Category: дача

Category was added automatically. Read all entries about "дача".

Драгунский

Денис Драгунский. Как они нас любят!

Как сильно они нас любят!

Один человек сильно разочаровался в своем друге. Решил, что это не друг вовсе, а настоящий негодяй и последняя сволочь. И что с ним надо окончательно порвать. Не общаться и не встречаться. Никогда! Ни разу! Поэтому он сначала долго звонил ему домой, потом на работу, выяснил, что он в командировке довольно далеко и надолго, и поэтому он взял билет на самолет, а потом долго искал гостиницу, где он остановился, потом часов шесть ждал его у дверей номера, а когда тот появился – сухо произнес: «Ты сволочь и негодяй! Понял?»
И гордо вышел прочь.
Что сие означает?
Сие означает, что данный персонаж просто жить не мог без своего друга. Был к нему ужасно привязан.
Хотя, казалось бы: не хочешь общаться – не общайся. Сам не звони, а на звонки отвечай торопливо и сухо. Но нет! Обожаемый объект не отпускает. Хочется все время быть рядом, все время обозначать свое небезразличие.
Такое бывает и в политике.
Взять, например, партию «Союз Правых Сил».
Вряд ли кого-нибудь еще так поливают. Особенно усердствуют в поливе именно те, кто считает себя людьми образованными, социально успешными, демократически настроенными, что особенно важно. Свободолюбцами и искателями истины.
Ну, казалось бы – есть какая-то там партия. Были какие-то мальчики в штанишках. Когда-то, где-то, как-то отметились на пегом политическом горизонте России. Какие-то там реформы. Реформишки. Реформулечки. Ерунда, одним словом. Проехали.
Но нет. Куда там. Ехать еще долго. Конца не видно.
Кто разрушил великую державу? СПС. Кто виноват, что мужики пьют, а бабы не рожают? Кто сдуру попер в Госдуму? СПС. Кто опять осрамился, облажался, спотыкнулся, сглупил, сморозил, сбрендил, шмякнулся, так что брызги в стороны летят? СПС. У кого нет никаких шансов ни на что? У СПС.
И вот так -7х24.
Любят. Жить не могут без.

Драгунский

не стану рассказывать, что там было дальше

ЗАВЕЩАНИЕ

Сергей Иванович стал себя как-то неважно чувствовать, особенно по утрам, особенно когда серые облака низко и быстро летели по небу, не давая дождя, но принося тоску и слабость. Как будто грязной мокрой тряпкой по голове шлепало. Голова слегка кружилась, ломота была в затылке и в глазах, и теснило в груди.
«Погода, погода! – думал Сергей Иванович. – Это всё от погоды!»
Тем более что именно это ему говорила жена Катя, когда он жаловался на ломоту и боль во всем теле. «Это ничего, это погода такая тяжелая!»
Да, наверное. Однако двадцать, десять, да что десять – всего пять лет назад никакая погода на него не влияла, и он посмеивался над своими старшими друзьями, которые кряхтели и стонали, что-де погода такая – так бы весь день на диване провалялся. А он, что в дождь, что в туман, что в жару – бодрячком бежал по своим делам.
Так что, видать, не погода, а возраст.
Впрочем, кое у кого из товарищей еще были живы отцы. Да, отцы! Бодрые сухощавые старики, смуглые, жилистые и зеркально лысые, они бегали на лыжах, играли в теннис, а один такой дед даже курил трубку, во всю грудь затягиваясь синим дымом с настырным запахом каких-то аптечных цветов. А у Сергея Ивановича от этого дыма кружилась голова и болело сердце.
Видно, каждому здоровье и долголетие дается от Бога. Ну или там от природы, от наследственности – неважно. Важно, что дается однажды и навсегда. Жребий.
Поэтому Сергей Иванович решил позаботиться о Кате.
Она и так была законной наследницей всего, что Сергей Иванович нажил и накопил, но у него были еще дети. Две дочери, уже вполне зрелые дамочки, с которыми он был в невылазной ссоре уже очень давно, а особенно после того, как женился на Кате. Тем более что она была точная ровесница младшей. Но это, в сущности, без разницы, потому что у него были дочери-погодки. Жена, царствие небесное, решила, наверное, сразу отделаться от этой странной обязанности – родить непременно двоих детей.
Дочери были прекрасно устроены в этой жизни, они были, если уж совсем грубо выражаться, гораздо богаче Сергея Ивановича. По мужьям, разумеется, но это неважно.
Важно другое. Они ненавидели Катю и Сергея Ивановича тоже. Он был убежден, что дочери непременно подадут на наследство, и не просто на свою долю – это было бы по одной шестой на каждую, оно бы и ладно.
Но они вполне могут начать унизительную процедуру «изъятия из наследственной массы всех вещей, которые не были нажиты в браке» Сергеем Ивановичем и Катей, а достались Сергею Ивановичу от бывшей жены, то есть от их матери. Например, несколько предметов старинной дорогой мебели – два секретера, шкафчик «Буль», горка позапрошлого века, письменный стол из дерева «птичий глаз». Это и правда было от родителей прежней жены. Брильянтовый гарнитур, который родители прежней жены подарили ей на свадьбу – серьги, кольцо и колье. Еще какие-то побрякушки. Наверное, треть книг в библиотеке, причем самые дорогие, двадцатых-тридцатых годов, почти полный подбор знаменитого издательства «Academia», и еще много всего. Дача, наконец! Дача тоже досталась Сергею Ивановичу от жены, по ее завещанию, целиком. Потому что она тоже терпеть не могла своих дочерей. За лихость, наглость, напор и пронырливость.
Так что вот.
Сергей Иванович не знал, насколько такая эскапада может быть успешной, и даже позвонил знакомому адвокату. Тот сказал, что процедура сложная, выиграть дочерям вряд ли удастся, но… Но хохотнул и напомнил старый анекдот, как бабка откормила борова, он вырос такой здоровый, что она сама не смогла его заколоть. Наняла двух мужиков, дала им по стакану водки, топор, нож, и погнала в сарай убивать этого громадного порося. Через час они возвращаются. «Ну что, хлопчики? Убили?» «Нет, бабка! Убить не убили, но уж зато таких пиздюлей ввалили!» То есть отбить они ничего не отобьют, но до инфаркта довести могут. Ну или нервы помотают.
Так что Сергей Иванович занялся завещанием.
Но сначала ввел Катю в курс дела.
Сказал, что чувствует себя все хуже и хуже, и вот, пора уже, как говорится, приводить свои дела в порядок. Она его обнимала и говорила, чтоб он не дурил и зря ее не расстраивал. Он возражал, объяснял ситуацию со здоровьем и со своими дочками от прежнего брака.
Он подробно показывал ей все бумаги – на квартиру и на дачу. А также банковские выписки, текущие счета и депозиты. На даче познакомил ее с членами правления кооператива, с бухгалтером, комендантом и главным водопроводчиком – потому что до этого он занимался всеми дачными делами только сам.
Потом он достал из потайного места и преподнес ей тот брильянтовый гарнитур – Катя прямо ахнула, она в первый раз увидела. Попросил примерить, полюбовался ею, все-таки сдержал вздох – уж больно Катя не была похожа на его прежнюю жену! – и написал на бумажке нечто вроде дарственной – в простой письменной форме, адвокат сказал, что так тоже можно, поскольку брильянты – это не недвижимость, и не требуют регистрации в госорганах. Ну вот и отлично. Написал дарственную и велел ей внизу приписать: «Я, такая-то, принимаю с благодарностью»; число и подпись. Показывал ей книги, объяснял, какие они ценные. Мебель тоже. «Это все будет твое, только твое! – он поднимал палец. – И ничьё, ничьё больше! Поняла?». Катя кивала, целовала его.
Все это заняло две недели.
Потом он сходил к нотариусу, составил завещание.
Вернувшись домой, он собрал все документы в одну папку, она была ярко-синего цвета. Похлопал по ней рукой. Помотал головой. Посмотрел в окно. Облака улетели. Небо было тоже синее, как эта папка; открыл балконную дверь: солнечно, но не жарко. В голове было ясно, в груди легко, в руках и ногах свободно, как десять лет назад, когда он впервые увидел Катю.
***
Она тогда шла по двору, вот по этому самому, и он увидел с балкона третьего этажа, как она восхитительно прекрасна. Как ее задержать, что делать? Он сделал вид, что уронил айфон – то есть на самом деле бросил его с балкона и заорал: «Девушка! Девушка! Я айфон уронил! Постерегите, умоляю! Я сейчас!».

