Category: еда

Category was added automatically. Read all entries about "еда".

Драгунский

Денис Драгунский. Как они нас любят!

Как сильно они нас любят!

Один человек сильно разочаровался в своем друге. Решил, что это не друг вовсе, а настоящий негодяй и последняя сволочь. И что с ним надо окончательно порвать. Не общаться и не встречаться. Никогда! Ни разу! Поэтому он сначала долго звонил ему домой, потом на работу, выяснил, что он в командировке довольно далеко и надолго, и поэтому он взял билет на самолет, а потом долго искал гостиницу, где он остановился, потом часов шесть ждал его у дверей номера, а когда тот появился – сухо произнес: «Ты сволочь и негодяй! Понял?»
И гордо вышел прочь.
Что сие означает?
Сие означает, что данный персонаж просто жить не мог без своего друга. Был к нему ужасно привязан.
Хотя, казалось бы: не хочешь общаться – не общайся. Сам не звони, а на звонки отвечай торопливо и сухо. Но нет! Обожаемый объект не отпускает. Хочется все время быть рядом, все время обозначать свое небезразличие.
Такое бывает и в политике.
Взять, например, партию «Союз Правых Сил».
Вряд ли кого-нибудь еще так поливают. Особенно усердствуют в поливе именно те, кто считает себя людьми образованными, социально успешными, демократически настроенными, что особенно важно. Свободолюбцами и искателями истины.
Ну, казалось бы – есть какая-то там партия. Были какие-то мальчики в штанишках. Когда-то, где-то, как-то отметились на пегом политическом горизонте России. Какие-то там реформы. Реформишки. Реформулечки. Ерунда, одним словом. Проехали.
Но нет. Куда там. Ехать еще долго. Конца не видно.
Кто разрушил великую державу? СПС. Кто виноват, что мужики пьют, а бабы не рожают? Кто сдуру попер в Госдуму? СПС. Кто опять осрамился, облажался, спотыкнулся, сглупил, сморозил, сбрендил, шмякнулся, так что брызги в стороны летят? СПС. У кого нет никаких шансов ни на что? У СПС.
И вот так -7х24.
Любят. Жить не могут без.

Драгунский

не стану рассказывать, что там было дальше

СУББОТНИЙ СЕМЕЙНЫЙ ОБЕД

- У меня созрела идея насчет обеда! – сказал Даня Никитин своей молодой жене Варе.
Они поженились ровно неделю назад, и доедали разные вкусные вещи, которые остались от свадьбы: им нагрузили шесть огромных пакетов с коробочками разных калибров, в которых чего только не было: и салаты, и мясные нарезки, и рыбные, и сыр, и утка фаршированная, и лососина на шпажках, и куриный шашлык, и даже хлеб, и отдельно – два кило недоеденного торта. Он был очень сытный, потому что жирный и приторный, но не очень вкусный.

