Category: дети

Драгунский

Денис Драгунский. Как они нас любят!

Как сильно они нас любят!

Один человек сильно разочаровался в своем друге. Решил, что это не друг вовсе, а настоящий негодяй и последняя сволочь. И что с ним надо окончательно порвать. Не общаться и не встречаться. Никогда! Ни разу! Поэтому он сначала долго звонил ему домой, потом на работу, выяснил, что он в командировке довольно далеко и надолго, и поэтому он взял билет на самолет, а потом долго искал гостиницу, где он остановился, потом часов шесть ждал его у дверей номера, а когда тот появился – сухо произнес: «Ты сволочь и негодяй! Понял?»
И гордо вышел прочь.
Что сие означает?
Сие означает, что данный персонаж просто жить не мог без своего друга. Был к нему ужасно привязан.
Хотя, казалось бы: не хочешь общаться – не общайся. Сам не звони, а на звонки отвечай торопливо и сухо. Но нет! Обожаемый объект не отпускает. Хочется все время быть рядом, все время обозначать свое небезразличие.
Такое бывает и в политике.
Взять, например, партию «Союз Правых Сил».
Вряд ли кого-нибудь еще так поливают. Особенно усердствуют в поливе именно те, кто считает себя людьми образованными, социально успешными, демократически настроенными, что особенно важно. Свободолюбцами и искателями истины.
Ну, казалось бы – есть какая-то там партия. Были какие-то мальчики в штанишках. Когда-то, где-то, как-то отметились на пегом политическом горизонте России. Какие-то там реформы. Реформишки. Реформулечки. Ерунда, одним словом. Проехали.
Но нет. Куда там. Ехать еще долго. Конца не видно.
Кто разрушил великую державу? СПС. Кто виноват, что мужики пьют, а бабы не рожают? Кто сдуру попер в Госдуму? СПС. Кто опять осрамился, облажался, спотыкнулся, сглупил, сморозил, сбрендил, шмякнулся, так что брызги в стороны летят? СПС. У кого нет никаких шансов ни на что? У СПС.
И вот так -7х24.
Любят. Жить не могут без.

Драгунский

жизнь! зачем ты мне дана?

СТРАХ. РАССКАЗ МОЕГО ПРИЯТЕЛЯ

Мой приятель, сорока девяти лет, женился (до этого он лет пять был в разводе). Женился на женщине сильно моложе себя, но не фатально - ей было тридцать. Почему я говорю «было»? Нет, она, слава богу, жива и здорова. Просто он через полгода развелся снова.
Причиною развода было его принципиальное нежелание заводить детей. А она как раз наоборот, очень этого хотела. Правда, до свадьбы они этот вопрос не обсуждали.
- Почему? - спросил я.
- Да как-то так, - усмехнулся он. - Зато потом мы очень долго обсуждали вопрос, почему мы это не обсуждали.
- Ну и почему?
- Она говорила, что для нее это было ясно, как день. Дескать, что тут обсуждать? Замужество - значит, дети. Брак - это дети. Семья без детей - это не семья. Мужчина, который делает предложение женщине, тем самым предлагает ей стать матерью его детей. Ну или хотя бы одного ребенка. Вот так она говорила.
- Ну а ты что говорил?
Он вздохнул:
- Я думал, она понимает - мужчина, который только что с немалым трудом, в ситуации сплошной ссоры с бывшей супругой, дорастил двоих ребят до окончания вуза и устройства на приличную работу, - этот мужчина хочет немного перевести дыхание. И женился он именно затем, чтобы наконец получить любовь, радость и даже, извини меня, отдохновение. Мне же через год полтинник, она что, не понимала? Забыла? Мне казалось, что она, такая умная, нежная, добрая - все понимала. А оказалось - увы.
- Погоди, - сказал я. - Может, ты зря уперся? Ну не сразу сейчас, так через год, через два?
- Нет! - сказал он. - Я, кстати, сначала завел такой разговор. Дескать, давай годик подождем. Но она сразу ощетинилась. Во-первых, часики тикают...
- Да ладно! - сказал я. - И в тридцать пять рожают, и в сорок.
- А во-вторых, она решила, что я таким манером заматываю дело. Через год, через два, через пять... А там вроде и говорить не о чем. И ты знаешь, - он засмеялся, - она отчасти даже права. Нет, не в том, что я нарочно заматывал. А в том, что если мне страшно заводить ребенка в сорок девять, то в пятьдесят два или в пятьдесят пять - еще страшнее! Гораздо страшнее!
- А чего тут страшного, извини?
- Всё тут страшно! - сказал он. - Сначала будет страшно за ребенка. Детские болезни, в школу провожать, из школы встречать, город такой опасный, кругом педофилы и прочие извращенцы, мальчишки побьют, девчонки спидом наградят, девочку изнасилуют, мальчика тоже. В школе разный буллинг, альфы и омеги... Плюс дикие траты - репетиторы, шмотки и гаджеты, чтоб не хуже, чем у других, детские праздники по сто тыщ, ну и вообще. Но это фигня по сравнению…
- По сравнению с чем?
- Да неважно. Ладно. Хватит.
- Ну уж ты договаривай! - я прямо вцепился в него.
- Хорошо, - сказал он. - Сначала ты боишься за ребенка. А потом боишься ребенка. Да, да, не делай круглые глаза! Вот допустим, мы бы с ней завели ребенка. Мне полтинник. Ребенок вырастает, вот он уже резкий такой подросток. То ему не так, это ему не сяк, дурная компания, не хочу учиться и все такое. Знаем, проходили! А мне шестьдесят пять, сечешь? И уже, наверное, инфаркт в анамнезе. Или что-то типа того. Когда у моих ребят был "трудный возраст", мне было тридцать семь, я был здоровый сильный мужик. В том числе физически. Я в случае чего, когда они совсем уже борзели, мог кулаком по столу бабахнуть, из комнаты вышвырнуть, на хер послать со всеми закоулками! Папа сказал "нет" - значит, "нет", и точка. Поэтому они у меня выросли в целом нормальными людьми. Хотя закидоны, кончено, были. Типа «разменивай квартиру, нам с Манюней жить негде». Хо-хо!.. А что я смогу в шестьдесят пять или даже в семьдесят? Старый дед? Да ничего! Только утереться. И начать разменивать квартиру. Которую я с трудом к сорока семи годам себе как-то все-таки сумел заработать... Меня вся эта перспектива страшит. Да, мне страшно, и я не боюсь в этом признаться.
- А одному остаться в те же шестьдесят пять - не страшно? - во мне вдруг проснулся пошловатый моралист.
- Страшно, - вздохнул он. - Страшно жить одному в лесной избушке. Но в вертепе разбойников - тоже страшно.
Помолчали.
- Ничего, - сказал он. - Найду себе тетеньку лет сорока с небольшим. И чтобы у нее была дочка замужем за американцем. Там, где-то, в штате Мэн.
- Или в Калифорнии?
- В Калифорнии даже лучше, - засмеялся он. - В Калифорнии еще дальше. Не так страшно!
Драгунский

