоих детей.
Дочери были прекрасно устроены в этой жизни, они были, если уж совсем грубо выражаться, гораздо богаче Сергея Ивановича. По мужьям, разумеется, но это неважно.
Важно другое. Они ненавидели Катю и Сергея Ивановича тоже. Он был убежден, что дочери непременно подадут на наследство, и не просто на свою долю – это было бы по одной шестой на каждую, оно бы и ладно.
Но они вполне могут начать унизительную процедуру «изъятия из наследственной массы всех вещей, которые не были нажиты в браке» Сергеем Ивановичем и Катей, а достались Сергею Ивановичу от бывшей жены, то есть от их матери. Например, несколько предметов старинной дорогой мебели – два секретера, шкафчик «Буль», горка позапрошлого века, письменный стол из дерева «птичий глаз». Это и правда было от родителей прежней жены. Брильянтовый гарнитур, который родители прежней жены подарили ей на свадьбу – серьги, кольцо и колье. Еще какие-то побрякушки. Наверное, треть книг в библиотеке, причем самые дорогие, двадцатых-тридцатых годов, почти полный подбор знаменитого издательства «Academia», и еще много всего. Дача, наконец! Дача тоже досталась Сергею Ивановичу от жены, по ее завещанию, целиком. Потому что она тоже терпеть не могла своих дочерей. За лихость, наглость, напор и пронырливость.
Так что вот.
Сергей Иванович не знал, насколько такая эскапада может быть успешной, и даже позвонил знакомому адвокату. Тот сказал, что процедура сложная, выиграть дочерям вряд ли удастся, но… Но хохотнул и напомнил старый анекдот, как бабка откормила борова, он вырос такой здоровый, что она сама не смогла его заколоть. Наняла двух мужиков, дала им по стакану водки, топор, нож, и погнала в сарай убивать этого громадного порося. Через час они возвращаются. «Ну что, хлопчики? Убили?» «Нет, бабка! Убить не убили, но уж зато таких пиздюлей ввалили!» То есть отбить они ничего не отобьют, но до инфаркта довести могут. Ну или нервы помотают.
Так что Сергей Иванович занялся завещанием.
Но сначала ввел Катю в курс дела.
Сказал, что чувствует себя все хуже и хуже, и вот, пора уже, как говорится, приводить свои дела в порядок. Она его обнимала и говорила, чтоб он не дурил и зря ее не расстраивал. Он возражал, объяснял ситуацию со здоровьем и со своими дочками от прежнего брака.
Он подробно показывал ей все бумаги – на квартиру и на дачу. А также банковские выписки, текущие счета и депозиты. На даче познакомил ее с членами правления кооператива, с бухгалтером, комендантом и главным водопроводчиком – потому что до этого он занимался всеми дачными делами только сам.
Потом он достал из потайного места и преподнес ей тот брильянтовый гарнитур – Катя прямо ахнула, она в первый раз увидела. Попросил примерить, полюбовался ею, все-таки сдержал вздох – уж больно Катя не была похожа на его прежнюю жену! – и написал на бумажке нечто вроде дарственной – в простой письменной форме, адвокат сказал, что так тоже можно, поскольку брильянты – это не недвижимость, и не требуют регистрации в госорганах. Ну вот и отлично. Написал дарственную и велел ей внизу приписать: «Я, такая-то, принимаю с благодарностью»; число и подпись. Показывал ей книги, объяснял, какие они ценные. Мебель тоже. «Это все будет твое, только твое! – он поднимал палец. – И ничьё, ничьё больше! Поняла?». Катя кивала, целовала его.
Все это заняло две недели.
Потом он сходил к нотариусу, составил завещание.
Вернувшись домой, он собрал все документы в одну папку, она была ярко-синего цвета. Похлопал по ней рукой. Помотал головой. Посмотрел в окно. Облака улетели. Небо было тоже синее, как эта папка; открыл балконную дверь: солнечно, но не жарко. В голове было ясно, в груди легко, в руках и ногах свободно, как десять лет назад, когда он впервые увидел Катю.
***
Она тогда шла по двору, вот по этому самому, и он увидел с балкона третьего этажа, как она восхитительно прекрасна. Как ее задержать, что делать? Он сделал вид, что уронил айфон – то есть на самом деле бросил его с балкона и заорал: «Девушка! Девушка! Я айфон уронил! Постерегите, умоляю! Я сейчас!».

Ах, как это было легко и хорошо!
***
Сергей Иванович закрыл балкон и позвал Катю.Показал ей папку. Раскрыл ее. Дал ей прочитать завещание. Быстро перелистал все остальные бумаги. Отдал ей папку и сказал:
- Спрячь. Ну и… Ну и сама понимаешь. Как только, так сразу.
- Спасибо, - серьезно сказала она. – Да. Все будет, как ты велел.
Поцеловала его. Взяла папку и понесла в спальню.
- Но полагаю, это будет очень нескоро! – сказал он ей вслед.
Она остановилась.
- А вообще все это чепуха, – сказал Сергей Иванович.
Она обернулась.
- Просто плохая погода! – засмеялся он.
- Это что, шутка была? – спросила она. У нее дрожали губы.
- А? – не понял Сергей Иванович.
- Ты надо мной шутил! – закричала она и заплакала.
***
Не стану рассказывать, что там было дальше…