Но вчера вечером кончился и он.
Утром попили «кофе с таком», то есть кофе без ничего.
К двум часам у обоих слегка подвело животы.
- Что ж ты молчишь? – спросил Даня.
- Предвкушаю, сказала Варя.
- Значит, так, Даня даже зажмурился. – Субботний обед! Наш первый настоящий семейный обед! Сначала салат. Мы тут совсем обожрались всяким жирным и вредным, значит, салат будет самый простой. Руккола с пармезаном. Много-много рукколы и немножко тонко нарезанного сыра. Годится?
- Еще бы! – сказала Варя и облизнулась.
- Далее суп, – сказал Даня. – Суп я бы съел тоже легкий. Минестроне. А? С маленьким кусочком багета. Или даже можно без багета, – он похлопал себя по животу. – Не фиг набивать брюхо. Хочу быть красивым и стройным. Вот как ты! – и он нежно погладил Варю по ее втянутому животику.
- Спасибо, – сказала она.
- Значит, руккола с пармезаном, и минестроне, сказал он. – Но как-то слишком постно получается! Что мы, на диету сели, а? Что у нас, анорексия? Нет уж! И вообще, зачем это кругом Италия? Руккола-хренуккола! Так что на второе я предлагаю простой, чудесный вкусный русский… – тут он щелкнул пальцами, – бефстроганов! С картофельным пюре! С настоящим пюре, с молоком или со сливками… Идет?
- Еще бы! – облизнулась Варя. – Вот это обед! Слушай, а что мне надеть?
- Да какая разница! Ты такая красивая, надевай, что хочешь, и все равно будешь лучше всех! Я ж не зря на тебе женился!
- Спасибо, еще раз сказала Варя. – Ладно, я пошла в душ!
Голая и прекрасная, она вылезла из-под одеяла и убежала.
- Это еще не все! – сказал Даня, когда она вернулась и стала одеваться. – А на сладкое, я думаю, нужен горячий, только что испеченный абрикосовый пирог. Сейчас как раз сезон абрикосов. Пирог со свежими абрикосами, а? Ну и клюквенный морс на запивку.
- Класс! – сказала Варя.
Она уже совсем оделась – короткое светлое платье и босоножки на каблуках – и вертелась перед зеркалом, примеряя длинные бусы со стеклянными пластинками разных цветов и размеров.
- Идет? – спросила она.
- Супер! – Даня поднял большие пальцы.
- А куда мы пойдем? – спросила Варя. – Ты, кстати, тоже вставай.
- В смысле?
- Обедать мы куда пойдем?
- То есть?
- Погоди. Ты меня приглашаешь в ресторан?
- А… сказал он. – Нет, я не в том смысле.
- А в каком ты смысле? – не поняла Варя.
- Я в смысле что иди на кухню и готовь обед. Вот так, как я сказал.
- А? – спросила она, но на всякий случай добавила: – Шутка?
- Какие шутки? – Даня поднял брови. – Жена должна готовить обед. Обед мужу. Ну и всей семье, когда дети будут. Тебе что, мама с бабушкой не объясняли?
- Чего-чего? – сощурилась Варя.
Она отступила на полшага и очень пристально на него посмотрела.
- Тихо, тихо, тихо! – взмахнул он рукой, увидев, что она сейчас то ли разрыдается, то ли даст ему по башке дареной бутылкой марочного коньяка, которая опасно стояла на столе рядом с ней. – Тихо-тихо, спокойно. А хочешь, я сам все сготовлю?
Варя помолчала полминуты, переваривая всю эту информацию, но потом обрадовалась:
- Конечно, хочу! А ты умеешь?
- Еще как! – сказал Даня. – Но тогда ты сходишь за продуктами.
- Хорошо! – сказала она, чуть подумав. – Давай список и деньги.
- Список сейчас напишу, – Даня встал с постели, стал искать бумагу и карандаш, – а деньги потом.
- В смысле?
- С деньгами пока облом, сказал он. Пятьсот рублей осталось на карте.
- Молодец! – хмыкнула Варя.
- А у тебя что, своей карты нет? – ответно хмыкнул Даня.
- То есть я должна покупать на свои?
- В нормальных семьях бывает общий бюджет, – строго сказал Даня. – Уж на общую еду, так это точно. А не хочешь, не надо. Хочешь все отдельно? Ладно. Тогда купи на свои, а я потом отдам половину.
- Потом – это когда?
- Мне тут должны перевести кой-какую сумму. Буквально на днях.
- Кой-какую это сколько? – поинтересовалась Варя.
- Привет тебе! – возмутился Даня. – Ты свои деньги зажимаешь, а я чтобы тебе отчет давал?
Варя помолчала, повернулась и вышла из комнаты, очень громко стукнув дверью.
***
Не стану рассказывать, что там было дальше
Но Чехов написал бы:
«Этим стуком и завершился медовый месяц».
Драгунский