Ах, как это было легко и хорошо!
***
Сергей Иванович закрыл балкон и позвал Катю.Показал ей папку. Раскрыл ее. Дал ей прочитать завещание. Быстро перелистал все остальные бумаги. Отдал ей папку и сказал:
- Спрячь. Ну и… Ну и сама понимаешь. Как только, так сразу.
- Спасибо, - серьезно сказала она. – Да. Все будет, как ты велел.
Поцеловала его. Взяла папку и понесла в спальню.
- Но полагаю, это будет очень нескоро! – сказал он ей вслед.
Она остановилась.
- А вообще все это чепуха, – сказал Сергей Иванович.
Она обернулась.
- Просто плохая погода! – засмеялся он.
- Это что, шутка была? – спросила она. У нее дрожали губы.
- А? – не понял Сергей Иванович.
- Ты надо мной шутил! – закричала она и заплакала.
***
Не стану рассказывать, что там было дальше…

Драгунский

рассказ моего приятеля

СТАКАН ВОДЫ

«Я тем летом отпуск проводил на даче у сестры, у старшей, от другого брака папы моего - то есть она была меня старше лет на пятнадцать. Ну а мне было уже под тридцать. Уже успел развестись.
К ней все время забегала соседка, младшая, так сказать, подруга. Я даже спросил у сестры, сколько ей лет. Она смеется: «А тебе зачем?» Но видно, что двадцать пять примерно. Заходила что-то взять, что-то отдать… Иногда приходила, когда сестры дома не было. И все время просила попить. Ну, я ей приносил стакан воды из кухни. Она попьет, и на стол поставит - обязательно чуточку не допив. Мне это странно стало. Как-то, извини, даже жалко! Хотя это, конечно, вовсе не была какая-то дорогая минеральная вода. Просто кипяченая, из графина. На кухне такой графин стоял.
Вот. Я сначала думал, что полный стакан ей много. Хотя было жарко, и она прибегала такая румяная, горячая. Ладно. Много так много. Стал ей поменьше наливать. Три четверти. Та же история - все равно не допивает. Потом – полстакана. Потом – еще меньше. Всё равно! Ставит этак интеллигентно недопитый стакан на стол и говорит: «Спасибо». Красивая, кстати говоря.
А меня это почему-то злило. Зачем это? Свою мещанскую изысканность показать? Типа оттопыренного мизинчика? Или это примета какая-то? Не знаю. Но было неприятно.
Один раз она пришла, Валентины, сестры моей, опять нету, ну поговорили о том, о сем, она такая красивая, румяная, шла по солнцу, чувствуется, как жаром пышет от нее - и говорит:
- А можно водички попить?
Я притащил из кухни графин и стакан и говорю:
- Катя, сами себе налейте, сколько вам надо.
Она налила вообще чуточку, треть стакана, даже меньше.
Сделала пару глотков. Не допила.
Поставила на стол, спасибо не сказала, повернулась и ушла.
И больше не приходила. Ни разу вообще.
А жалко. Очень красивая девушка. И вроде неглупая, образованная, умеет разговор поддержать. Стройная такая. Жалко!»
Драгунский