этнография и антропология

ДЕЛО ПРИНЦИПА

Был у меня в советское время один знакомый, довольно богатый человек. Весь дом в карельской березе, ампирной бронзе и майсенском фарфоре. Трое детей, жена не работает.
Как-то раз его выгнали со службы, что никак не отразилось на его благосостоянии: такси как ждало его по полчаса у дверей, так и продолжало.

Однажды я к нему зашел (сосед он был).
Он сидит на стульчике в прихожей, одна нога босая, и носок себе зашивает. А внизу такси ждет. И он ругается, что бабок не напасешься.

Я говорю:
- Ты что, мыло ел?
А он:
- А я из принципа. Вот когда на работу устроюсь, тогда носки новые куплю. А пока штопенькаем, штопенькаем!
Драгунский

этнография и антропология

ЧТО ЕСТЬ КРАСОТА И ПОЧЕМУ ЕЕ

- Мир сошел с ума! – закричал Сторожихин и стал поворачивать к Беспоповцеву свой ноутбук.
Они сидели в кафе.

- Что такое? Бабушка беременна от внука? Уругвай и Парагвай обменялись ядерными ударами? Погоди, сейчас, – Беспоповцев встал со своего кресла, пересел на диван, поближе к Сторожихину. – Ну, что стряслось?
- Мир сошел с ума! – повторил Сторожихин и, двигая курсором по экрану, показал Беспоповцеву целую серию фотографий.
Фотопортретов, точнее говоря.

***
Это были фотографии молодой – не сильно старше тридцати – и очень красивой женщины. Она была на самом деле удивительно хороша собой: тонкие, словно ювелирно выточенные, черты лица, большие глаза – умные, добрые и одновременно чувственные. Светло-пепельные волосы оттеняли ее высокий чистый лоб, то привольно волнясь, то гладко сияя, а то небрежными прядками спадая вниз. Излучина губ, лепка скул, тонкий румянец. Изящная шея, хрупкие ключицы. Красивые украшения, кстати.
Она была снята и в разнообразных приятных интерьерах, и на нейтральном фоне – занавеска, крашеная стена, кирпичная кладка – и на фоне моря, леса, скал, руин, старинных картин и скульптур в знаменитых музеях. Сидя, как будто утомленно сложив руки, и стоя, дерзко глядя в объектив, и полулежа, опершись на локоть, задумавшись о чем-то…
***

- Ну и что? – спросил Беспоповцев.
- Красивая, правда? Очень, да?
- Ну да. Правда. И что?
- Вот я и спрашиваю, почему? – пылко воскликнул Сторожихин. – Почему такая прекрасная, такая невероятно красивая женщина до сих пор не составила счастье какого-нибудь замечательного мужчины? Красивого, сильного, богатого? Почему она одна?
- Экий ты уныло традиционный! - поддел его Беспоповцев. – Обязательно, что ли, замуж? И чтобы трое детишек?
- Не обязательно! – отмахнулся Сторожихин. – Но тогда почему ее не снимают в кино? Почему она не царит в салоне, среди поэтов, музыкантов и послов зарубежных стран? Почему она до сих пор какой-то несчастный офис-менеджер в какой-то сраной конторе?
- А ты почем знаешь? – спросил Беспоповцев.
- Я слежу за ней на фейсбуке, уже лет пять. Или даже семь.
- Ну и что?
- А вот именно то, что мир сошел с ума! Ну посмотри на нее. Как она прекрасна! Почему за нее не дерутся на дуэли? Почему к ее ногам не складывают горы цветов и всяких подарков? Почему мужчины ради нее не рвут поводья, не бросают своих жен и детей, не ломают карьеры, не расточают миллионные состояния? А когда она им отказывает, не уезжают за границу навсегда, а лучше на войну, только бы вырвать ее из своего сердца? Почему никто не пишет ей: «Я отдам остаток своей жизни за счастье еще раз увидеть тебя в окне»? Ничего подобного. А ведь какая упоительная женщина!
- Какие упоительные фотографии, – уточнил Беспоповцев.
Сторожихин замолчал.
Насупился. 
Закрыл ноутбук, позвал официанта и заказал еще пива.