кофе, коньяк, конфеты и пристальный взгляд

ХОРОШИХ СЦЕНАРИЕВ НЕТ

Катя шла по коридору и вдруг налетела на Сергея Аполлоновича. То есть на самом деле это он налетел на нее – вышел из-за угла нахмуренный, прижимая айфон к уху.
- Совесть у тебя есть? – говорил он своему собеседнику. – Третий час тебе звоню, ты в недоступе, не знаю, что думать, нет, ты скажи, совесть у тебя есть, я тебя спрашиваю?.. Господи! Ну сколько можно! Купи себе второй аккумулятор, как его там, «пауэр бэнк», вот. Я уже сколько раз говорил… Ладно. Все. Пока.
Сергей Аполлонович был генеральный продюсер компании «Карамель», а Катя работала редактором. Точнее, помощником редактора.
***
- Именно Аполлонович! – повторил он свое редкостное отчество в тот единственный раз, когда она предстала перед его светлыми очами, и они пожали друг другу руки. – Но не Аполлинарьевич! – и засмеялся.
Катя тоже засмеялась, хотя не поняла шутки. Потом ей объяснили – Сергей Аполлинарьевич – это знаменитый советский режиссер Герасимов, именем которого назвали ВГИК. Но Катя училась не во ВГИКе, а совсем в другом месте, а сюда пришла, потому что мечтала стать сценаристкой. Она уже раза три проходила курсы и онлайн-мастерские. Она даже успела написать две сценарных заявки.
***
- Извините, - сказала Катя, влетев в плечо Сергея Аполлоновича.
- Да, да, - сказал он и сощурился, глядя на экран своего айфона.
Катя обогнула его и пошла дальше.
- Постойте, - вдруг сказал он. Она остановилась, обернулась. – Простите, я забыл…
- Сергей Аполлонович, я Воробьева Екатерина, первая редакция. У Валентины Сергеевны.
- Да, да. Екатерина… а по отчеству?
- Просто Катя.
Ну ведь и в самом деле. Ему полтинник с хвостиком – два года назад отмечали – а ей двадцать семь.
- Катя! – сказал он. – Выручайте. Не в службу, а в дружбу. Вызовите мне такси, если нетрудно. Моя машина с обеда в ремонте. Говорят, есть такой, как это, сервис, да? «Яндекс-такси», кажется…
Он протянул ей свой айфон.
- Вот тут где-то, наверное, должно быть. У всех есть. Должно же быть и у меня?

Катя посмотрела все приложения.
- Нет, Сергей Аполлонович, у вас нет такого. Но можно скачать. Это быстро. Это минут пять займет. И нужен номер вашего мобильного, для верификации. Они вам на него пришлют смску с паролем, мы пароль вобьем, и всё.
- Господи, - раздраженно сказал он. – А говорят «цифровая цивилизация», «цифровая цивилизация»! Тьфу! Чем больше удобства, тем всё наоборот.
***
Катя поняла, что судьба сама идет к ней в руки.
Да, она написала две заявки, но еще никому их не показывала. Ей было стыдно отдать их редакторам. Она представила себе, как ее коллеги будут разбирать и обсмеивать ее текст – точно так же, как она разбирала и обсмеивала тексты начинающих сценаристов. А тут – генеральный продюсер. Все в его руках. Он человек со вкусом и опытом. Ее заявки – хорошие, достойные, не хуже других. Лучше других! Кроме того, она сама – очень красивая. «Да, да, и не надо ханжества!» - сказала Катя сама себе.
Поэтому она просто, по-товарищески предложила, что довезет Сергея Аполлоновича до дому. На своей машине.
Зашла в свой отдел, накинула плащ и не забыла положить в сумочку обе заявки.
***
Ехали долго, стояли в пробках, очень интересно разговаривали. Про кино в том числе, и даже про сценарии. Сергей Аполлонович привычно говорил, что со сценариями беда, что хороших сценариев нет, и непонятно, откуда их брать. Катя соглашалась.
Приехали.
- Вот тут, - сказал он. – Всё. Большое спасибо. Увидимся.
Он стал шарить по дверце, искать ручку.
- Лучше бы вы спросили «сколько с меня»! – дерзко сказала Катя.
- А? – он резко повернулся к ней.
- Простите, Сергей Аполлонович, - вздохнула она, и голос ее дрогнул; казалось, она сейчас заплачет. – Вы как-то очень обидно сказали…
- Это вы меня простите, - сказал он и неожиданно нежно погладил ее по руке. – Совсем я уже перестал мышей ловить. Зайдем ко мне, Катя. Если у вас есть время, конечно. Выпьем чаю, или кофе. Съедим по конфетке.
***
Квартира у Сергея Аполлоновича была ой-ой-ой. Хотя дом снаружи вроде ничего особенного. А там одна гостиная метров сорок. Отделка стен – дворцовый класс. Катя училась сначала на инженера-строителя, потом на дизайнера, так что сразу видела, что почем. Мебель явно штучная, под заказ. Диваны – настоящая кожа. Картины современных художников. Катя не знала, каких, но ясно было, что дорогие. И еще две старинные картинки в лепных рамках, со специальными лампочками-подсветками сверху.
Катя сидела в кресле, а Сергей Аполлонович возился в смежной комнате – наверное, там была кухня-столовая. Зажужжала кофе-машинка. Через три минуты он принес кофе. Поставил на низкий стол конфеты. Разлил коньяк в красивые бокалы, и вдруг сказал:
- Ох, я и забыл! Вы же за рулем!
- Ничего, - сказала Катя и отхлебнула коньяк.
- Вы уже большая, решайте сами, – улыбнулся он. – На ваш страх и риск!
- На мой собственный! – ответно улыбнулась она и выпила еще. Для храбрости.