этнография и антропология

ЧЕСТНЫЙ СТУКАЧ

Был у меня знакомый стукач, человек честный и порядочный. Вот как это выяснилось. Про него говорили, и вроде бы даже основательно, что он стучит. Причем не просто постукивает по зову души и в странных надеждах, а на постоянной основе. Почти что профессионально. Но доказательств у меня не было никаких (разумеется, не об агентской карточке речь! а о том, чтоб я лично, по своим наблюдениям, понял: он настучал вот на этого человека). Поэтому я, внутренне гордясь собой, думал так: «вот все говорят, что он агент. С агентом-стукачом я бы, конечно, не стал дружить. Но он приятный человек, а у меня нет доказательств. И я не желаю идти на поводу у слухов и сплетен - вот какой я весь из себя ни от кого не зависимый!»
Этот парень был старше меня, умный, знающий, веселый и добрый, с кучей друзей-знакомых. В факультетской иерархии он стоял гораздо выше меня - я второкурсник, а он аспирант третьего года. Но мы дружили. Он со мной подружился, возможно, сначала из корысти: у меня часто родители с сестрой уезжали на дачу и оставляли меня одного в огромной квартире. Он туда ко мне водил девчонок. Но потом я дело так поставил: ты мой друг, но у меня не караван-сарай. В общем, Платон мне друг, но порядок дороже: приводи девчонку непременно с подругой, а иначе извини, я очень занят, сам понимаешь, май на дворе, курсовая горит! И с подругой не обмани, чтоб она тоже была боевая, а то, сам понимаешь, мама с папой могут внезапно позвонить, что выезжают с дачи и будут через час.
Вот какой тогда я был строгий и жесткий. Но ему, смешно сказать, это понравилось, и мы как следует сдружились, общались не только по девчонкам, но и просто так. Чай пили, гуляли, болтали - он очень умный и знающий был человек, я много из этих разговоров почерпнул.
Вот.
А тут я познакомился с одной чудесной компанией. Творческая молодежь. Поэты, художники, кинооператоры. Разумеется, диссиденты (хотя это слово тогда было не очень в ходу). Но читали самиздат, спорили о путях будущей России, все такое. Они мне очень нравились.
И вот я сказал им: «Давайте я к вам приведу одного своего друга. Аспирант, умница и все такое». «Конечно, давай».
Я ему говорю:
- Давай пойдем в гости к одним ребятам?
- А кто они? - спрашивает.
Я ему все рассказал.
- Ага, - говорит он. - Да, милые ребята, понятно. Но они, наверное, все время ведут всякие, так сказать, ревизионистские разговорчики? А? Ведут или не ведут?
- Ведут, - говорю.
- Тогда не надо, - вздохнул он. - Хорошие же ребята, талантливые, ты сам сказал, и я тебе верю. Ну их!
И вот тут я понял, что он на самом деле стукач-профи. Но просто не хочет лишней работы. Или не хочет закладывать моих приятелей. Потому что если бы он пришел, то был бы обязан отчитаться. А так - нет, и нет. То есть он поступил как бы честно и порядочно, по стукаческому кодексу чести. Вдруг такой есть, и там сказано: «На друга друга твоего не стучи». Смешно... И грустно.
Поняв это, я потихоньку стал с ним расставаться. Тем более, что он меня вдруг сильно подвел по части девчонок, и я на него рассердился. А может быть, он нарочно это сделал, поняв, что я про него все понял? Устроил лажу специально, чтоб я с ним поссорился? Не знаю.
С тех пор мы виделись буквально три раза.
Драгунский