Драгунский

рассказ моего приятеля

ЛЕС

Лес, боже ты мой!
Наш лес! Чистый, просторный, небольшой, но бесконечный.
Небольшой потому, что с ближней стороны ограничен оврагом, над которым – заборы последнего ряда домов нашего поселка, а с дальней стороны – полем, где растет какой-то бестолковый овес; среди него посеяна вика, она перепутывает стебельки и колоски своими тонкими зелеными усиками.
Слева лес обрезан широкой просекой, на которой стоят столбы электролинии. За нею – уже другой лес, как бы не наш, хотя вход в него никому не заказан. Но мы туда почему-то не ходили, разве что специально за грибами. А гулять – нет.
Справа был большой серо-кружевной ельник, частый, только верхушки толстых елей зеленые, а внизу – путаница давно высохших, потерявших хвою веточек, как будто идешь сквозь старый, заношенный оренбургский платок; а дальше – еще правее, спуск к речке, узкой, мелкой, заросшей кувшинками, через которую перекинулись треснувшие от старости ветлы – а на том берегу уже другой, тоже чужой лес, с покинутыми деревянными пионерлагерями и каким-то странным поселочком, словно уснувшим в тридцатых годах – цветные низкие заборчики, георгины и золотые шары под окнами, на окнах кружевные ситцевые занавески и кружевные бризки, в палисадниках клумбы, обложенные кирпичом, там настурции, ноготки и бархатцы; ходят бабушки с седыми прическами, и бегают дети в просторных коротких штанишках на помочах… Почему-то даже мимо проходить было страшновато.
Но нам хватало нашего леса. Он был, хоть и мал, но бесконечен, потому что в нем была неисчислимая глубина тропинок, овражков, кочек, березовых рощиц, ручейков, поваленных стволов, полянок с земляникой, грибных местечек, зарослей орешника, соловьиных кустов над заросшим болотцем.
Там никогда не было страшно, даже ночью. Ночами – светлыми июньскими и черными августовскими – я гулял там. Мы жгли костерок с ребятами. Мы сидели и молчали с девочкой на бревне, и я осторожно клал ей руку на плечо. Мы купались в крохотной заводи маленького ручья.
А днем – выскочить из калитки, пробежать по хрустящей щебенчатой дороге, забежать за девочкой, юной, нежной, прекрасной, загорелой, в цветастом летнем платье, и, взявшись за руки, побежать в лес, через овраг и ручей, туда, где сияют подсвеченные солнцем березы. Долго бродить просто так, находя то гриб, то ягодку, а потом выйти к полю и смотреть, как далеко-далеко виднеются верхушки какого-то дальнего леса. Как это чудесно, как невыразимо прекрасно – в пятнадцать лет ходить со своей девочкой по лесу просто так, так просто гулять, понимаете?
Где мой лес?
Куда вы его девали?
Вместо леса за оврагом – высоченные заборы. Железные, глухие, с кирпичными столбами. За ними едва виднеются тяжелые безвкусные особняки, коттеджи или как их там.
Пинаю ногой первую попавшуюся калитку.
Раздается хриплый лай. Пинаю дверь еще раз. Собака лает еще громче, еще злее. Поправляю автомат на животе.
- Кто? – раздается голос.
- Хрен в пальто! – отвечаю и стреляю по калитке, по самому замку, из подствольного гранатомета.
Калитка распахивается. Охранник раскрывает рот, не зная, что сказать. Вот ему и пуля в его разинутый рот, умеющий только орать «вход запрещен». Собака убегает. Ей пулю вслед, в лопатку. Падает.
Захожу во двор. Какая гадость! Все в плитке. Стриженые газончики. Искусственный прудик с пошлыми валунами по бокам. Качели, шезлонги, даже бассейн с лесенкой и искусственно-бирюзовой водой.
Иду в дом. Дверь отворяю ногой. Хозяин, толстоватый немолодой мужик, сидит в кресле и ничего не понимает. Рядом на диване – хозяйка, фифа лет тридцати.
- Где мой лес? – спрашиваю я.
- Какой лес? – почти хором говорят они.
- Лес, чудесный лес, с ручейками и березками, с овражками и орешником, с земляникой и птичьим щебетом – что вы с ним сделали? – у меня дрожит голос, я готов заплакать. – Зачем вместо него вы устроили эту хамскую, мерзкую, бездарную дрянь? Эти камины, эти качели, эти бассейны и барбекю? – я даю очередь, не целясь, по идиотски дорогой хрустальной люстре, по мраморному камину с позолоченными часами, по бездарным картинам на стенах. – Молчите, свиньи? Ну вот вам! – я стреляю в хозяина.
Хозяйка падает на колени, пытается ползти ко мне по ковру, протягивая руки. Совсем дурочка, что ли? Она хочет меня умолить, разжалобить, выпросить пощады. А не фиг было мой лес поганить, красоточка синеглазенькая! Подыми личико. В глаза смотри. Не моргай. Оп! Получи в левый. А? Нравится? То-то.
Я свищу в два пальца.
За окнами рокочут бульдозеры. Своими тяжелыми стальными ножами-отвалами они уже сломали кирпичные столбы забора.
Я иду дальше.

Проходит полдня – и готово. Все коттеджи сломаны, хозяева застрелены и погребены под обломками кирпича и бетона. Бульдозеры в медленной слоновьей пляске кружатся на вершине этой невысокой горы, вминая ее в жидкий болотистый грунт. Вот и всё. Пустое пространство. Ни бугорка, ни воспоминания.
Приезжают грузовики. Рабочие вытаскивают дерн и деревья, кусты, пучки высокой и плотной лесной травы. К вечеру на этом месте снова шумит лес.
Я возвращаюсь домой.
Прохожу мимо дома девочки.

- Давай завтра утром пойдем в лес? – кричу я через забор.
- Давай! – весело отвечает она с крыльца.
Драгунский

этнография и антропология

ХОРОШИЙ ОТЕЦ

- Вот скажи, я ведь хороший отец? - красивый седой мужчина за соседним столиком обращается к собеседнику, мужчине тоже седому, но совсем некрасивому. И начинает рассказывать, как продал дачу, чтобы купить сыну квартиру.
- Хороший отец – это пока детям до восемнадцати, - насмешливо отвечает его товарищ. - А после восемнадцати начинаются хорошие дети. Ну или плохие, - беспощадно говорит он, - которые тянут с семидесятилетнего папаши.
- Ты правда так считаешь? - изумляется первый.
- Так все нормальные люди считают!
- А почему ты мне не сказал? - он просто по-детски изумлен.
- А ты не спрашивал, - жестоко отвечает товарищ. - Не лезь, советчик, к игрокам, и все такое…
***
Ну нет! Конечно, считать сына/дочь абсолютно самостоятельным в 18 лет - это какой-то экстремизм. Это в армию призывают с 18, а в жизни-то он полное дитя.
Говорят: «Хороший отец должен дать сыну хорошее образование».