Закусила какой-то дорогущей иностранной конфетой. Принялась за кофе.
Сергей Аполлонович не очень настойчиво, скорее просто светски, но все же расспрашивал ее о работе, что ей нравится, что не очень. Она потихоньку стала выруливать к главной теме разговора – к ее собственным сценариям. Вернее, к заявкам. Но для начала попросила разрешения пересесть на диван.
Сергей Аполлонович сказал что-то вроде «будьте как дома» и посмотрел на нее пристально и ласково, оглядел всю, просто с головы до ног. Она скинула туфли и забралась на диван с ногами. Заметила, что он всё смотрит на ее ноги, а они у нее были очень красивые - и голени, и лодыжки, и стопы, и пальцы. Придвинула к себе сумочку, достала оттуда прозрачный файл с заявками и сказала:
- Вы говорили, что у вас нет хороших сценариев…
- Какая вы милая! – сказал он. – Нет, честное слово!
Не вставая со своего кресла, он каким-то очень добрым, домашним жестом протянул к ней обе руки, словно бы желая ее обнять. Она чуть-чуть потянулась к нему
Но тут вдали щелкнул замок и хлопнула входная дверь.
***
Катя быстро спустила ноги на пол, нашарила туфельки.
- Ничего страшного, - сказал Сергей Аполлонович. – Это мой водитель.
Приоткрылась матовая стеклянная дверь, и водитель – это был парень лет тридцати – всунул голову в комнату.
- Здрасьте! – сказал он Кате и обратился к Сергею Аполлоновичу. – Машина будет завтра к двенадцати, не раньше. Хотя обещали сегодня к ночи сделать. А что я могу?
- Чепуха, - махнул рукой Сергей Аполлонович.
Водитель прикрыл дверь и исчез.
Катя хотела было сказать: «Я вас завтра отвезу на работу», но решила, что это будет чересчур. Буря и натиск. Можно напугать человека. Поэтому она снова забралась на диван с ногами и стала этак кругами подбираться к сюжету своего будущего сценария.
Сергей Аполлонович слушал внимательно, кивал.
А Катя краем уха слышала, как водитель вошел в столовую, смежную с гостиной. Дверь была закрыта, но все равно было слышно было, как он наливает в чайник воду, включает его. Гремит тарелками. Что-то ищет в шкафах. Как чайник начинает зудеть и булькать. Щелкнул, выключился. Струя кипятка полилась в чашку.
Катя излагала сюжет, но эта возня на кухне ее просто бесила. Не в силах больше терпеть, она спросила:

- Что он там делает?
- Наверное, чай пьет, - сказал Сергей Аполлонович.
- Он еще долго будет пить чай? – спросила Катя.
- А что такое?
- Он нам не помешает? – это было уже признание полной готовности, это было приглашение.
- Мне – ни капельки, - сказал Сергей Аполлонович. - А вот вы, простите меня…
- Что?

- А вот вы можете помешать… - она вздрогнула, а он продолжал: - Нашему с ним тихому домашнему ужину. А вашу дружескую помощь я очень ценю, и надеюсь, и верю, что мы с вами и впредь…
На слове «впредь» он поднялся с кресла.
Поднялась и она с дивана, надела туфли, сунула файл с заявками обратно в сумочку и засмеялась своим фантазиям получасовой давности.
***
В прихожей он подал ей плащ и проводил до лифта.
Слегка обнял за плечи, поцеловал в щеку и сказал:
- И на прощанье: в сценаристы вам пока еще рано. В сценаристы серьезного кино, я имею в виду, вы же об этом мечтаете, так? Рано, рано! – засмеялся он. – Потому что вы пока еще просто потрясающе, просто изумительно ненаблюдательны.
Драгунский