перечитывая классику

СТРЁМНЫЕ ЗАТЕИ

Светлым июньским вечером по берегу Большого Царскосельского пруда шел господин лет шестидесяти, то есть не такой уж старый. Но по шагу, по лицу и одежде видно было – как следует поживший и даже прожившийся. Оно и верно: огромную родительскую квартиру в «Доме Бенуа» на Каменноостровском проспекте он задорого продал и купил меньшую, но в хорошем месте, на Ждановке. Дачу в Комарове потом тоже продал. Полученные деньги тратил просто так, на жизнь. Неделю назад, обтираясь полотенцем после душа и глядя на свой худой, но уже дряблый живот, он вдруг ощутил буквальный смысл слова «проел». Как будто бы вживую увидел анфиладу с лепным потолком, ореховый кабинет, вид из окна во двор; увидел также старую дачу на просторном участке соснового леса, где в углу был маленький совсем ахматовский прудок с тиной, которая на парчу похожа. И все это пошлейшим образом превратилось в еду, одежду, квартплату, летний отдых, скромную машину – то есть не бог весть в какие роскошества, потому что зарабатывать как следует Николай Алексеевич – так звали этого господина – не умел, как-то не вышло у него научиться. Наверное, сказалось детство в шестикомнатной квартире, в самом важном доме Петербурга, где живали Киров и Шостакович.
Теперь же Николай Алексеевич затеял продавать свою квартиру на Ждановке и покупать жилье в городе Пушкине. Он рассчитывал выручить некоторую существенную разницу, чтоб хватило еще лет на пятнадцать скромной, но достойной жизни – а там уж поглядим. А во-вторых, квартира в Царском Селе – это само по себе очень элегантно. Хорошо звучит.
Поговорив с продавцом и обговорив некоторые детали сделки, он решил пройтись по парку.
Со скамейки его громко окликнули на «ты».
Это был его примерно ровесник, мужчина лысый и полноватый, в отличие от подтянутого Николая Алексеевича с короткой, но плотной седой стрижкой
«Ванька! Так это ты?» - узнал Николай Алексеевич, присмотревшись.
«А то!»
Николай Алексеевич сел рядом и сказал:
«Да, давно не виделись… Лет пятнадцать, небось?»
«Небось двадцать два!»
«И ведь правда! – вздохнул Николай Алексеевич, оглядев старого приятеля. Тот был одет весьма прилично, и главное – туфли дорогие и новые. По туфлям видно человека. – Как ты, что ты?»
«Если одним словом, то уезжаю», - сказал тот.
Николай Алексеевич вопросительно поднял брови. Иван Сергеевич объяснил, что едет в Германию. Вместе с женой. Навсегда, извините. К родному сыну. Сын там уже давно имеет гражданство, а вот теперь и он сам все оформил. Гуд бай, Россия, о!
«Ясно. Вот и попрощались. Двадцать два года не виделись, а вот ведь как совпало! Интересная штука жизнь, - сказал Николай Алексеевич и добавил: - У меня тоже дети уже давно в Европе».
Он ждал, что Иван Сергеевич станет его расспрашивать, как у него дела, и уже готовился что-то складное и солидное рассказать, но тот вздохнул и сказал:
«Пятого июля самолет. А приехал я сюда, милый мой Коленька, и в самом деле попрощаться. Только не с тобой, ясное дело, откуда ж я знал, что ты подвернешься. Живешь тут, что ли?»
«Нет. Собираюсь купить что-то загородное…»
«Попрощаться с одной чудесной, самой лучшей в моей жизни женщиной…»
«Ого! Ну, расскажи!»
«И в твоей жизни тоже, полагаю! – мрачно сказал Иван Сергеевич. – Дачу Кочубея помнишь? Вон там, - и он мотнул головой назад и вправо. – Угол Парковой и Радищева. Или забыл?».
***
Помнил ли Николай Алексеевич дачу Кочубея! Дело было в девяносто шестом, они приехали на конференцию. Он сам был питерский, поэтому вполне мог ездить сюда на электричке, но все-таки удобнее было жить вместе со всеми. Дача Кочубея – когда-то это была на самом деле дача. Точнее, маленький дворец какого-то придворного человека, а сейчас – гостиница с обслуживанием конференций и семинаров. Их с Иваном поселили в одном двухкроватном номере. Иван был из Москвы, неустанный рассказчик анекдотов – бывало, даже утомлял этим, особенно за обедом – но, судя по его докладу, хороший специалист и вообще умница. Почти подружились. Но потом почти поссорились.
Там на рецепции была девушка, Надя ее звали, удивительно красивая, черноволосая и большеглазая, с полукруглыми персидскими бровями, темно-вишневым ртом и маленькими ушками. У нее была длинная шея, высокая грудь и тонкие руки с темным пушком выше запястий. Совсем юная, только окончила гостиничное училище, куда она пошла после восьмого класса. Она все это рассказала Николаю, он любовался ею и облизывался в сердце своем – ему, кстати, было тридцать шесть! В два раза старше! – но тут сбоку возник Иван, сосед и приятель. Стал шутить, рассказывать анекдоты, все более фривольные с каждым разом. Надя вспыхивала, хохотала, взмахивала своей красивой рукой, а Иван все сильнее наваливался на стойку рецепции, приближал к ней лицо – так что Николай отошел в сторону и пошел по своим делам. Сначала на заседание секции, а потом пройтись по парку.
На ужине Иван наклонился к нему, взял за рукав и шепотом попросил его «пойти погулять где-нибудь». Потому что он с этой Надей уже условился. Николай помрачнел. Иван предложил договориться о номере на одну ночь. Что он даже заплатит, чтоб другу было где переночевать. «Вот и договорись сам для себя, а меня не вытуривай!» «Эх ты, друг называется!» - упрекнул Иван. Объяснять, что никакой он ему не друг, а всего лишь номинальный коллега и сосед по номеру – у Николая не было сил. Он мрачно кивнул, забрал из номера зонтик, и пошел гулять.
Была серо-белая июньская ночь. Калитка в парк была открыта. Редкие мужские и женские фигуры двигались вдоль пруда в безмолвном тумане. Николай сел на скамейку, раскинул руки, вообразил себе, как Иван обнимает Надю, и вдруг понял, что он в нее сильно, тяжело и ревниво влюблен. Слова любви сами шептались в его голове. «Ты моя прекрасная, ты моя чудесная, зачем же ты?». Он чуть не заснул от бессилия. А может, и на самом деле задремал. Очнулся, посмотрел на часы. Шесть тридцать утра.
Вернулся в гостиницу. На рецепции сидела Надя. Она вздрогнула и опустила глаза. Он подошел, увидел ее поспешно приглаженные волосы, протянул руку, поправил прядку:
«Экие у тебя петухи торчат! Ай-ай-ай!»
«А что такого? – она посмотрела ему в глаза. – Я знаю, что вы знаете. Ну и пожалуйста. Я взрослый самостоятельный человек. Я взрослая свободная женщина, ясно вам?»
«Слушай, взрослая женщина, - сказал он, доставая из кармана бумажник. – А выпиши-ка ты мне номер, одноместный, с хорошей кроватью, за наличный расчет. А то у вас тут такие койки, все пружины дыбом…»
«Пожалуйста, - сказала она. – Сейчас. Паспорт давайте… Ладно, не надо, я данные с той карточки перепишу. На сколько вам?»
«До конца заезда».
«Платим сейчас или при выезде?»
«Да один черт! – зашептал Николай, схватив ее за руку, притянув к себе, целуя ее пальцы и запястье. – Я люблю тебя, девочка, чудо мое. Мне наплевать, что ты только что была с этим другом… Я тебя обожаю. Ты прекрасная. Ты красивая. Ты смелая. Он анекдотики травит, а я тебя люблю. Ты хоть знаешь, что это слово значит?»
Он зашел к ней за стойку рецепции, обнял. Целуя ее шею, плечи, грудь и ниже, опустился перед ней на колени. Уткнулся лицом в низ ее живота, заскрежетал зубами: «люблю!».
Потом поднялся. Сказал:
«Ключ! Пойдем!»
«Через час, - шепнула она, подавая ему ключ. – У меня в восемь смена кончается».
Через день Иван сказал ему на обеде:
«Вот ты на меня дуешься, а ведь это я должен обижаться. А вот я не обижаюсь! Больше того скажу: я ее сегодня утром встретил и… и все у нас было хорошо. Мне кажется, я ее люблю. Почти как ты. Или даже сильнее. Но неважно. Да, а теперь, значит, твоя очередь. Все честно. Но я вот думаю: чего это мы с тобой в очереди стоим? Это скучно. Давай попробуем, выражаясь по-ученому, не сукцессивно, а симультанно, а? Молодые красивые мужики, чего нам друг друга стесняться? А она вообще потрясающая. Давай у тебя в номере? У тебя же кровать большая-пребольшая, она мне сказала».
«Она сказала?» - изумился Николай
«Да, да, да, она сказала!» - покивал Иван.
«Какие-то у тебя стрёмные затеи».
«Я с ней договорюсь, - сказал Иван. – Ты, главное, сам не стремайся. Нормальные затеи. Тебе понравится. Уверяю. Или ты что, первый раз будешь, ээээ… в коллективе?».
«Да нет, ты что! - сказал Николай. – Сто раз! Давай, жду с нетерпением».
Ну, конечно, не сто раз, но раз десять уж точно. Но все эти разы были по пьяному делу с какими-то шлюшками, но вот так, чтобы с девушкой, в которую он искренне и нежно влюбился… Ужас. Но, наверное, судьба.
***
«Ну и как, попрощался?» - спросил Николай Алексеевич.
«Да. Взглянул на забор, на окна. Конечно, не заходил. Что я, сумасшедший? Может, она там и не работает вовсе. Мне просто нужно было в последний раз увидеть этот дом. Мне скоро шестьдесят, друг мой дорогой. У меня много было всего. Был мал, был велик, и бабы меня любили, и я их. Но это была самая лучшая женщина в моей жизни. Всем – смехом своим, радостью, взглядом, голосом, телом своим бесподобным, и даже тем, что она нам с тобой, прости за выражение, одновременно в одной постели давала. Давала нам свою нежную ласку и любовь, - уточнил он. – А ты уж, наверное, забыл ее?»
Николай Алексеевич вместо ответа сказал:
«А ты, брат, лирик!»
«Подвезти до города? – спросил Иван Сергеевич, поднимаясь со скамейки. – Меня шофер ждет. Тут, два шага, у пассажа».
«Спасибо! Не надо. Ну, удачи тебе в Неметчине. Erfolg!»
«Danke!» - они коротко обнялись.
***
На рецепции сидела темноволосая, чернобровая красивая женщина, похожая на цыганку, с темным пушком на верхней губе и вдоль щек, с большими грудями под красной кофточкой.
«Давно здесь работаете?» - спросил он.
«Давно, Николай Алексеевич!»
«Надежда! Ты? - сказал он, в упор глядя на нее. - Сколько лет мы не видались?»
«Двадцать два года, Николай Алексеевич. Мне сейчас ровно сорок, а вам под шестьдесят, думаю?»
«Вроде этого. Боже мой, как странно! Ты замужем?»
«Нет. И не была».
«Почему? При такой красоте замуж не вышла?»
«Не могла я этого сделать. Помните, как я вас любила?».
«Мы же на “ты”!»
«Вас обоих, - сказала она. – Тебя и Ваню. Ивана Сергеевича, кажется. Так его звали?»
«Так, так, - сказал он, покраснев и нахмурясь. – Все проходит, моя хорошая. Любовь и молодость, всё!»
«У кого как, - сказала она. – Молодость у всех проходит, а любовь – другое дело».
«Но не могла же ты меня… то есть нас… любить всю жизнь?»
«Значит, могла. А как вы ужасно меня бросили!»
«Как?» - спросил он.
«Просто уехали, и всё. Чмокнули в щечку, и навсегда… Я вам отдала - нет, не молодость и красоту! Я вам свою душу, свой стыд и совесть отдала, я же с вами двоими в одной кровати, разве забыли? Одному так, другому этак, да под тихую музыку. Что мне после этого было делать? Блядью я стать не смогла, честной женой и матерью – не захотела. Как я мужу и детям в глаза бы смотрела, когда у меня в голове только вы? Как вы меня вдвоем уласкиваете…»
«Ну, прости меня. Простила?».
«Нет. Простить не смогу. У меня не было ничего лучше вас. А вы меня в щечку чмокнули и уехали».
Николай Алексеевич посмотрел на нее и строго сказал:
«Одно тебе скажу: и я не был счастлив в жизни. Жена бросила меня еще обидней, чем я тебя. Телеграмму из Франции прислала, и не вернулась. Детей обожал! А сын вышел негодяй, наглец, а второй всё себя ищет, в Индию ездит, дурачок с рюкзачком… Думаю, что и я потерял в тебе самое дорогое, что имел в жизни».
Она вышла из-за стойки. Он поцеловал ей руку:
«Прощай. А Ваня уехал в Германию, навсегда».
Когда он ехал в электричке, он смотрел в окно и хмуро думал: «Она была чудесная, волшебная, невероятная. Проклятый Ванька! Но что было бы, если бы я остался с нею? Если бы мы остались с нею? Жить втроем? Слишком стрёмные затеи. Но даже если Ваньку совсем вычеркнуть и забыть… Допустим, нет никакого Ивана Сергеевича! Ну и что? Она – не администратор в «Даче Кочубея», а моя жена, хозяйка моего петербургского дома, мать моих детей? Нет, нет».
И закрывая глаза, качал головой, прекрасно понимая, что он сейчас цитирует Бунина, а на самом деле у него не было никакого «дома» в семейно-светском смысле, и жены никогда не было, и детей не было тоже.
Драгунский