Драгунский

рассказ моего приятеля

СТАКАН ВОДЫ

«Я тем летом отпуск проводил на даче у сестры, у старшей, от другого брака папы моего - то есть она была меня старше лет на пятнадцать. Ну а мне было уже под тридцать. Уже успел развестись.
К ней все время забегала соседка, младшая, так сказать, подруга. Я даже спросил у сестры, сколько ей лет. Она смеется: «А тебе зачем?» Но видно, что двадцать пять примерно. Заходила что-то взять, что-то отдать… Иногда приходила, когда сестры дома не было. И все время просила попить. Ну, я ей приносил стакан воды из кухни. Она попьет, и на стол поставит - обязательно чуточку не допив. Мне это странно стало. Как-то, извини, даже жалко! Хотя это, конечно, вовсе не была какая-то дорогая минеральная вода. Просто кипяченая, из графина. На кухне такой графин стоял.
Вот. Я сначала думал, что полный стакан ей много. Хотя было жарко, и она прибегала такая румяная, горячая. Ладно. Много так много. Стал ей поменьше наливать. Три четверти. Та же история - все равно не допивает. Потом – полстакана. Потом – еще меньше. Всё равно! Ставит этак интеллигентно недопитый стакан на стол и говорит: «Спасибо». Красивая, кстати говоря.
А меня это почему-то злило. Зачем это? Свою мещанскую изысканность показать? Типа оттопыренного мизинчика? Или это примета какая-то? Не знаю. Но было неприятно.
Один раз она пришла, Валентины, сестры моей, опять нету, ну поговорили о том, о сем, она такая красивая, румяная, шла по солнцу, чувствуется, как жаром пышет от нее - и говорит:
- А можно водички попить?
Я притащил из кухни графин и стакан и говорю:
- Катя, сами себе налейте, сколько вам надо.
Она налила вообще чуточку, треть стакана, даже меньше.
Сделала пару глотков. Не допила.
Поставила на стол, спасибо не сказала, повернулась и ушла.
И больше не приходила. Ни разу вообще.
А жалко. Очень красивая девушка. И вроде неглупая, образованная, умеет разговор поддержать. Стройная такая. Жалко!»
Драгунский

этнография и антропология

ЧЕСТНЫЙ СТУКАЧ

Был у меня знакомый стукач, человек честный и порядочный. Вот как это выяснилось. Про него говорили, и вроде бы даже основательно, что он стучит. Причем не просто постукивает по зову души и в странных надеждах, а на постоянной основе. Почти что профессионально. Но доказательств у меня не было никаких (разумеется, не об агентской карточке речь! а о том, чтоб я лично, по своим наблюдениям, понял: он настучал вот на этого человека). Поэтому я, внутренне гордясь собой, думал так: «вот все говорят, что он агент. С агентом-стукачом я бы, конечно, не стал дружить. Но он приятный человек, а у меня нет доказательств. И я не желаю идти на поводу у слухов и сплетен - вот какой я весь из себя ни от кого не зависимый!»
Этот парень был старше меня, умный, знающий, веселый и добрый, с кучей друзей-знакомых. В факультетской иерархии он стоял гораздо выше меня - я второкурсник, а он аспирант третьего года. Но мы дружили. Он со мной подружился, возможно, сначала из корысти: у меня часто родители с сестрой уезжали на дачу и оставляли меня одного в огромной квартире. Он туда ко мне водил девчонок. Но потом я дело так поставил: ты мой друг, но у меня не караван-сарай. В общем, Платон мне друг, но порядок дороже: приводи девчонку непременно с подругой, а иначе извини, я очень занят, сам понимаешь, май на дворе, курсовая горит! И с подругой не обмани, чтоб она тоже была боевая, а то, сам понимаешь, мама с папой могут внезапно позвонить, что выезжают с дачи и будут через час.
Вот какой тогда я был строгий и жесткий. Но ему, смешно сказать, это понравилось, и мы как следует сдружились, общались не только по девчонкам, но и просто так. Чай пили, гуляли, болтали - он очень умный и знающий был человек, я много из этих разговоров почерпнул.
Вот.
А тут я познакомился с одной чудесной компанией. Творческая молодежь. Поэты, художники, кинооператоры. Разумеется, диссиденты (хотя это слово тогда было не очень в ходу). Но читали самиздат, спорили о путях будущей России, все такое. Они мне очень нравились.
И вот я сказал им: «Давайте я к вам приведу одного своего друга. Аспирант, умница и все такое». «Конечно, давай».
Я ему говорю:
- Давай пойдем в гости к одним ребятам?
- А кто они? - спрашивает.
Я ему все рассказал.
- Ага, - говорит он. - Да, милые ребята, понятно. Но они, наверное, все время ведут всякие, так сказать, ревизионистские разговорчики? А? Ведут или не ведут?
- Ведут, - говорю.
- Тогда не надо, - вздохнул он. - Хорошие же ребята, талантливые, ты сам сказал, и я тебе верю. Ну их!
И вот тут я понял, что он на самом деле стукач-профи. Но просто не хочет лишней работы. Или не хочет закладывать моих приятелей. Потому что если бы он пришел, то был бы обязан отчитаться. А так - нет, и нет. То есть он поступил как бы честно и порядочно, по стукаческому кодексу чести. Вдруг такой есть, и там сказано: «На друга друга твоего не стучи». Смешно... И грустно.
Поняв это, я потихоньку стал с ним расставаться. Тем более, что он меня вдруг сильно подвел по части девчонок, и я на него рассердился. А может быть, он нарочно это сделал, поняв, что я про него все понял? Устроил лажу специально, чтоб я с ним поссорился? Не знаю.
С тех пор мы виделись буквально три раза.
Драгунский