рыцарский роман

ТЕПЕРЬ УЖЕ НЕВАЖНО

Евгений Сергеевич вдруг узнал, что о нем прошел слух как о порядочном человеке. Хотя на самом деле он был, конечно, сволочью. Но не каким-то особым подлецом и гадом, чтоб людей жрал заживо и без соли. Нет, конечно. Он был обыкновенной руководящей сволочью среднего звена, которые встречаются и в администрациях разного рода, и в бизнесе, и в искусстве, и, конечно, в науке – где он и подвизался. Несколько сломанных научных судеб, десятки зарубленных проектов, сотни шлагбаумов на пути молодых карьер, а уж срезанных зарплат и заваленных диссертаций – вообще без счету. Евгений Сергеевич всё это о себе прекрасно знал, и тем забавнее было ему услышать от своей секретарши Марго Степановны, что вот, дескать, какая-то полуиностранная дама – русская, но живет на Западе – в каком-то бурном споре назвала его не только блестящим специалистом, но и глубоко порядочным, благородным человеком. Настоящим рыцарем.
- Кто это, Маргоша? – спросил он, поморщившись.
- Смешная фамилия, - ответила та. – Что-то про уши. Забыла.
Марго Степановне было уже шестьдесят два года, но Евгений Сергеевич не гнал ее на пенсию, потому что она знала всё-всё-всё. И всех-всех-всех.
- Алоиз подкрался незаметно… – хмыкнул он. – Ничего! У меня та же петрушка. Полминуты не мог вспомнить, как отчество у Павлодарского.
- Перестань! – она взмахнула рукой. – Сейчас. Что-то такое… То ли Лопоухова, то ли Вислоухина.
- Хе! И на лице вселенская скорбь, как у бассета, который конфету клянчит? И ноги такие же?
- Какие? – рассеянно спросила Марго Степановна, не отрывая глаз от компьютера и продолжая щелкать мышью.
- Как у бассета, - объяснил он.
- Нет! – сказала она, подняв на него глаза в тонких очках на толстом носу. – Совсем нет. Очень даже из себя ой.
- Угу, - кивнул Евгений Сергеевич, прошел в свой кабинет, сел за стол, открыл почту, и вдруг вспомнил.
***
Он вспомнил, как лет десять или чуть больше назад он, недавно назначенный главным редактором главного профильного журнала, выходил после конференции на теплую и нарядную июньскую улицу. Выходил из гостиницы – организаторы сняли конференц-зал аж в «Мариотте» на Тверской.
Уже на крыльце, в маленьком портике, мощеном рубленой гранитной плиткой, к нему вдруг подошла незнакомая молодая женщина. Не просто подошла, а заступила ему дорогу.
- Здравствуйте, Евгений Сергеевич! – то ли очень вежливо, то ли наоборот, слишком просто сказала она.
Он не смог сразу понять, что это – робость или напор. Поэтому буркнул:
- Добрый день. Чем могу?
- Я вас поздравляю, вы ведь теперь наш главный редактор! – сказала она, улыбаясь крупным чуть подкрашенным ртом, полным белых матово блестящих зубов. – А я когда-то ходила к вам на лекции. И на семинаре вы мне пятерку поставили.
- Очень приятно. Простите, позабыл. С кем имею честь?
- Лена Востроухова. Я теперь соискательница у Анциферова.
- Остроухова? – переспросил Евгений Сергеевич.
- Во! – сказала она. – Во!строухова. «Держи ухо востро!».
- Серьезное начало! – совершенно серьезно сказал он, внутренне усмехнулся и быстро оглядел ее с головы до ног.
Она была очень хороша. Большеглазая, с красивым носом, высокими бровями. Крупная, коротко стриженая. Волосы черные-черные – наверное, крашеная. Потому что совсем белотелая – был теплый июнь, и она была в недлинном темно-фиолетовом платье без рукавов, но в непременных колготках и лаковых туфлях. Размер, наверное, тридцать девятый, но ведь и рост метр семьдесят пять, самое маленькое. Ноги были сильные, стройные, круглые и тоже матово блестящие, прямо как зубы. Евгений Сергеевич внутренне поежился: какая ловкая. Одета безупречно формально, но выглядит до неприличия соблазнительно.
- Я хотела с вами поговорить, - сказала она.
- Я вас слушаю, - вздохнул он.
- Вы к метро?
- Я к метро.