Хорошо. 18+4=22, так?
Нет, что вы! Еще магистратура! Согласились на 24?

Оказывается, мало. «Значит, ваш ребенок с дипломом будет рассылать резюме и получать отказы? Вы же знаете, как это бывает. Надо помочь устроиться на хорошую работу».
Ладно, помогли. Ну всё?
Нет, не всё. Вот ваш ребенок работает, год-два-три, при этом каких-то блатных детишек повышают по службе, а он так и торчит на первой зарплате. Какой же вы после этого отец?
Ладно. Помогли стать замзавсектором или помзамдиром. Зарплата выросла.
Всё?
Как бы не так. Он ведь скоро женится. Говорят: «Ну откуда у молодой семьи деньги на квартиру? Надо помочь!»
Кстати, о молодой семье. Во-первых, надо проследить, чтоб не женился на голодранке с периферии. Далее, надо так отрегулировать его собственность (типа «дарственная до брака») чтобы жена при разводе не смогла претендовать.
Ну, всё?
Как это всё? А ребенок у них родится? Молодые должны, во-первых, делать свою карьеру. Например, диссертацию писать. Во-вторых, имеют же они право отдохнуть? Пару раз в неделю сходить в гости, пару раз в год съездить к морю или в горы. Да и вообще садик до пяти, а работа у них до шести или вообще ненормированная, что же, сыну или его жене работу бросать?
***
Ну и в финале: ваш сын – усталый 65-летний пенсионер с крохотной пенсией и без собственной квартиры (третья жена все-таки исхитрилась и отжучила). А вы - бодрый 90-летний мужчина с квартирой, дачей, машиной и бриллиантами жены, которые достались ей от её бабушки.
Так что давайте, папаша!
Драгунский

бочонок амонтильядо

«ПРИ ЧЕМ ТУТ ДЕТИ?»