перечитывая классику

СТРЁМНЫЕ ЗАТЕИ

Светлым июньским вечером по берегу Большого Царскосельского пруда шел господин лет шестидесяти, то есть не такой уж старый. Но по шагу, по лицу и одежде видно было – как следует поживший и даже прожившийся. Оно и верно: огромную родительскую квартиру в «Доме Бенуа» на Каменноостровском проспекте он задорого продал и купил меньшую, но в хорошем месте, на Ждановке. Дачу в Комарове потом тоже продал. Полученные деньги тратил просто так, на жизнь. Неделю назад, обтираясь полотенцем после душа и глядя на свой худой, но уже дряблый живот, он вдруг ощутил буквальный смысл слова «проел». Как будто бы вживую увидел анфиладу с лепным потолком, ореховый кабинет, вид из окна во двор; увидел также старую дачу на просторном участке соснового леса, где в углу был маленький совсем ахматовский прудок с тиной, которая на парчу похожа. И все это пошлейшим образом превратилось в еду, одежду, квартплату, летний отдых, скромную машину – то есть не бог весть в какие роскошества, потому что зарабатывать как следует Николай Алексеевич – так звали этого господина – не умел, как-то не вышло у него научиться. Наверное, сказалось детство в шестикомнатной квартире, в самом важном доме Петербурга, где живали Киров и Шостакович.
Теперь же Николай Алексеевич затеял продавать свою квартиру на Ждановке и покупать жилье в городе Пушкине. Он рассчитывал выручить некоторую существенную разницу, чтоб хватило еще лет на пятнадцать скромной, но достойной жизни – а там уж поглядим. А во-вторых, квартира в Царском Селе – это само по себе очень элегантно. Хорошо звучит.
Поговорив с продавцом и обговорив некоторые детали сделки, он решил пройтись по парку.
Со скамейки его громко окликнули на «ты».
Это был его примерно ровесник, мужчина лысый и полноватый, в отличие от подтянутого Николая Алексеевича с короткой, но плотной седой стрижкой
«Ванька! Так это ты?» - узнал Николай Алексеевич, присмотревшись.
«А то!»
Николай Алексеевич сел рядом и сказал:
«Да, давно не виделись… Лет пятнадцать, небось?»
«Небось двадцать два!»
«И ведь правда! – вздохнул Николай Алексеевич, оглядев старого приятеля. Тот был одет весьма прилично, и главное – туфли дорогие и новые. По туфлям видно человека. – Как ты, что ты?»
«Если одним словом, то уезжаю», - сказал тот.
Николай Алексеевич вопросительно поднял брови. Иван Сергеевич объяснил, что едет в Германию. Вместе с женой. Навсегда, извините. К родному сыну. Сын там уже давно имеет гражданство, а вот теперь и он сам все оформил. Гуд бай, Россия, о!
«Ясно. Вот и попрощались. Двадцать два года не виделись, а вот ведь как совпало! Интересная штука жизнь, - сказал Николай Алексеевич и добавил: - У меня тоже дети уже давно в Европе».
Он ждал, что Иван Сергеевич станет его расспрашивать, как у него дела, и уже готовился что-то складное и солидное рассказать, но тот вздохнул и сказал:
«Пятого июля самолет. А приехал я сюда, милый мой Коленька, и в самом деле попрощаться. Только не с тобой, ясное дело, откуда ж я знал, что ты подвернешься. Живешь тут, что ли?»
«Нет. Собираюсь купить что-то загородное…»
«Попрощаться с одной чудесной, самой лучшей в моей жизни женщиной…»
«Ого! Ну, расскажи!»
«И в твоей жизни тоже, полагаю! – мрачно сказал Иван Сергеевич. – Дачу Кочубея помнишь? Вон там, - и он мотнул головой назад и вправо. – Угол Парковой и Радищева. Или забыл?».
***
Помнил ли Николай Алексеевич дачу Кочубея! Дело было в девяносто шестом, они приехали на конференцию. Он сам был питерский, поэтому вполне мог ездить сюда на электричке, но все-таки удобнее было жить вместе со всеми. Дача Кочубея – когда-то это была на самом деле дача. Точнее, маленький дворец какого-то придворного человека, а сейчас – гостиница с обслуживанием конференций и семинаров. Их с Иваном поселили в одном двухкроватном номере. Иван был из Москвы, неустанный рассказчик анекдотов – бывало, даже утомлял этим, особенно за обедом – но, судя по его докладу, хороший специалист и вообще умница. Почти подружились. Но потом почти поссорились.
Там на рецепции была девушка, Надя ее звали, удивительно красивая, черноволосая и большеглазая, с полукруглыми персидскими бровями, темно-вишневым ртом и маленькими ушками. У нее была длинная шея, высокая грудь и тонкие руки с темным пушком выше запястий. Совсем юная, только окончила гостиничное училище, куда она пошла после восьмого класса. Она все это рассказала Николаю, он любовался ею и облизывался в сердце своем – ему, кстати, было тридцать шесть! В два раза старше! – но тут сбоку возник Иван, сосед и приятель. Стал шутить, рассказывать анекдоты, все более фривольные с каждым разом. Надя вспыхивала, хохотала, взмахивала своей красивой рукой, а Иван все сильнее наваливался на стойку рецепции, приближал к ней лицо – так что Николай отошел в сторону и пошел по своим делам. Сначала на заседание секции, а потом пройтись по парку.
На ужине Иван наклонился к нему, взял за рукав и шепотом попросил его «пойти погулять где-нибудь». Потому что он с этой Надей уже условился. Николай помрачнел. Иван предложил договориться о номере на одну ночь. Что он даже заплатит, чтоб другу было где переночевать. «Вот и договорись сам для себя, а меня не вытуривай!» «Эх ты, друг называется!» - упрекнул Иван. Объяснять, что никакой он ему не друг, а всего лишь номинальный коллега и сосед по номеру – у Николая не было сил. Он мрачно кивнул, забрал из номера зонтик, и пошел гулять.
Была серо-белая июньская ночь. Калитка в парк была открыта. Редкие мужские и женские фигуры двигались вдоль пруда в безмолвном тумане. Николай сел на скамейку, раскинул руки, вообразил себе, как Иван обнимает Надю, и вдруг понял, что он в нее сильно, тяжело и ревниво влюблен. Слова любви сами шептались в его голове. «Ты моя прекрасная, ты моя чудесная, зачем же ты?». Он чуть не заснул от бессилия. А может, и на самом деле задремал. Очнулся, посмотрел на часы. Шесть тридцать утра.
Вернулся в гостиницу. На рецепции сидела Надя. Она вздрогнула и опустила глаза. Он подошел, увидел ее поспешно приглаженные волосы, протянул руку, поправил прядку:
«Экие у тебя петухи торчат! Ай-ай-ай!»
«А что такого? – она посмотрела ему в глаза. – Я знаю, что вы знаете. Ну и пожалуйста. Я взрослый самостоятельный человек. Я взрослая свободная женщина, ясно вам?»
«Слушай, взрослая женщина, - сказал он, доставая из кармана бумажник. – А выпиши-ка ты мне номер, одноместный, с хорошей кроватью, за наличный расчет. А то у вас тут такие койки, все пружины дыбом…»
«Пожалуйста, - сказала она. – Сейчас. Паспорт давайте… Ладно, не надо, я данные с той карточки перепишу. На сколько вам?»
«До конца заезда».
«Платим сейчас или при выезде?»
«Да один черт! – зашептал Николай, схватив ее за руку, притянув к себе, целуя ее пальцы и запястье. – Я люблю тебя, девочка, чудо мое. Мне наплевать, что ты только что была с этим другом… Я тебя обожаю. Ты прекрасная. Ты красивая. Ты смелая. Он анекдотики травит, а я тебя люблю. Ты хоть знаешь, что это слово значит?»
Он зашел к ней за стойку рецепции, обнял. Целуя ее шею, плечи, грудь и ниже, опустился перед ней на колени. Уткнулся лицом в низ ее живота, заскрежетал зубами: «люблю!».
Потом поднялся. Сказал:
«Ключ! Пойдем!»
«Через час, - шепнула она, подавая ему ключ. – У меня в восемь смена кончается».
Через день Иван сказал ему на обеде:
«Вот ты на меня дуешься, а ведь это я должен обижаться. А вот я не обижаюсь! Больше того скажу: я ее сегодня утром встретил и… и все у нас было хорошо. Мне кажется, я ее люблю. Почти как ты. Или даже сильнее. Но неважно. Да, а теперь, значит, твоя очередь. Все честно. Но я вот думаю: чего это мы с тобой в очереди стоим? Это скучно. Давай попробуем, выражаясь по-ученому, не сукцессивно, а симультанно, а? Молодые красивые мужики, чего нам друг друга стесняться? А она вообще потрясающая. Давай у тебя в номере? У тебя же кровать большая-пребольшая, она мне сказала».
«Она сказала?» - изумился Николай
«Да, да, да, она сказала!» - покивал Иван.
«Какие-то у тебя стрёмные затеи».
«Я с ней договорюсь, - сказал Иван. – Ты, главное, сам не стремайся. Нормальные затеи. Тебе понравится. Уверяю. Или ты что, первый раз будешь, ээээ… в коллективе?».
«Да нет, ты что! - сказал Николай. – Сто раз! Давай, жду с нетерпением».
Ну, конечно, не сто раз, но раз десять уж точно. Но все эти разы были по пьяному делу с какими-то шлюшками, но вот так, чтобы с девушкой, в которую он искренне и нежно влюбился… Ужас. Но, наверное, судьба.
***
«Ну и как, попрощался?» - спросил Николай Алексеевич.
«Да. Взглянул на забор, на окна. Конечно, не заходил. Что я, сумасшедший? Может, она там и не работает вовсе. Мне просто нужно было в последний раз увидеть этот дом. Мне скоро шестьдесят, друг мой дорогой. У меня много было всего. Был мал, был велик, и бабы меня любили, и я их. Но это была самая лучшая женщина в моей жизни. Всем – смехом своим, радостью, взглядом, голосом, телом своим бесподобным, и даже тем, что она нам с тобой, прости за выражение, одновременно в одной постели давала. Давала нам свою нежную ласку и любовь, - уточнил он. – А ты уж, наверное, забыл ее?»
Николай Алексеевич вместо ответа сказал:
«А ты, брат, лирик!»
«Подвезти до города? – спросил Иван Сергеевич, поднимаясь со скамейки. – Меня шофер ждет. Тут, два шага, у пассажа».
«Спасибо! Не надо. Ну, удачи тебе в Неметчине. Erfolg!»
«Danke!» - они коротко обнялись.
***
На рецепции сидела темноволосая, чернобровая красивая женщина, похожая на цыганку, с темным пушком на верхней губе и вдоль щек, с большими грудями под красной кофточкой.
«Давно здесь работаете?» - спросил он.
«Давно, Николай Алексеевич!»
«Надежда! Ты? - сказал он, в упор глядя на нее. - Сколько лет мы не видались?»
«Двадцать два года, Николай Алексеевич. Мне сейчас ровно сорок, а вам под шестьдесят, думаю?»
«Вроде этого. Боже мой, как странно! Ты замужем?»
«Нет. И не была».
«Почему? При такой красоте замуж не вышла?»
«Не могла я этого сделать. Помните, как я вас любила?».
«Мы же на “ты”!»
«Вас обоих, - сказала она. – Тебя и Ваню. Ивана Сергеевича, кажется. Так его звали?»
«Так, так, - сказал он, покраснев и нахмурясь. – Все проходит, моя хорошая. Любовь и молодость, всё!»
«У кого как, - сказала она. – Молодость у всех проходит, а любовь – другое дело».
«Но не могла же ты меня… то есть нас… любить всю жизнь?»
«Значит, могла. А как вы ужасно меня бросили!»
«Как?» - спросил он.
«Просто уехали, и всё. Чмокнули в щечку, и навсегда… Я вам отдала - нет, не молодость и красоту! Я вам свою душу, свой стыд и совесть отдала, я же с вами двоими в одной кровати, разве забыли? Одному так, другому этак, да под тихую музыку. Что мне после этого было делать? Блядью я стать не смогла, честной женой и матерью – не захотела. Как я мужу и детям в глаза бы смотрела, когда у меня в голове только вы? Как вы меня вдвоем уласкиваете…»
«Ну, прости меня. Простила?».
«Нет. Простить не смогу. У меня не было ничего лучше вас. А вы меня в щечку чмокнули и уехали».
Николай Алексеевич посмотрел на нее и строго сказал:
«Одно тебе скажу: и я не был счастлив в жизни. Жена бросила меня еще обидней, чем я тебя. Телеграмму из Франции прислала, и не вернулась. Детей обожал! А сын вышел негодяй, наглец, а второй всё себя ищет, в Индию ездит, дурачок с рюкзачком… Думаю, что и я потерял в тебе самое дорогое, что имел в жизни».
Она вышла из-за стойки. Он поцеловал ей руку:
«Прощай. А Ваня уехал в Германию, навсегда».
Когда он ехал в электричке, он смотрел в окно и хмуро думал: «Она была чудесная, волшебная, невероятная. Проклятый Ванька! Но что было бы, если бы я остался с нею? Если бы мы остались с нею? Жить втроем? Слишком стрёмные затеи. Но даже если Ваньку совсем вычеркнуть и забыть… Допустим, нет никакого Ивана Сергеевича! Ну и что? Она – не администратор в «Даче Кочубея», а моя жена, хозяйка моего петербургского дома, мать моих детей? Нет, нет».
И закрывая глаза, качал головой, прекрасно понимая, что он сейчас цитирует Бунина, а на самом деле у него не было никакого «дома» в семейно-светском смысле, и жены никогда не было, и детей не было тоже.
Драгунский