сон на 2 сентября 2015 года

СЛЕПАЯ ПОЭТЕССА

Приснилась дача – такая, какую я видел, может быть, в свои пять или семь лет, когда мы с мамой-папой-бабушкой снимали «комнату и веранду» где-то по Казанской дороге, в старых поселках, в старинных сыроватых домах с сортиром на улице, с душем в виде черной бочки, поднятой на высоту двух метров на деревянных столбах, к которым прибита клеенка в виде занавески.
Вот такая дача: большой до ужаса захламленный дом – продавленные диваны, шаткие столы, застеленные линялыми скатертями и заставленные посудой: щербатыми чашками с недопитым чаем, тарелками с недоеденной картошкой, прикрытой блюдцем, а сверху наброшена серая от многократной стирки марля – чтоб мухи не садились; баночки с молоком, полупустые бутылки то ли с вином, то ли с морсом, неясного лиловатого цвета; и конечно, привязанный к ручке приоткрытой форточки марлевый мешочек с самодельным творогом, из него стекает сыворотка в миску, стоящую на подоконнике: в миске вяло шевелит лапками еще живая муха.
Участок большой, окруженный редким штакетником, весь засаженный крыжовником и смородиной – кусты в рамках из тонких реек; хилые вишни и яблони, беленые внизу и подпертые палками, которые вкопаны в землю – в чистую от травы землю с прокопанной вокруг канавкой для полива – и прикручены мочалом к стволам. Грядки с клубникой. Желтеют зонтики перестоявшего укропа. У края веранды, под водосточным желобом – большая бочка для дождевой воды, огурцы поливать. Огурцы любят отстоявшуюся дождевую воду.
Ведрышки, лопатки, цапки, грабли, лейки.
Клумба с ирисами. Гамак, привязанный к двум березам. Рядом раскладушка на маленьком островке дикой травы.
Вот на этой даче мы живем в такой компании: я, жена, взрослая дочь и мой папа, который, как ни странно, жив – ведь все происходит в наше время – жив, но очень дряхл. Но все-таки ему не сто два года, как должно было быть, если бы все было прямо сейчас. Что-то странное со временем: дача точно такая, как в те времена, когда мне было пять, а папе сорок два – но папа старенький, я большой, у меня жена, дочь тоже совсем большая – и, самое главное – мамы нет.
Мама умерла – я это знаю во сне – а папа жив.

Хотя на самом деле всё было наоборот – папа умер, а мама прожила потом еще целую жизнь, тридцать пять лет после его смерти.

Мне снится, что на нашу дачу, в неизвестно почему распахнутые ворота – вдруг въезжает серая, старая, разбитая, забрызганная пригородной грязью машина «Волга», старая модель, ГАЗ-24, но не совсем старая, не ГАЗ-21.
Машина въезжает по колее, присыпанной мелким гравием, и останавливается перед верандой, где мы все сидим, и кто чем занимаемся – жена читает, я ем варенье из банки, накладывая его ложечкой на кусочки хлеба, дочка что-то делает в компьютере, а папа смотрит телевизор, который стоит тут же.
Из машины выходит женщина лет сорока-пятидесяти, крашеная блондинка, со старомодной прической – пышно уложенные косы. В народе называлось «хала». Но эта хала у нее немытая и слегка скособоченная, поддержанная парой небрежно воткнутых шпилек. У нее в руках большая сумка на молнии.
Она входит на веранду и сразу начинает говорить:
- Я хочу рассказать вам о Светлане Петровне Савиной. Она поэтесса. Она очень талантливая поэтесса. Но она слепая. Поэтому она диктует свои стихи. Она написала, то есть надиктовала, то есть создала несколько книг стихов, вот, я могу вам показать!
Она вынимает из сумки тонкие брошюрки в загибающихся глянцевых обложках; такие обычно издаются за счет автора, если автор совсем небогат.
- Светлана Петровна Савина может написать стихи, посвященные вам, вашей семье! – быстро и напористо говорит эта женщина. – Стихи к празднику, поздравления, просто лирические строки, можно также поэму, которая описывает историю вашей семьи в поколениях…
- То есть вы ищете работу для слепой поэтессы? – спрашивает папа.
- Вы ничего не поняли! – отвечает женщина.
- Ага! - говорит он. – Я всё понял: вы просто собираете для нее деньги.
- Идите сюда! – кричит она, хватает папу за руку, тащит его к столу
Она вытряхивает из своей сумки на стол кучу всего: книжки, носовые платки, кошельки, ключи, записные книжки, завернутые в салфетку бутерброды, туфельки-балетки в прозрачном пакете, ключи, какой-то мелкий бумажный мусор – и наконец находит смятый почтовый конверт.
Достает оттуда деньги. Тысячную купюру и три сотенных.
- Вот, - говорит она папе. – Это вам. Светлана Петровна Савина решила вам помочь материально. Это вам. На лекарства. На фрукты. На что хотите.
Папа безвольно берет эти деньги.
- Вот! – говорит она. – Вы думали, Светлана Петровна послала меня просить? У вас? О, боже! Светлана Петровна знает, что вы старый больной человек. Она послала меня вам помочь!