- Почему я должен заботиться о чужих детях? - произнес мой собеседник даже с некоторой презрительной брезгливостью на лице.
Нет, разговор шел отнюдь не о том, что он женился на женщине с детьми и теперь не хочет их кормить-поить-одевать.
Разговор шел совсем о другом. О том, что ему, наконец, после стольких лет выжидания, представился случай «нанести ответный удар». Грубо говоря, отомстить человеку, который несколько лет назад его даже не то чтобы подвел - опрокинул просто. Я помню эту маленькую катастрофу; ему тогда было очень тяжко.
И вот час настал. Он может сделать так, что его врага выгонят с работы, а на другую вряд ли примут. Во всяком случае, в обозримом будущем.
- Я уже решил. Завтра дам указание, - улыбнулся он. - А послезавтра он полетит вверх тормашками.
Вспомнилось, что «месть - это блюдо, которое нужно есть холодным».
Сразу скажу, что речь не шла ни о чем особо страшном. Не о разорении или, Боже упаси, тюрьме. Просто человека выгонят с очень теплого и престижного места, и нескоро возьмут на такое же. Ну, наверное, у него возникнут трудности с ипотекой, if any. С оплатой дорогой частной школы для детей. В общем, его дети вдруг очутятся в семье с материальными проблемами.
Вот это меня, человека сентиментального, чуточку смутило.
- Но его дети-то ни в чем не виноваты! - сказал я, и объяснил, что я имею в виду.
Он возмутился и сказал вот ту самую фразу:
- Почему я должен заботиться о чужих детях?
Помолчал и добавил:
- Я читал твой роман «Дело принципа». Длинновато, прости меня, слишком вязко, но там был один важный момент. Там у тебя злой дедушка сжег бандитскую деревню - целиком. Вырезал и сжег. Внучка спрашивает: «Вместе с малыми детьми?» Дедушка отвечает: «Они сами приговорили своих детей». Вот так. Понял?
- Я понял, что это я тебя подучил? - сказал я.
- Да прекрати. Я шучу. Но если серьезно: что за манеры от своей подлости заслоняться своими же детьми? Женился на красотке, наплодил пупсиков, - мой собеседник распалялся всё сильнее, - наряжает их в красивые шмоточки, возит их на машине в дорогую школу, а я теперь не моги его с работы выгнать? Потому что его пупсикам станет не так комфортно жить? Бред какой-то!
- Ты ему просто мстишь, - сказал я.
- Да, разумеется! - ясно улыбнулся мой собеседник. - Месть является важнейшим социальным регулятором.
***
Вот оно как, выходит. Интересно.
Но я не спросил своего собеседника о главном. Не задал вопроса, который беспокоил героя знаменитой новеллы Эдгара По.
Тот, кому адресована месть, тот, который завтра полетит со своего денежного и престижного местечка вверх тормашками, а через три месяца будет отчаянно и безуспешно добывать деньги на поддержание прежнего уровня жизни, - он будет знать, за что ему такое несчастье? Он будет понимать, что это ему в ответ на предательство-вредительство двадцатилетней давности? Или будет просто клясть судьбу и искать интриганов среди сослуживцев? Еще найдет, чего доборого!
Мне кажется, что должен. Иначе это не месть, а незнамо что. Просто мелкая (ну, или крупная) гадость.
Вот вам, кстати, рассказ другого моего приятеля.
Чтоб не путаться в косвенной речи - от первого лица:
***
«Один человек увел у меня женщину. Жену, хотя мы не были повенчаны-расписаны. Но мы жили вместе уже года полтора, и все это знали, и приходили к нам в гости, и называли нас во множественном числе: пойдемте к таким-то. То есть воспринимали нас как семью.
И вот тут появился он. Мы жили скромно, а он был гораздо богаче нас. Мы были обычные, заурядные люди, а он в свои тридцать был уже весьма известен. Кроме того, он был красив, говорлив, весел, умел производить впечатление. Его к нам привел один мой друг - наверное, чтобы похвастаться своими блестящими знакомствами.
Он сразу, я это заметил, положил глаз на мою жену. Она была не то что бы очень красива, но мила, молода, изящна. Ах, дружочек, в двадцать шесть мы все такие. Но я не придал его легкому ухажерству никакого значения. Наверное, напрасно. Потом - как я выяснил потом - он стал ей звонить, добиваться встреч... Она была хорошая женщина, но слабая, наверное. Она не смогла устоять перед этим напором галантности, букетов, перед кусочком красивой жизни, который он перед нею приоткрыл. Короче говоря, он ее соблазнил, она ему поддалась, а я, когда узнал обо всем, сказал ей, что она свободна.
Она радостно убежала - так радостно, что я боялся, не закружится ли у нее голова, когда она будет бежать по улице - но через неделю, конечно же, он ее бросил, и она пришла назад. Ко мне.
- Что тебе здесь нужно? - спросил я ее в прихожей (она открыла дверь своим ключом).
- Я пришла домой, - тихо и, казалось, сухо сказала она.
- А... - сказал я. - Ты уверена, что не ошиблась дверью?
Она заплакала и попросила прощения. Сказала что-то насчет беса, который попутал. Слава богу, она не назвала «его» подлецом. Этого бы я не выдержал.
Да, я ее обнял и поцеловал, и мы даже легли в постель и, кажется, у нас что-то получилось. Но с трудом. Этот случай был, даже не знаю, как огромная дохлая жаба в очаровательном дачном пруду. Ну представь себе - такой чистенький прудик с прозрачной водой, по бокам цветочки, рядом скамеечка, кирпичная дорожка, чудный мещанский уют, сиди на скамейке с милой девушкой и шепчи ей о любви - а посредине этого пруда плавает громадная дохлая раздувшася почерневшая вонючая жаба...
Так что мы все-таки расстались. Не смогли перешагнуть.
Вот. Шли, как ты понимаешь, годы. Смеркалось. Я послеживал за этим человеком. Он красиво старел, он процветал, он женился на красавице на восемнадцать лет моложе, она родила ему ребенка, потом еще одного, вот ему уже пятьдесят, а ей всего тридцать два, красивая пара, счастливая семья...
И вот тут, как в пьесе Лермонтова «Маскарад», из-за кулис появляется плюгавый лысеющий мститель.
Я решил отомстить ему в точности тем же оружием, каким он изломал мое счастье.
У меня были свободные деньги. Не очень много, но два миллиона рублей я на это дело решил потратить. Скажу тебе заранее, что этого оказалось даже много. Мне честно вернули триста тысяч сдачи.
Я нанял людей, а они наняли актера, ее ровесника. Одели его как надо, придали нужный лоск, усадили его в «БМВ» с откидным верхом - было лето. Он познакомился с ней на какой-то тусовке, стал красиво и очень настойчиво ухаживать. Он молод и прекрасен. Муж (не такой уж молодой) в командировке, дети с няней, а у кавалера квартира-студия на Пречистенке... Потом предложил ей тайком смотаться в Лондон на сутки, потом в Испанию на пару дней, бизнес-классом, конечно!
Она тоже оказалась слабой женщиной.
Тем более что у этого парня, помимо актерских дарований, был потрясающий секс. Оглобля девять дюймов, и несомненный талант доводить женщину до полного умопомрачения.
Ты спросишь меня, откуда я знаю про его оглоблю и ее оргазмы?
Видео, дружочек!
Мне передали видео всех их уличных и ресторанных встреч, а также камерных забав - такова, собственно, и была заказанная мною услуга.
Я отобрал лучшее и поручил переслать моему, так сказать, контрагенту.

Результат превзошел все ожидания. Мало того, что они развелись. Бедняга искренне страдал. Его, такого умного, доброго, светлого, заботливого, да и престижного к тому же - пошлейшим образом предали ради молодого кобеля на «БМВ-кабриолете», да ещу вот с таким хером! Есть от чего в отчаяние прийти.
Он впал в депрессию, а потом попытался совершить роскомнадзор, так сказать. Его откачали. Но он хорошо траванулся. Так что откачивать долго пришлось.
И вот тут я пришел к нему в уютную отдельную палату клиники имени Соловьева, где он лежал, слегка одуревший от препаратов.
- Прости, что я на «ты», - сказал я и напомнил ему все обстоятельства нашего знакомства.
- И что теперь? - спросил он.
- Да ничего. Только знай, что вот всё это тебе - от меня за Танечку.
- Что «это»? - казалось, он не совсем понял.
- Вот это самое, - я достал айфон и показал ему видео.
Он заплакал.
- Ну, пока, - сказал я, встал и повернулся идти.
- Погоди, - сказал он. - Присядь. На секунду.
- Что тебе? - я сел на табурет.
- Но вот теперь, - сказал он, - теперь ты меня прощаешь?
Я почувствовал, что да. Что теперь я его прощаю. Ни капли не раскаиваюсь в том, что сделал, но прощаю совсем, окончательно.
- Да! - сказал я.
Встал и ушел.
Потом я узнал, что он выздоровел, пришел в себя и, кажется, помирился со своей изменницей-женой. «Ради детей», - как говорили общие знакомые.
А я, узнав про это, решил разыскать Танечку. Но увы. Куда-то она совсем пропала. Ну, это и хорошо. Иначе история была бы слишком завершенной...»
***
Вот такая история.
И чуточку о себе.