решение принято, забудьте

ЧЕСТЬ И СОЧУВСТВИЕ

«Что такое благородный человек? – сказала Наташа. – Сейчас объясню. У меня защита висела на волоске, я точно знала, что мне накидают черных шаров, потому что моего руководителя увольняли по политической статье, но я же не виновата, и я объехала всех членов совета. Зачем? А так. Воззвать к порядочности. К корпоративному духу. К совести, наконец. Они же меня восемь лет знали, пять лет студенткой плюс три в аспирантуре, вроде любили, хвалили, поглаживали, «ах ты, наша умница». А тут стоп. Пятеро вообще не захотели, чтоб я приехала. Но так, спокойно. Прости, Наташенька, сердце прихватило, на даче крыша протекла, юбилей у друга юности и в таком роде. Остальные – морды корчили. «Будем рассматривать работу по существу». Ни один не пообещал, что мол, я буду «за». Кошмар. Я к нему к последнему приехала. В полном отчаянии уже – от того, что вдруг такая стена вокруг. А он, самое страшное, давно ко мне клинья подбивал. Он, кстати, красивый был, но не в моем вкусе. Такой южный красавец. Итальянский тенор… Я ему последнему звоню: «мне срочно нужно к вам приехать, можно?» «Да, - говорит, - конечно». И так нагло: «жена как раз в санатории, сын на даче у приятеля, давай, заскакивай…» На «ты», что характерно.
Вваливаюсь к нему, и просто-таки, прости меня, прямо ему в объятия падаю. В коридоре. Он меня ведет в комнату, сажает на диван, сам рядом садится. Меня всю трясет, но чувствую – отдамся за один белый шар. С восторгом и страстью.
- Дайте выпить чего-нибудь, - говорю.
- У тебя же завтра в два часа защита, - брови поднял.
Я вместо ответа ему на шею кидаюсь.
Он меня отцепил от себя и говорит:
- Моя дорогая. Вы мне (на «вы» перешел) очень нравитесь. И я бы в другой момент, конечно… Но. Во-первых, я не люблю, когда за плату.
Я просто озверела:
- А зачем тогда мне приехать позволил? (сама на «ты» перешла) Какого черта?
Спокойно отвечает:
- Есть вещи, которые надо говорить в глаза… Но не это главное. Главное другое. Допустим, мы с тобой сейчас… И я в отплату проголосую «за». Но тебя ведь все равно решили валить. Политическое решение уже принято. И мой голос ничего не изменит. Вот и получится, что ты мне давала – зря. И я это заранее знал. Но взял. А это нечестно. Неблагородно. Так что вот.
Так что вот, ушла я домой, нагладила блузку, стала учить выступление.
Назавтра, конечно, как заказывали. Десять черных, шесть испорченных, но целых два - «за». Обалдеть. Политическое решение, куда деваться.
Потом человек пять или даже семь ко мне подходили и шепотом клялись, что именно они-то как раз голосовали «за», ибо так им велела их научная совесть.
Но не сразу подходили, а лет через десять. Когда вся политика переменилась, и мой уволенный шеф наоборот, стал почти героем и отчасти культовой фигурой».