Я доедаю кусок хлеба с вареньем, встаю, вырываю деньги из папиных рук, хватаю со стола конверт, сую туда деньги, а конверт вместе со всем барахлом запихиваю обратно в сумку и кричу:
- А ну вон отсюда!
Женщина вдруг начинает плакать. Говорит:
- У меня нет дома. Уже давно. Я живу в этой старой машине, - она кивает на разбитую серую «Волгу». – Я езжу по знакомым. Я никому не нужна. Но хоть вы, вы-то хоть, позвольте мне хоть на денек остаться!
Я оглядываюсь вокруг. Никто – ни жена, ни дочь, ни папа – не поднимают головы. То есть мне самому решать. Мне ее жалко. Усталая несчастная женщина. Но мне страшно – какая-то аферистка, не пойми чего…
Тут дверь открывается, и на веранду входит моя старая знакомая и наша – в этом сне – дачная соседка Катя Алексеева.
- Катя, - говорю я. – Помоги мне выгнать эту аферистку.
- Неужели никто меня не узнал? – несколько театрально восклицает женщина.
- А кто вы? Скажите, кто вы? – спрашиваю я.
- Ха-ха-ха! – еще театральнее смеется она.
Садится и снимает разношенные туфли. У нее некрасивые ноги, сильно скошенные наружу пальцы и выпирающие покрасневшие косточки. Она растирает их руками.
- Катя, - говорю я. – Помоги мне!
Катя Алексеева, заложив за уши свои роскошные черные волосы, нагибается к этой женщине, что-то ей шепчет. Женщина снова надевает туфли, встает и уходит, сопровождаемая Катей, не глядя на нас. Усаживается в машину. Вой стартера, стук и тарахтенье старого мотора, лязг коробки передач. Машина задним ходом выезжает с нашего участка. Катя Алексеева закрывает ворота, возвращается.
- Она сказала, что она твоя мама, - говорит Катя.
- Папа! – кричу я. – Папа! Это правда мама была?

Но папа только посвистывает в ответ, глядя в телевизор, в старый-престарый «КВН» с большой водяной линзой перед крошечным экраном. Там поет хор Пятницкого.
Драгунский

решение принято, забудьте

ЧЕСТЬ И СОЧУВСТВИЕ

«Что такое благородный человек? – сказала Наташа. – Сейчас объясню. У меня защита висела на волоске, я точно знала, что мне накидают черных шаров, потому что моего руководителя увольняли по политической статье, но я же не виновата, и я объехала всех членов совета. Зачем? А так. Воззвать к порядочности. К корпоративному духу. К совести, наконец. Они же меня восемь лет знали, пять лет студенткой плюс три в аспирантуре, вроде любили, хвалили, поглаживали, «ах ты, наша умница». А тут стоп. Пятеро вообще не захотели, чтоб я приехала. Но так, спокойно. Прости, Наташенька, сердце прихватило, на даче крыша протекла, юбилей у друга юности и в таком роде. Остальные – морды корчили. «Будем рассматривать работу по существу». Ни один не пообещал, что мол, я буду «за». Кошмар. Я к нему к последнему приехала. В полном отчаянии уже – от того, что вдруг такая стена вокруг. А он, самое страшное, давно ко мне клинья подбивал. Он, кстати, красивый был, но не в моем вкусе. Такой южный красавец. Итальянский тенор… Я ему последнему звоню: «мне срочно нужно к вам приехать, можно?» «Да, - говорит, - конечно». И так нагло: «жена как раз в санатории, сын на даче у приятеля, давай, заскакивай…» На «ты», что характерно.
Вваливаюсь к нему, и просто-таки, прости меня, прямо ему в объятия падаю. В коридоре. Он меня ведет в комнату, сажает на диван, сам рядом садится. Меня всю трясет, но чувствую – отдамся за один белый шар. С восторгом и страстью.
- Дайте выпить чего-нибудь, - говорю.
- У тебя же завтра в два часа защита, - брови поднял.
Я вместо ответа ему на шею кидаюсь.
Он меня отцепил от себя и говорит:
- Моя дорогая. Вы мне (на «вы» перешел) очень нравитесь. И я бы в другой момент, конечно… Но. Во-первых, я не люблю, когда за плату.
Я просто озверела:
- А зачем тогда мне приехать позволил? (сама на «ты» перешла) Какого черта?
Спокойно отвечает:
- Есть вещи, которые надо говорить в глаза… Но не это главное. Главное другое. Допустим, мы с тобой сейчас… И я в отплату проголосую «за». Но тебя ведь все равно решили валить. Политическое решение уже принято. И мой голос ничего не изменит. Вот и получится, что ты мне давала – зря. И я это заранее знал. Но взял. А это нечестно. Неблагородно. Так что вот.
Так что вот, ушла я домой, нагладила блузку, стала учить выступление.
Назавтра, конечно, как заказывали. Десять черных, шесть испорченных, но целых два - «за». Обалдеть. Политическое решение, куда деваться.
Потом человек пять или даже семь ко мне подходили и шепотом клялись, что именно они-то как раз голосовали «за», ибо так им велела их научная совесть.
Но не сразу подходили, а лет через десять. Когда вся политика переменилась, и мой уволенный шеф наоборот, стал почти героем и отчасти культовой фигурой».