Она рассказала, что занимается Швецией. Конкретно – политическими партиями. Пересказала свою диссертацию. Видно было, что интересуется, и вообще неглупая и, наверное, прилежная. Говорит складно. Наверное, и пишет неплохо. Тем временем дошли до Пушкинской.
- Ну, успехов, - сказал он.
Они остановились у самой лестницы, которая вела вниз.
- Евгений Сергеевич, - сказала она, глядя ему прямо в глаза. – Возьмите меня в соавторы. Пожалуйста! Я хорошо работаю. Правда. Вы не пожалеете!
И она чуть шевельнула пальцем, как будто желая прикоснуться к пуговице его пиджака, но тут же отдернула руку, сжала кулак и опустила взгляд.
***
Вот тут он все понял.
Он понял, что это Анциферов копает.
В прошлом году Евгений Сергеевич зарубил членкорство Грибоварову, над которым Анциферов уже пять лет держит руки домиком. И вот теперь такая изощренная месть. Вернее, месть простая и эффективная. «Мы не будем интриговать, чтоб тебя уволили, не будем рубить твоих аспирантов-докторантов, это мелко и глупо! – Евгений Сергеевич словно бы залез в голову Анциферова и слышал его мысли. – Ты трахнешь мою соискательницу за публикацию статьи в своем журнале. Даже не трахнешь, а просто полезешь обнимать-целовать. Этого хватит. А мы тебя выполощем в дерьме на всю страну, и на зарубеж тоже. Смотри, какая девочка! Ну, вперед! Пиль!»
- Хорошо, - сказал Евгений Сергеевич. – Давайте отбросим всю странность ситуации и рассмотрим дело по существу. Вы специалист по шведской политике, а я – по итальянской, испанской и отчасти греческой. По средиземноморской. Так? Так. Вы по своим интересам, можно сказать, северянка, а я – южанин. «О, Север есть Север, а Юг есть Юг, и вместе им не сойтись». Вот такой, извините, Киплинг.
- Но вы же вели семинары по общим проблемам политологии! – она не отставала.
- Нет, нет, нет, – он оперся рукой о парапет подземного перехода. – Что я могу об этом написать?
- Я уже всё написала, - сказала она.
- Господи! – он отнял руку от полированного гранита, отряхнул ладонь. Получилось демонстративно брезгливо. – Вы что? Чтоб я подписал чужую работу? И напечатал ее в своем журнале? Вам что, к защите срочно нужна публикация?
Она молча кивнула.
- Хорошо, – сказал он. – Покажите мне вашу статью. Я подумаю. Пришлите на мой мейл, - и протянул ей визитку.
- Я лучше ее привезу в бумаге, - сказала она, глядя ему в глаза. – Домой. Можно?
- Отчего ж нельзя? – сказал он.
***
Ему было даже весело.
За минуту до ее прихода он приспособил свой айфон на книжной полке и включил видеозапись.
Она была одета все в том же убийственном стиле: так строго, что ни к чему не придерешься, но любой мужик с ума бы сошел.
Евгений Сергеевич поставил на журнальный столик кофе и конфеты.
Она протянула ему распечатанную статью.
- Я прямо сразу прочитаю, - сказал он.
Она сидела на стуле и чинно пила кофе маленькими глоточками. От конфет отказалась. У нее был потрясающе красивый рот. Шея, впрочем, тоже. Руки вообще обалдеть; ах эти бы руки да сплелись у меня за спиною…
- Ну, что ж! – сказал Евгений Сергеевич, переворачивая последнюю, двенадцатую страницу. – Что тут скажешь… Если не трудно, подайте мне ручку, вон, видите, на столе.
Она встала, прошла к столу. Он полюбовался ее фигурой сзади. Взял у нее авторучку, написал на первой странице: «Алла Николаевна! В ред.подг.! Для № 4». Поставил дату и расписался.
- Держите, - сказал он. – Берем. Но выйдет не раньше октября. Отвезите в редакцию, отдайте Артемьевой Алле. Кофе допили? Нет? Давайте, доглатывайте. Конфетку на дорожку, а? У меня еще масса дел, простите, я бы с удовольствием с вами побеседовал, но увы.
Он встал со стула.
- Спасибо, – она протянула ему руку.
- «Ковид, ковид, всё пред тобой трепещет!» - продекламировал он. – Мы еще долго все будем жутко нерукопожатные. Спасибо, говорите? Да не за что. Вам спасибо! Нам нужны хорошие статьи.  Мы рады новому автору. Успехов!
Он покосился в айфон, который стоял ну прямо напоказ на полке.
Кажется, она ничего не заметила.