Однажды, кстати говоря, я не отомстил одному скверному человеку именно из этих соображений. Из соображений «бочонка амонтильядо». Просто попросить ребят набить ему морду в подъезде, не сообщая причин - казалось мне глупым и бессмысленным. Мало ли кто кому бьет морду из хулиганских побуждений, особенно в Москве 1980-х. А сообщить причины - значит, зная его характер, начинать с ним длинную серию взаимных «мстей». Я к этому тогда не был готов.
О чем сегодня искренне сожалею. Но увы.
Драгунский

Рассказ Власа Дорошевича (в моем сокращении)

ПИСАТЕЛЬНИЦА. ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ РЕДАКТОРА

- Вас желает видеть госпожа Маурина.
- Ах, черт возьми! Маурина!
Я поправил перед зеркалом галстук, прическу и вышел, вернее - вылетел в приемную.
- Ради бога, простите, что я вас заставил...
Передо мной стояла пожилая женщина, низенькая, толстая, бедно одетая.
Я смешался:
- Виноват, вы, вероятно, матушка Анны Николаевны?
Она улыбнулась грустной улыбкой.
- Нет, я сама и есть Анна Николаевна Маурина. Автор помещенных у вас рассказов.
- Но позвольте! Как же так? Я знаю Анну Николаевну!
- Та? Красивая брюнетка? Она никогда не была Анной Николаевной. Не сердитесь. Рассказы писала я. Не только для гонорара. Мне казалось, что у меня есть что сказать. Я написала три рассказа и отнесла в три редакции. Может быть, это были недурные рассказы, может быть, плохие. Они не были прочитаны. Один из рассказов был у вас. Я приходила несколько раз, мне говорили, что вы заняты. "Через неделю"! Наконец ваш секретарь передал мне рассказ с пометкой "нет". Простите меня, но вы его не читали!
- Сударыня, этого не может быть!
- Этот рассказ был потом напечатан у вас же! - ответила она. - Мне в голову пришла мысль. Рядом со мной жила девушка, гувернантка без места, очень красивая. Она сидела без средств, и я предложила ей комбинацию. Я буду писать, а она - носить мои рассказы, называясь моим именем. Портрет автора при сочинениях всегда интересует. Особенно, когда такой портрет! Роскошные черные волосы, глаза, фигура, от которых пышет молодостью и жизнью. Когда она отнесла рассказы по редакциям, все рассказы были прочитаны в три дня и приняты в печать. Это так естественно! Молодая, очень красивая женщина пишет. Интересно знать, что думает такая красивая головка! Сначала рассказы бывали не совсем удачны, и некоторые господа редакторы были так добры, что сами их переделывали. И с какой любовью! Вычеркивали, но как осторожно, с каким сожаленьем: "Мне самому жаль, но это немножко длинно, дитя мое". Она мне рассказывала все подробности своих визитов. Редакторы удивлялись: "Вы такая молоденькая, и откуда вы все это знаете?" Простите меня, ради бога! Это ваши слова. Но и другие говорили то же самое. Изумлялись ее талантливости: "Откуда у вас такие мысли?" Всякая мысль получает особую прелесть, если она родилась в хорошенькой головке! Наши дела шли великолепно. Мы зарабатывали рублей двести в месяц. Сто я отдавала ей, сто брала себе. И все шло отлично. Как вдруг... На прошлой неделе она поступила в кафешантан.
- В кафешантан?
- Да! Там ей показалось веселее, и предложили больше денег. Я умоляла ее не бросать литературы. Ведь мы были накануне славы. Еще полгода - мы стали бы зарабатывать 500-600 рублей в месяц. У меня почти готов роман. У нее бы его приняли. Я умоляла ее не губить моей литературной карьеры. Она ушла: "Там веселее!" Что мне оставалось делать! Но я надеялась, что мои труды, одобренные, печатавшиеся, дают уж мне право выступить с открытым забралом. Не гневайтесь же на меня за маленькое разочарование.
- Я, право, не знаю. Все это так странно. Такая нелитературность приема!
- Не говорите мне! Не говорите! Я уж слышала это! В одной уж редакции меня почти выгнали. "Расчет на какие-то посторонние соображения! Это не принято в литературе!" И вот я пришла к вам. Вы всегда так хорошо относились к… к моим рассказам. Вы их так хвалили. Не откажите прочитать вот эту вещицу. Я зайду через неделю.
- Помилуйте, зачем же через неделю? Через три дня рассказ будет прочитан!
- Может быть, лучше через...
- Сударыня, повторяю вам: через три дня!
Затем... Я уж не помню, что именно случилось. Но что-то было. Осложнения на Дальнем Востоке, затем неурожай во внутренних губерниях - вообще события, на которые публицисту нельзя не откликнуться. Словом, был страшным образом занят. Масса обязанностей. Отсутствие времени. При спешной, лихорадочной газетной работе. Потом рассказ, вероятно, куда-то затерялся. Я не мог его найти.
Недавно я встретил в одном новом журнале под рассказом подпись Мауриной.
Вечером я встретился с редактором.
- Кстати, а у вас Маурина пишет?
- А вы ее знаете? Правда, прелестный ребенок?
- Да?
- И премило пишет, премило. Конечно, немножечко по-дамски. Длинноты там, отступления. Приходится править, перерабатывать. Но для такого талантливого ребенка не жаль. У нас в редакции ее все любят. Прямо - войдет, словно луч солнца заиграет. Прелестная такая. Детское личико. Чудная блондинка.
- Ах, она блондинка?
- Блондинка. А что?
- Так... Ничего...

Драгунский

этнография и антропология

ПРОСТО ЖИТЬ!