- И он тоже подходил? Этот благородный красавец? – спросил я у Наташи.
- Нет. Я сама к нему подошла и спросила: «Ну, теперь-то расскажите». А он говорит безо всякого стеснения: «Я голосовал против. Черный шар кинул». «Почему?» - спрашиваю. «Да потому что диссертация у тебя никудышная. И шеф твой дурак, недоучка и позёр. Хотя он честный человек, и пострадал без вины, и я ему очень сочувствую. Но это, дорогая Наташа, ничего не меняет в смысле научной ценности ваших с ним, так сказать, открытий».
- Кошмар, - сказал я.
- Никакого кошмара! – закричала Наташа. – Наоборот! Я даже влюбилась в него. Примерно на полдня.
- Ого! – засмеялся я.
- Бог с тобой, - тоже засмеялась она. – Так, облачко пролетело. Жаль только, что это был один-единственный благородный человек в моей жизни.
- А я? – обиделся я.
- Извини, не было случая проверить, - серьезно сказала она.
Драгунский

первая встреча, последняя встреча

СЕМЕЙНЫЙ АЛЬБОМ

- Ну, послезавтра, - сказала Аглая Сергеевна. Он положил телефон на диван рядом с собою. – Эй, ты что молчишь? Ты там не умер?
- Пока нет! – закричал сказал Виктор Петрович, чтоб не брать телефон в руки.
- Тогда давай! – и короткие гудки.
Виктор Петрович откинулся на диванную спинку.

Она всегда была такая. Она гордилась этим, говорила ему: «Да, я такая! А почему я должна быть последовательной? Кому должна? Кто сказал?» Он ее успокаивал: «Никому не должна, никто не сказал…» «То-то же!»
Могла быть нежной, доброй – и тут же, через полчаса буквально, становилась злой, самовлюбленной. Издевательски себялюбивой. Казалось, она наслаждается тем, что тут же исполняет все свои прихоти и желания. Казалось даже, не самим исполнением желаний наслаждается, а вот именно тем, что немедленно их исполняет, несмотря ни на что. Да почему казалось? Так оно и было.
Поэтому иногда она была очень последовательной. Железно целеустремленной. Как бульдозер. Вот вчера, например, она решила с ним переспать, и всё. Хочу и буду. Ногу растянул? Ах ты, бедняжечка! Сейчас тебя разыщем, домой привезем, финалгоном натрём, эластичным бинтом забинтуем, приласкаем и трахнем.
А потом посмотрим.
Потом скажем: «Ну, ты звони… Когда? Ну, послезавтра…»
Главное – чтоб сейчас было приятно.

«А на втором курсе – смеясь и обнимая его, рассказывала она еще тогда, двадцать пять лет назад, – а на втором курсе меня соблазняла одна наша профессорша. Я и подумала – а что? Разочек, а? Потом все рассказала родителям. Мама была просто в истерике. “Я эту тварь своими руками придушу! Посажу! С работы выгоню!” А отчим сказал маме: “Зина, успокойся. Если нашему ребенку было приятно, то почему бы не развлечься чуточку?” А ведь и в самом деле, почему нет? Experience! А?»
А? Бэ! Гадость.
Но от этого она становилась еще желаннее, еще любимее.
Или вот. Он заболел. Горло, температура под сорок. Никого дома нет. Отец уже умер полтора года как, а мать на даче – «надо кое с кем повидаться, это очень важно…» - о, да, он знал, с кем! – от этого еще больнее.
Позвонил Але.
Примчалась тут же. Полоскание, антибиотик, лимон, анальгин от температуры, шарф на шею. Все очень ласково, ловко и быстро – но при этом как будто вымеряя время. Как будто внутренне посматривая на часы. Это сразу замечаешь. Это когда человек нарочно ни разу не взглянет на реальные часы, которые вот здесь, на тумбочке или на собственном запястье. Значит, точно торопится.
- Останешься ночевать? – тоже нарочно спросил. Он с такой температурой не то что всякие дела, он руку поднять не мог. Но – не о нём же речь, а о ней. У них ведь уже всё было!
- Нет, - ответила очень легко, размешивая сахар в чашке чая, раздавливая ложкой целых три ломтика лимона.
- Боишься заразиться? А ложись в кабинете, или вообще где хочешь…
- Нет, не боюсь ни капельки! – и поцеловала его в губы. – Но меня ждут.
- Кто? Где?
- Внизу, - сказала она. – В машине.
- Ты что, на такси? С ума сошла?
- Да нет. Просто меня подвез один человек.
- Какой человек?
- Сама не знаю. Голоснула, он остановился, подвез. Просто хочу с ним поговорить, ты понимаешь, по-го-во-рить… Лежи, отдыхай, выздоравливай. Не бесись. И не ревнуй… Ну, или ревнуй, если тебе так приятнее.
Еще раз бесстрашно поцеловала его в губы и убежала.
Захлопнула за собой входную дверь.

Да, - подумал Виктор Петрович, вставая с дивана. – Если в книжке напишешь, что вот именно он, именно этот человек вдруг-внезапно и совершенно случайно подвез Алю на машине, и она в него по своему обыкновению тут же в него втрескалась… - да, если такое напишешь в книжке, то все закричат: «ах, как это надуманно! как притянуто! даже смешно!» Но в жизни всё гораздо смешнее.
В конце концов, - думал Виктор Петрович, - это я сам виноват. Ну, горло болит, ну, температура сорок. Сдох бы, что ли? Нет, конечно бы не сдох. Не позвонил бы Але, сидела бы она дома, и ничего бы не случилось. Но вот захотелось поиграть, что у меня есть верная заботливая женщина.
Ах, да, - засмеялся Виктор Петрович. – Самая верная и заботливая женщина – это мама. А мама на даче. С каким-то другим дядей, хотя папа умер совсем недавно. То есть во всем виновата мама! Ах, мама всегда во всем виновата, боже, как это старо…

Надо было залезть в семейный альбом.
Найти для Лены фотографии ее молодого и прекрасного папаши.
Драгунский

первая встреча, последняя встреча

ПОСЛЕЗАВТРА, НЕ СЕГОДНЯ!

- Не сегодня, - сказал Виктор Петрович.
- Morgen, Morgen, nur nicht heute, sagen alle faulen Leute! – пропела Лена, барабаня пальцами по столу. Но потом спросила: – А почему не сегодня?
- Мне надо собраться с мыслями. Перебрать версии…
- То есть вы – знаете? – он молчал. – Вы знаете?!
- Не сегодня, я же сказал! – Виктор Петрович хлопнул ладонью по столу, встал и прошелся по кухне.

Вышел в коридор, прошел в спальню. Постель была нетронута. В гостиной на диване была подушка с кушетки из кабинета и сложенный плед – очевидно, она спала, не раздеваясь. Вернулся в кухню.
Лена сидела, опустив голову.
- Как вам тут у меня понравилось? – спросил он.
- Понравилось, - кивнула она и добавила: - Я немножко походила по вашей квартире, но совершенно не поняла, кем вы работаете.
- Правильно не поняли. Я никем не работаю.
- Значит, вы на пенсии? – она пристально на него посмотрела.
- Нет. Мне еще долго, восемь лет.
- Ага, - сказала она. – А чем вы вообще занимаетесь?
- Да ничем, - сказал Виктор Петрович. –Книги читаю. Гуляю в парке. Езжу на дачу. Немножко пишу. Я историк-любитель. Любитель! – поднял он палец.
- И всё?
- Да. Понятно?
- Понятно, - нахмурилась Лена.