- И он тоже подходил? Этот благородный красавец? – спросил я у Наташи.
- Нет. Я сама к нему подошла и спросила: «Ну, теперь-то расскажите». А он говорит безо всякого стеснения: «Я голосовал против. Черный шар кинул». «Почему?» - спрашиваю. «Да потому что диссертация у тебя никудышная. И шеф твой дурак, недоучка и позёр. Хотя он честный человек, и пострадал без вины, и я ему очень сочувствую. Но это, дорогая Наташа, ничего не меняет в смысле научной ценности ваших с ним, так сказать, открытий».
- Кошмар, - сказал я.
- Никакого кошмара! – закричала Наташа. – Наоборот! Я даже влюбилась в него. Примерно на полдня.
- Ого! – засмеялся я.
- Бог с тобой, - тоже засмеялась она. – Так, облачко пролетело. Жаль только, что это был один-единственный благородный человек в моей жизни.
- А я? – обиделся я.
- Извини, не было случая проверить, - серьезно сказала она.
Драгунский

сон на 14 августа 2013 года

ПАРАДОКС ГУДЯКИНА

Мне приснилось, что моя фамилия Гудякин.
Ну, думаю, как некрасиво! Надо ее сменить.
Но тут же вспоминаю, что я – не просто Гудякин, а физик Гудякин. И не просто физик, а довольно знаменитый. Всем известны такие вещи, как «принцип Гудякина», «эффект Гудякина», «коэффициент Гудякина», «формула Гудякина» и, разумеется, «парадокс Гудякина».
Ну, ладно, думаю. Потерплю, раз такое дело.
Пытаюсь вспомнить, о чем говорит принцип Гудякина, каково числовое значение коэффициента Гудякина и в чем состоит эффект моего имени.

И вот тут я понимаю, что я никакой не физик, а самозванец.
Потому что все эти блестящие результаты получены не мною, а какой-то командой аспирантов, которые безвылазно сидят у меня на даче. А руководит ими некий менеджер, долговязый мужчина, лицо как кабачок – то есть острая лысина и большой тупой подбородок, черные усики, редкие зубы.
Довольно наглый. Почти все мои деньги – за издание трудов знаменитого физика Гудякина – идут ему и аспирантам.
Я говорю ему: «Всё, конец. Я публично отрекаюсь от этой байды. Рассказываю всю правду. Давайте, освобождайте дачу. Надоело!»
Он говорит: «Да вы с ума сошли! Да разве так можно! Среди наших сотрудников – молодые отцы семейств, как не стыдно их выкидывать на улицу? Многие люди набрали кредитов – что им теперь, по миру идти из-за вас?»
Он машет руками, очень взволнован.
Я говорю: «Ну, ладно, ладно, всё, всё. Берем паузу».
Он, вижу, очень рад.
А я совсем не рад. Думаю: у меня от этого Гудякина нет никаких доходов, только слава. Но ведь славы на самом деле тоже нет! Я не могу ездить на конференции, давать интервью, выступать по телевизору – потому что я никакой не физик.

Что делать?
Тихо жить, носа не казать из дома. Скучно, но что поделаешь…
Но вот решил выйти в магазин.
Надвинул бейсболку на самые брови, поднял воротник. Набрал йогуртов, стою в небольшой очереди в кассу. И тут ко мне подходит какой-то парень, сует визитку, и говорит: «Здравствуйте, дорогой профессор Гудякин! Я научный обозреватель газеты «Ведомости». Буквально один вопрос. Недавно ученые Базельского центра экспериментальной физики…» и начинает сыпать какими-то терминами. А я ничего не понимаю, ни слова!
Я говорю: «Дайте мне йогуртов купить спокойно! У меня же есть частная жизнь, в конце концов!» А он: «Простите, профессор Гудякин, но только одно слово! Да или нет? Эти разработки перспективны, или не очень?»
А я даже «да» или «нет» сказать не могу.