Знакомая рассказала о новой подруге своей дочери:
- Четверо детей, выгнала мужа, живет и радуется. Всё у нее в порядке. Кажется, собирается родить пятого.
- Здорово, - сказал я. - А что она вообще делает в жизни, ну, кроме детей чем занята? И откуда она берет, извините, средства?
- Фу, какой ты прозаичный! - засмеялась моя знакомая. - Что она делает? Да просто живет! Живет, ясно тебе? Мы ей даже немного завидуем. Даже не немного, а сильно. Она такая какая-то... легкая, добрая, славная, вот!
- Деньги откуда? - настаивал я.
- Отчасти родители, не бедные люди, кстати... Отчасти друзья. Вот моя Настя когда к ней приходит кофе попить, обязательно принесет, например, куриных грудок и жасминного рису пакет, она любит жасминный. Ну и яблок там, апельсинов...
- Хорошо, - сказал я. - Да, конечно, четверо детей, беременная, такая ситуация сейчас. А вообще что она умеет делать? Вот например, я захочу ей помочь. Не курочкой и рисом, не тысчонку сунуть, а серьезно помочь. В смысле работы. Вопрос: что она умеет делать?
- Жить! - воскликнула моя знакомая, и лицо ее посветлело. - Жить, и всё! Неужели ты не понимаешь?

Понимаю.

Вспомнил кусочек из одного своего рассказа:
"Но она хотела просто жить. Поздно вставать, ходить по квартире в короткой майке, долго готовить крохотную кастрюльку душистого овощного супа, потом валяться на диване, потом часа три одеваться к вечернему выходу".