Он сохранил видео на Яндекс-диске и представил себе рожу Анциферова. Хотел ему послать ссылочку, но решил погодить.
В октябре, когда вышел журнал, Лена Востроухова позвонила и сказала, что хочет прийти и поблагодарить его.
-  Букет принесете? – фыркнул он. – Или коньяк? Не валяйте дурака.
Потом она пригласила его на защиту.
Он, разумеется, не пришел.
***
- Вот ведь дура! – засмеялся Евгений Сергеевич, сидя за столом в своем кабинете.
Захотел позвонить Анциферову, сказать: «Давай вместе посмеемся!» но вспомнил, что тот умер два года назад. Да если был бы жив, то не вспомнил бы, наверное. А Грибоваров так и не прошел в членкоры, и это, по большому счету, правильно.
***
Еще через год он встретил ее в Швеции, в Упсале. Опять на конференции.

- О! – сказал он. – «Ухо востро!» Госпожа Востроухова, если я не ошибаюсь?
- Востроухова-Линдеман, - сказала она.
- Вышли замуж в Швецию?
- Как видите, Евгений Сергеевич.
- Ну и как жизнь? – они присели за столик; разговор шел на кофе-брейке.
- Нормально, - сказала она. – Муж программист. Двое детей. Я доцент на кафедре политической теории.
- Прекрасно, - Евгений Сергеевич прижал руку к сердцу. – Как я за вас рад! Мне тогда так понравилась ваша статья!
- Правда? – обрадовалась она.
- Не совсем, – вдруг усмехнулся он. – Находясь за границей, позволю себе быть честным. Статья неплохая, публикабельная, но я взял ее не поэтому. Вы же знаете, почему.
- Почему? – спросила она.
- Потому что эта вражина Анциферов решил через вас меня спровоцировать. На харассмент, или как это. Чтоб потом меня вывалять в дерьме перед всем миром. Впрочем, Анциферов, царствие небесное, имел право мне мстить. Я ему в свое время сильно жизнь попортил. Но вы, такая умная и красивая… Зачем вы на это согласились?
- Я думала, что вы благородный рыцарь, – сказала она после некоторой паузы. – А вы оказались какой-то странный параноик. Господи, как печально. Но теперь уже неважно. Я все равно вас не разлюблю, вы не думайте.
- Что? – воскликнул Евгений Сергеевич и вскочил со стула, опрокинув картонный стаканчик кофе со сливками; все полилось по столу прямо на нее; она отодвинула свои прекрасные ноги, и бежевая струйка потекла на пол.
- Да так, ничего, – сказала Лена Востроухова-Линдеман, подняв на него свои черные глаза и показывая матово-белые зубы. – Знайте же, мой дорогой, что я полюбила вас еще на третьем курсе, и люблю до сих пор.
- Какая же ты дура! – закричал он.
Закричал так громко, что проходивший мимо уборщик-пакистанец вздрогнул и обернулся, увидел пролитый кофе, подбежал к ним и стал вытирать лужу экологической веревочной шваброй.
Драгунский

тайны творчества, тайны любви

РЕЖИССЕР И ДЕВУШКА

Недавно разговаривал со своим приятелем – вполне состоявшимся драматургом, хотя пик его успеха уже прошел.
Я вспомнил о своем театральном опыте.