Проснулся с огромным облегчением.
Драгунский

дождь на дедушкиной даче

ПРОБЛЕМА ПОЛА

На третий день дождя кончились сигареты, и Наташа решила выйти из дому, дошлепать до магазина. Заодно посмотреть, что за куча вдруг появилась около калитки. Кажется, вчера появилась. Или позавчера?
Позавчера звонил ее ухажер. Она произнесла в уме это слово и рассмеялась – первый раз за эти дни.
Она уехала на дачу, чтобы немножко «полежать в норе, зализать раны», - так она сказала своей подруге, которая знала, что произошло.
Хотя ничего особенного не произошло. Человек, с которым она жила последние полгода – ее бросил. Но это довольно часто случалось. Она рыдала, напивалсь, просиживала ночи у подруг, и даже один раз решила повеситься – но в таком висельном настроении приехала на пустую дедушкину дачу, и как рукой сняло. С тех пор она там пересиживала такие дни. Брала с собой работу, и через неделю – как новенькая.
А ухажер всё никак не мог понять, что ему не светит. Сегодня опять позвонил и сказал: «А я знаю, где ты. Что привезти?». Она нажала отбой.
Однако надо было идти за сигаретами.

Наташа надела куртку и большую дождевую шапку, дедушкину.
Сошла с крыльца, пошла к калитке, и вдруг увидела, что там, за кустом, спиной к ней, сидит человек. Это была никакая не куча, это человек сидел на траве, раскинув руки и запрокинув голову в вытертой ушанке. Из его руки выпал пистолет. Наташа обошла его вокруг и громко плюнула: это было чучело. Старый ватник, штаны и варежки, всё набито соломой. В шапку был вкручен соломенный жгут, и пришпилена большая фотография ухажера. Пистолет был детский, пластмассовый.
- Тьфу! – Наташа пнула чучело ногой и подумала, что надо ждать солнца и жары, чтоб эта гадость высохла, и можно было ее сжечь.
Вышла за калитку, прошла буквально полсотни метров. Ее нагнала машина.
- Девушка, вас подвезти до сельпо? – это был ухажер.
- Шутник, - сказала Наташа. – Мадам Тюссо на полставки.
И пошла дальше.
Он выскочил из машины, повернул ее к себе, и вдруг упал на колени, на мокрый щебень дачной аллейки. Обхватил ее ноги.
- Не надо, - сказала она. – Я никого не люблю.
- Если ты никого не любишь и все время меняешь мужиков, почему среди них, в этой… в этом… - он запнулся, - в этом ряду нет места для меня? Чем я хуже? Чем?! – он почти кричал.
- У тебя сигареты есть? – спросила она.
- Есть, - сказал он.
Она взяла его за руку и повела в дом.

Они все сделали в прихожей, почти не раздеваясь: он не мог терпеть.
Потом она сказала, натягивая брюки:
- Ну, всё, езжай. И оставь мне сигареты.
- У меня в машине блок.
- Принеси три пачки, и пока.
- Недорого, - сказал он.
- Сущие копейки, - кивнула она.
- Ты никого не любишь, - сказал он. – Бывает. Типа скорбное бесчувствие. А вот ты когда-нибудь сможешь полюбить? Не меня, нет, куда мне! Кого-нибудь. А?
- Мечтаю полюбить, - сказала она. – Я не знаю, какой он будет, умный-богатый или полное ничтожество. Но я обомру от покорности, понимаешь? И мне захочется мыть полы в его доме…
- А? – спросил ухажер. – Как?
- Я буду мыть полы в его доме, я буду ползать на коленях, выжимать тряпку в ведро и кончать от счастья…
Вдруг он схватил ее за горло.
- Пусти… - она захрипела. Он держал крепко.

- Ваша честь! - он откашлялся. - Почему я совершил это ужасное преступление?
Трагедия в трех действиях. Действие первое. Мне двадцать два. Я влюбляюсь. Делаю предложение. Отказ. «Ты очень хороший, но… Мне нужен другой человек. Чтоб я мыла полы и была счастлива». Действие второе. Мне двадцать шесть. Моя подруга в порыве интимности говорит о своем бывшем: «Я была на все готова, чтоб только он со мной остался, я полы мыла, вот этими руками» - и показывает свои пальчики с маникюром… Действие третье. Мне тридцать два. Но почему не я, ваша честь? Я делаю подарки, целую ручки-ножки, встречаю-провожаю, готов всю жизнь, в радости и в горе, пока смерть не разлучит, я умный, сильный и богатый, а этой суке нужно какое-то говно, которому она полы будет мыть. Поэтому я ее задушил, а для верности зарезал! – он вытащил левой рукой складной нож; со щелчком вылетело синее лезвие. – А сначала исполосовал ей рожу… - и он уколол ей щеку острием ножа; бусинка крови покатилась вниз, оставляя бледно-алый след.
- Милый, - вдруг просипела она. Он чуть отпустил ее горло. – Милый, дорогой, любимый, прости, я люблю тебя, - шептала она, - я обожаю тебя, я хочу быть твоей рабыней, я буду мыть тебе полы….
- Сегодня, - сказал он. – Сейчас.
- Да, да, да, - она заплакала. – Сейчас и всегда.
Он взял ее за шкирку и повел к машине.