Нет, всё-таки не понимаю.
Ну, разве что только умом.
Драгунский

не люби, богатый, бедную

ЗИМНЯЯ СКАЗКА

Мальчик Ваня жил на четвертом этаже, и на пятом тоже – у них была двухэтажная квартира в огромном новом доме из гранита, мрамора и хрусталя, в переулке недалеко от Белорусского вокзала, на месте старой фабрики.
Но совсем рядом была старая панельная многоэтажка, и вот в ней-то как раз и жила девочка Настя. В однокомнатной квартире на первом этаже, что несколько облегчало жизнь ее мамы, потому что девочка не могла ходить. У девочки была какая-то редчайшая болезнь. Синдром Какусаки-Цукисуки, или вроде этого. Так она объясняла мальчику, смеясь. Потому что в ее положении ей ничего, кроме смеха, не оставалось. Сами смотрите – папы нет и никогда не было, у мамы грошовая зарплата и крохотная пенсия на ребенка-инвалида. Мама приходила с работы, кормила дочь, а потом выволакивала ее на коляске погулять, и оставляла во дворе на часок-другой.
Девочка была совсем некрасивая. У нее была плохо зашитая заячья губа, редкие крупные зубы, большие косо стоящие глаза. Прикрытые одеялом тонкие-претонкие ноги с навечно распухшими коленками. Зато руки, несмотря на ее четырнадцать лет, были большие и сильные, с широкими ладонями и намозоленными пальцами, потому что она сама вертела колеса своей коляски. Она была похожа на лягушку.
Мальчик влюбился в нее сразу. Дело было зимой. Он случайно проходил мимо детской площадки рядом с этой панельной многоэтажкой, и увидел, как она одна катается в своей коляске вокруг заснеженной песочницы. Он целый час ходил рядом и смотрел в ее широко и косо расставленные серые глаза.
Вечером рассказал про нее своей маме. Какая она милая, бедная, несчастная, но веселая и умная, и вообще потрясающая. Мама сказала: «Завтра отнеси ей что-нибудь вкусное» - и сама собрала корзинку фруктов, растроганно думая, какая добрая душа у ее мальчика.
Хотя на самом деле надо было тем же вечером увозить сына в другую страну и там отдавать в кадетское училище или буддийскую семинарию, потому что с каждым днем он все сильнее привязывался к этой инвалидке. И вообще ни с кем не водился, кроме нее. Вот ему уже пятнадцать лет исполнилось, потом шестнадцать – а он, придя из школы, тут же бежал к ней, вытаскивал ее гулять, и они о чем-то долго разговаривали. Это было уже похоже на легкое безумие.
Потом Настина мама умерла, а папы не было вовсе, и Ваня попросил свою маму нанять для Насти помощницу.
***
- Ну и какие у тебя планы? – однажды спросила Ванина мама, у которой уже лопалось терпение на все это смотреть.
- Обыкновенные, - сказал Ваня. – Нам исполнится восемнадцать, и мы поженимся. Только, мама, она почему-то не хочет. Может быть, стесняется? Ты с ней поговори, ладно?
- Но нельзя же насильно! – обрадовалась мама. – Я, конечно, попробую, но ей решать, она самостоятельный человек, личность! Вдруг она тебя на самом деле не любит?
- Ну и что? – Ваня пожал плечами. – Я-то ее все равно люблю. А если она не захочет, буду ее дальше уговаривать. Не сразу, так через год, пять, десять, она все-таки меня полюбит.
- Она не сможет быть твоей женой, - сказала мама.
- А почему?
- Она больна.
- Я знаю.
- Нет! – жестко сказала мама. – Ты не все знаешь. Я говорила с врачами.
- Кто тебя просил? – закричал Ваня.
- Но ты же мой сын! – крикнула она в ответ. – Я же не против! Женись хоть на лягушке, мы с папой вас обеспечим, и детей ваших, и внуков. Но я должна знать. Я всё узнала. У нее глубокий инфантилизм половых органов, – чеканила мама. – У нее матка и влагалище как у годовалого ребенка. Прости меня, что я так вслух. Она не сможет не только рожать, она не сможет быть твоей женой в самом простом смысле, понял?
- Ерунда, - сказал мальчик. – Обойдемся. Я ее люблю, и все. А потом она может выздороветь. Вдруг, понимаешь? Чудом, понимаешь?
Мама внимательно посмотрела на Ваню и улыбнулась.
Ваня растерянно взглянул на нее, на ее лицо, неожиданно ставшее сказочно добрым, ласковым и чуточку беспечным. Хотя полминуты назад она была вся красная, злая и озабоченная.
- Кто знает, - прошептала она, взяв сына за руки. – Я тоже верю в чудеса. Вдруг ты ее однажды поцелуешь, как Иван Царевич свою Царевну-Лягушку, и она превратится в волшебную красавицу.
- Перестань! – сказал он, выдернул руки и чуть не заплакал. Но потом спросил: – Точно?
- Вдруг… - легко вздохнула мама.
***
Насте исполнилось восемнадцать. Был праздник в маленькой квартире в панельной многоэтажке. Настя, Ваня, Ванина мама и Настина помощница-сиделка Клавдия Петровна. Торт со свечками и немного сухого вина.
Это была суббота.
В воскресенье Ваня, как всегда, пошел к Насте. Позвонил, предупреждая. Потом отпер дверь своим ключом. Вошел. Настя лежала в кровати. Она лежала на спине, укрывшись до подбородка, и спала. Ваня приблизился к ней. Она была совсем бледная и как будто неживая. Ему стало страшно. Он присмотрелся к ее груди. Было заметно, что она дышит. Он стал у изголовья на колени и шепотом позвал: «Настя!» Она не отозвалась. Тогда он нагнулся и первый раз в жизни прикоснулся губами к ее губам.
Настя открыла глаза, выпростала руки из-под одеяла и обняла его, и поцеловала, и вдруг спрыгнула с кровати и прижалась к нему. Она была стройная, длинноногая и прекрасная. Здоровая и сильная. Только маленький, едва заметный шрам от заячьей губы и чуть крупноватые зубы.
Они поженились.
Ванины родители купили им большую квартиру неподалеку. Ваня и Настя поступили в институт и окончили его. Потом Настя родила мальчика, а через полтора года – второго. Все шло отлично, кроме одного печального случая: Ванин папа скоропостижно скончался на горнолыжном курорте при не совсем ясных обстоятельствах. Ваня унаследовал четверть его немалого состояния.
***
Да, все шло отлично, но однажды, когда после свадьбы прошло уже двенадцать лет, тридцатилетний Ваня пришел с работы домой и увидел плачущую Настю.
- Что с тобой? – он усадил ее на диван, обнял.
- Мама умерла…
- Что?! – он вскочил с места.
- Да нет, моя.
- Твоя? – изумился Ваня и снова сел. – Она же умерла лет пятнадцать назад! Мы же к ней на могилу ходим!
- Перестань! Хватит притворяться. Мама нашлась. Вернее, я ее нашла. Но не успела повидать. Я ее не осуждаю. Она была слабая женщина. Пила, болела. Я не решалась. Мне страшно было ее увидеть. Сегодня набралась сил, позвонила. Соседи сказали, что всё, умерла.
Она снова заплакала.
- Кто-то из нас с ума сошел, - сказал Ваня.
- Не притворяйся! – крикнула она. - Что, правда не понимаешь? Так вот тебе! Я детдомовская. Ничейная. Отказная в смысле. Твоя мама Аглая Павловна меня нашла. Вернее, выбрала. Долго выбирала, наверное. Чтоб вот такая. С бывшей заячьей губой, но глазастенькая. Она меня долго готовила. Сначала уговаривала. Потом документы мне меняла. Потом все объясняла, как меня зовут, что и как, про квартиру и двор, про твои любимые книжки…
- А потом заменила? – спросил Ваня. - Прямо вот в эту ночь?
- Да. В половине пятого утра.
- Как интересно, - Ваня вытащил из кармана телефон, набрал номер. – Мама, привет, это я. Ничего, нормально. У меня к тебе один маленький вопрос. Вот скажи, в эту самую ночь, когда мы праздновали Насте восемнадцать лет… Вы ей потом сделали укол, погрузили на машину, и тю-тю?
В телефоне было молчание.
- Какое тю-тю, ты что? – возмутилась Настя, которая сидела рядом с ним на диване. – Аглая Павловна мне все объяснила! Что она была согласна! Что ей дадут деньги, переведут в самый лучший частный интернат… Пожизненное содержание! Она же сама не хотела за тебя замуж, ты же сам это своей матери говорил!
- Ясно, - кивнул Ваня и нажал отбой, кинул телефон на диван.
Через несколько секунд телефон зазвонил.
- Алло? – сказал Ваня. – Не звоните мне больше, мадам.
Телефон зазвонил снова.
- Маменька, сколько раз повторять, - сказал он даже с некоторой учтивостью. – Не звоните мне больше. Забудьте про меня. Выкиньте из головы. И ты, - он повернулся к Насте, – тоже выкинь меня из головы. Хорошо, что дети на каникулах. Передай им, что папы у них больше нет.
- Дети-то в чем виноваты? – зарыдала Настя.
- Ни в чем, - пожал плечами Ваня. – И ты ни в чем не виновата. Но я не могу тебя видеть. Хотя ты, конечно, должна была сознаться. Почему ты не созналась?
- Твоя мама сказала, что ты сумасшедший. Не сильно, слегка. Но реально тронутый. Что ты на полном серьезе веришь в чудеса и сказки. Что уродка-инвалидка от любви превращается в красивую девушку.
- Тем более, - сказал Ваня и встал, подобрал с дивана телефон. – Насчет денег я сделаю все нужные распоряжения, с тобой свяжутся, прощай.
- Ты и есть сумасшедший! – крикнула она ему вслед.
***
Он разыскал ту, настоящую Настю, через полгода.
Это был и вправду дорогой частный интернат, под Ростовом Великим. У нее был там отдельный двухкомнатный блок, личная нянечка и муж – почти слепой безногий художник, когда-то довольно известный: его совсем старую картину «Поэт, певец и клоун» недавно продали в Лондоне за полтора миллиона фунтов. Ване это рассказал директор интерната.
Ваня обрадовался, что с Настей все в порядке, но понял, что ожидал чего-то другого. Ехал, чтобы броситься в ножки, вымолить прощение, а потом забрать к себе. А так – и встречаться, собственно говоря, незачем.
Была зима. Настоящая, морозная, снежная.
Дорога шла прямо, упираясь в золотой круг садящегося солнца. Обледенелая колея сверкала зеркалом. Снег розовел на верхушках громадных елей.
В жизни не было ничего. Вообще ничего, кроме этой зимы, этого снега, этого темнеющего неба, этого колкого ветра.