Виктор Петрович засмеялся:
- Вы хотели спросить, откуда у меня деньги на такую жизнь? Отвечаю: я живу на ренту. Богатый наследник, вот кто я. Мой дедушка был академик-геолог, любимец Сталина. Он ему подарил дачу в Петровой Роще. А папа, дедушкин сын, был академик-биохимик, создатель военных вакцин. Ему Брежнев подарил дачу. Вы будете смеяться, тоже в Петровой Роще. Забор в забор с дедушкиной. Дедушка потом ушел от бабушки, то есть от папиной мамы. Но под конец жизни, уставши бегать по певицам и балеринам, пережив два инфаркта – от несчастной любви, разумеется! – он снова вернулся в прежнюю семью. Бабушка, правда, уже умерла к тому времени. Вернулся в семью сына. Так что мой папа снова стал единственным сыном и наследником дедушки. А я, значит, его наследник. Слышали про дачный поселок «Петрова Роща»?
- Нет.
- Значит, вы и подавно не знаете, сколько стоит земля в этой самой Петровой Роще. Ну и слава богу.
- А сколько?
- Не хочу вслух произносить. Даже как-то неловко. Несусветно, неприлично, похабно дорого. Ну вот. В общем, я сумел правильно распорядиться этими, как бы сказать, активами.
- Понятно, - снова сказала она.
- Хорошо, когда всё понятно… или хотя бы почти все. Я богатый бездельник, Лена. Бывают молодые бездельники, а я вот – пожилой.
- Не такой уж вы и пожилой, - вежливо сказала она.
- Пейте чай. Вам скоро идти.
- Еще не скоро, - сказала она. – Пол-одиннадцатого, а мне надо к двенадцати в одно место, тут недалеко…
Виктор Петрович хмыкнул на такое простодушное нахальство.
- Что? – спросила она.
- Ничего, ничего.
- Вы сказали «не сегодня». Ладно. А когда? Завтра?
- Послезавтра, - сказал он. – Я же говорю, мне надо кое в чём разобраться… А вам всё-таки пора. Извините.
Лена встала, вышла в коридор.
Виктор Петрович слушал, как она там одевается. Потом вышел проводить. Открыл ей дверь. Она боком прошла мимо него, чтобы не прикоснуться. Подошла к лифту. Он помахал ей рукой. Она сказала:
- Послезавтра! – и сжала кулак.

Виктор Петрович закрыл дверь и побежал за телефоном.
Потому что он соврал, когда сказал, что этой ночью все было обыкновенно. Было необыкновенно. Было прекрасно. Исполнение мечтаний. Он понял, что любил Алю всегда и любит сейчас. Он чувствовал, что обожает ее, что снова хочет к ней, сейчас, сию минуту – а полтора часа назад сорвался с места просто потому, что надо было выручить ключи.
В гостиной он сел на диван, нашел в мобильнике номер.
Аля откликнулась через два гудка.
- Привет, - он прилег на бок, положил голову на подушку, оставленную Леной.
- Простите? – раздалось в телефоне.
- Аля! Это Витя.
- А, да, да. Привет. Слушаю тебя внимательно.
- Аленька, милая, - негромко сказал он. – Девочка моя любимая…
- Ласточка, кисонька, заинька, – сказала Аглая Сергеевна.
- Что?
- Ну или рыбонька! – засмеялась она. – Ты все такое же сюсюкало…
- Прости, - сказал он, вздохнул и почувствовал какой-то странный запах; да, конечно, ведь Лена спала на этой подушке; её духи, наверное. – Прости, Аля. Больше не буду. Когда я тебя увижу?
- Позвони.
- Когда? – в отчаянии спросил Виктор Петрович.
- Ну, послезавтра.
Драгунский

сон на 14 августа 2013 года

ПАРАДОКС ГУДЯКИНА

Мне приснилось, что моя фамилия Гудякин.
Ну, думаю, как некрасиво! Надо ее сменить.
Но тут же вспоминаю, что я – не просто Гудякин, а физик Гудякин. И не просто физик, а довольно знаменитый. Всем известны такие вещи, как «принцип Гудякина», «эффект Гудякина», «коэффициент Гудякина», «формула Гудякина» и, разумеется, «парадокс Гудякина».
Ну, ладно, думаю. Потерплю, раз такое дело.
Пытаюсь вспомнить, о чем говорит принцип Гудякина, каково числовое значение коэффициента Гудякина и в чем состоит эффект моего имени.

И вот тут я понимаю, что я никакой не физик, а самозванец.
Потому что все эти блестящие результаты получены не мною, а какой-то командой аспирантов, которые безвылазно сидят у меня на даче. А руководит ими некий менеджер, долговязый мужчина, лицо как кабачок – то есть острая лысина и большой тупой подбородок, черные усики, редкие зубы.
Довольно наглый. Почти все мои деньги – за издание трудов знаменитого физика Гудякина – идут ему и аспирантам.
Я говорю ему: «Всё, конец. Я публично отрекаюсь от этой байды. Рассказываю всю правду. Давайте, освобождайте дачу. Надоело!»
Он говорит: «Да вы с ума сошли! Да разве так можно! Среди наших сотрудников – молодые отцы семейств, как не стыдно их выкидывать на улицу? Многие люди набрали кредитов – что им теперь, по миру идти из-за вас?»
Он машет руками, очень взволнован.
Я говорю: «Ну, ладно, ладно, всё, всё. Берем паузу».
Он, вижу, очень рад.
А я совсем не рад. Думаю: у меня от этого Гудякина нет никаких доходов, только слава. Но ведь славы на самом деле тоже нет! Я не могу ездить на конференции, давать интервью, выступать по телевизору – потому что я никакой не физик.

Что делать?
Тихо жить, носа не казать из дома. Скучно, но что поделаешь…
Но вот решил выйти в магазин.
Надвинул бейсболку на самые брови, поднял воротник. Набрал йогуртов, стою в небольшой очереди в кассу. И тут ко мне подходит какой-то парень, сует визитку, и говорит: «Здравствуйте, дорогой профессор Гудякин! Я научный обозреватель газеты «Ведомости». Буквально один вопрос. Недавно ученые Базельского центра экспериментальной физики…» и начинает сыпать какими-то терминами. А я ничего не понимаю, ни слова!
Я говорю: «Дайте мне йогуртов купить спокойно! У меня же есть частная жизнь, в конце концов!» А он: «Простите, профессор Гудякин, но только одно слово! Да или нет? Эти разработки перспективны, или не очень?»
А я даже «да» или «нет» сказать не могу.

Проснулся с огромным облегчением.