Ехали молча.
У большого магазина он остановился.
- Пойду куплю ведро и тряпку, - сказал он.
Посмотрел на нее. Послюнил палец и стер след крови с ее щеки. Она схватила его руку и поцеловала. У него вдруг задрожали губы.
- Прости меня, - он обнял ее. – Я совсем с ума сошел. Прощаешь? Не надо никаких полов, поехали домой…
- Все равно купи ведро и тряпку, - прошептала она. – Ты же обещал…
Он поцеловал ее.
Скрылся в дверях магазина.
Наташа вылезла из машины, огляделась, подняла руку. Остановился битый таджикский «жигуль», приоткрылось окно:
- Куда ехать?
Она сказала адрес и цену. Водитель кивнул. Она села.
Драгунский

этнография и антропология

СОВЕТСКИЙ СЕКС. 6. ХИЩНИЦА И ЛЮБОВЬ

На первый взгляд, хищница – это удачливая фифочка. Фифочка, которой удалось отбить все контратаки (а) предыдущей жены, (b) других, еще более свежих фифочек и (c) родственников покойного Академика
Но это не совсем верно.
Если коротко: Академик выбирает Фифочку; Хищница ловит Академика.

Поэтому, кстати, у Хищницы инвестиции в секс значительно серьезнее, чем у Фифочки. В те времена Фифочка 18-ти лет могла обойтись мини-юбкой, духами «Быть может» и бусами из персиковых косточек. А Хищнице была нужна дорогая модная одежда, привозная парфюмерия и косметика, серьезные украшения.
Зачем? А затем, что Хищница должна была быть примерно в той же социально-эротической категории, что и ее соперницы: законные жены или – в случае завидного вдовца – другие хищницы.
Кроме того, Хищница должна была вращаться в кругах: академических, театральных, литературных, художественных. То есть иметь допуск-пропуск в такие райские уголки, как Дом Литераторов (Кино, Ученых, Архитекторов, ВТО, ЦДРИ и т.д.), посещать премьеры и вернисажи. И самое главное – бывать в тех же компаниях, что требовало огромной социальной сноровки: умения заводить задушевных подруг, оказывать разные ценные услуги и так далее.
И все равно Хищнице не позавидуешь. Рискованная жизнь. Одна моя знакомая хищница – очень, кстати, красивая и умная дама – говорила, вздыхая:
- Опять благородный попался! Все оставляет жене. «Мы с тобой, - говорит, - как в молодости, начнем с нуля». – Она печально засмеялась. – Хороший мужик, жалко бросать, но придется…
Даже завидный вдовец – это проблемный объект. У вдовца бывают дети и внуки. Никогда не забуду чудесный случай: три хищницы нашли вдовца лет 70-ти, без детей, но зато с полным набором «квартира на улице Горького, дача на Николиной Горе, черная «Волга» с шофером». Чуть было не подрались. Вдруг две из трех отступились. Но недолго радовалась победительница. Он сам позвонил ей и пригласил на дачу, на чашечку чаю. Прибавив, что мама будет просто счастлива
Занавес.

Читатели спросят: а как же любовь? Неужели один сплошной расчет?
Нет, конечно же.
Назым Хикмет был турецким поэтом-коммунистом. Вырвавшись из тюрьмы на родине, он переехал в СССР, получил почет, славу, Ленинскую премию.
В 1952 году он стал жить с молодой докторшей Галиной Колесниковой, а в 1955 году влюбился в еще более молодую (23-летнюю) красавицу и умницу Веру Тулякову. У них была разница в 30 лет; в 1960-м он на ней женился. Правда, все свое имущество – от дачи и машины до мебели и книг – он официально оставил прежней жене.
Почему я об этом вспомнил? Хикмет и Тулякова написали пьесу «Два упрямца». Юная женщина любит знаменитого старика - но не потому, что он богат и знатен, а... А просто так, взяла и влюбилась. Он потрясающий человек. Старик тоже любит деву – не потому, что она юна и красива, а по тому же самому – человек она очень хороший
Конечно, я верю в любовь. И даже верю в такие случаи.
Но! Но есть, мне кажется, случаи, когда говорить про чистую (от всего прочего) любовь – не нужно. Неправильно.
Меня всегда коробили слова, которые я слышал и читал не раз – по поводу разных великих людей солидного возраста – из уст их молодых жен: «Ах, я влюбилась в него без памяти! И клянусь вам, если бы он был не академик (не народный артист, не знаменитый художник) - я бы все равно к нему ушла! Даже если бы он был дворник!»
Это так же неприлично и неуместно, как ответы миллиардеров: «Главное – труд! Working hard!»
Не надо предлагать поверить в то, чего нельзя проверить.

Фифочка и Хищница не исчерпывают список экзотических типажей советского секса. Была еще Женщина – Переходящий Приз.
Об этом в следующий раз.
А уж потом вернемся к более общим материям.
Драгунский

the beginning of an affair. Полный текст

ПРЕДИСЛОВИЕ К РОМАНУ. ВТОРАЯ ЧАСТЬ

10.
Люба скрылась. Екатерина Дмитриевна сказала, что хочет пройтись.
Они шли по аллее.
- Вы ведь не сами нашли эту могилу? – спросила она. – Наверное, поручили дело профессионалу? – Николай Петрович кивнул. – А профессионалы обожают всюду втыкать прослушку… Можно взять вас под руку? Ну, говорите!
- Нет, это вы говорите, - сказал он.
- У человека есть три врага, - сказала она. – И все на букву «п». Прошлое, правда и память. Запомнили? Посадите меня на такси.
Collapse )