Я рассказал ему, что когда-то давно тоже писал пьесы, и как моей пьесой заинтересовался один прекрасный и довольно известный режиссер (когда я назвал его фамилию, мой приятель воскликнул: «Ого!»). Режиссер сказал, что ему нравится. Сказал, что это по-настоящему интересно. И он сказал, что будет это ставить! Я был на седьмом небе. С режиссером мы жили по соседству, и он стал заходить ко мне в гости, и я к нему тоже, мы говорили о всяком-разном, но преимущественно о театре, о моей пьесе. Жена режиссера говорила мне с некоторым удивлением: «Слушай, с ума сойти, он всегда бегает от авторов, – а с тобой вдруг такая любовь, наверное, ты на самом деле что-то классное написал?» Я просто млел и таял от этих разговоров.
Но дело кончилось ничем. Или ничем не кончилось, как правильно сказать? Он стал исчезать. Даже не исчезать, а как-то так: «Жуткая суета, старик, давай мы позже вернемся к этой теме, сейчас мне чуточку не до того, ты прости…». Так все и ушло, растаяло. Потом, через много лет, я все-таки у него спросил:
- Ты же говорил, что хочешь ставить мою пьесу? Ты ведь правду говорил?
- Конечно, правду, - сказал он и улыбнулся. – Зачем мне было врать? Ты же не член ЦК партии, не секретарь Союза писателей, чтоб говорить «да, да, конечно», а потом как-то увиливать. Я правда хотел ее поставить.
- Ну и что тебе помешало? Или – кто?
- Я хотел, - сказал он. – Я правда хотел. Даже в голове крутил, как буду ставить… А потом расхотел.
- Как?
- Да так как-то. Хотел-хотел, и вдруг расхотел. У тебя что, никогда так не было?
Я что-то пробормотал в ответ, вроде «ну да, наверное».
На том мы и расстались.
***
Я сказал своему приятелю, что все это в высшей степени странно.
Он, однако, возразил:
Представь себе, - сказал он, - Представь себе меня вот в том примерно возрасте, когда ты писал пьесы – то есть лет в тридцать с небольшим. Я тогда еще был инженером в своем «почтовом ящике». Представь себе, как я знакомлюсь с прекрасной девушкой. Мы впервые встречаемся в гостях у общих знакомых, между нами пробегает некая искра, я ее иду провожать, мы долго стоим у ее подъезда, я беру ее телефон, звоню назавтра, через пару дней мы идем в кино, потом в кафе, в театр, вот мы уже целуемся, и вот наконец она зовет меня к себе домой. Я знаю, что она живет с мамой, и вот сегодня мама уехала к сестре в Ленинград. Я покупаю букет, вино и торт, я принимаю душ, надеваю лучшую рубашку – и вот я у нее. Уже в прихожей я ее целую, вдыхаю чудесный запах только что вымытой головы, наглаженной блузки и тонких духов, у меня кружится голова, я хочу ее схватить и потащить туда, где какой-нибудь диван или хотя бы ковер… Но я же интеллигентный человек. Она, оторвавшись от поцелуя, вся уже румяная, ведет меня в комнату. Уютная квартира, в гостиной на столе чайник, вазочка конфет, красивые чашки: скромно, но изящно. Дверь в смежную комнату приоткрыта. Там виднеется край кровати. Ну просто как в кино. Она ставит букет в вазу, торт и вино на стол, мы садимся, я открываю бутылку, мы пьем, закусываем тортом, весело болтаем, бесстыдно глядя друг на друга, как бы в предвкушении того, что вот-вот должно произойти, и вдруг она говорит:
- Ого. Уже одиннадцать без четверти. Тебе, наверное, пора?
- Что? – меня как будто по башке ударили.
- Мне завтра вставать в полседьмого… И тебе, наверное, тоже?
Поднимается со стула и ждет, когда я двинусь к выходу.
Повторяю: я интеллигентный человек. Я вообще никогда не настаивал на сексе. Ни напором, ни уговорами, ни водкой, ни тем более силой. Да – да. Нет – нет. Прочее же от лукавого, как сказано в Писании.
Поцеловал ей ручку, она поцеловала меня в щечку, и я ушел.

Разумеется, я ей больше ни разу не звонил. Но через много-много лет я случайно ее встретил и все-таки спросил:
- Помнишь наш последний вечер?
- Когда… А что там было? – она явно не помнила.
Но я напомнил.
- А… - сказала она и улыбнулась. – Да, да. Да, конечно!
- Но только скажи, почему?
- Как-то так вышло, - сказала она. – Просто расхотела. Честное слово, я очень хотела, когда тебя позвала, я вся обмечталась. Все приготовила. Новенькая простынка, батистовые наволочки, смешно. А потом вдруг расхотела. Сама не знаю, почему.
***

«Так что режиссеры, - мой приятель поднял палец, - это создания хрупкие, нежные и своенравные, как девушки в поисках любви. А девушки - капризны и требовательны, как режиссеры в поисках пьесы. Понимание этого факта, - наставительно завершил он, - есть залог успеха как на театре, так и у девушек».
Драгунский

причина и цель

ХУДОЖНИК И ЕГО РАБЫНЯ

- Один греческий художник, - рассказывал молодой сценарист Голубцов своему лучшему другу, айтишнику Ерохину, - один знаменитый древний художник, его звали Апеллес, слышал?
- Допустим, - неопределенно сказал Ерохин. – А дальше что?
- Этот Апеллес хотел изобразить умирающего человека. Чтоб максимально натурально. И для этого прибил своего раба гвоздями к бревнам. Ждал, покуда он совсем уже почти издохнет, а когда началась агония, сел рядом и стал зарисовывать его лицо в предсмертной муке.
- Эк! – сказал Ерохин.
- Ну не мерзавец? Подонок, правда?
- Допустим.
- Попадись он в руки правозащитникам! – воскликнул Голубцов. – Его бы с говном съели.
Но мир создан не для правозащитников. И вообще не для тех, кто льет слезы по страданиям бедных, жалких и бесправных. Мы все равно помним Апеллеса, а эту историю забыли.
- И что? – спросил Ерохин.
- Понимаешь, мне нужен такой момент, – сказал Голубцов. – Эпизод, типа. Женщина. Несчастная. Одинокая. Бедная в смысле денег ноль. Возможно, приезжая. Снимает койку в общаге, например.
- Но хоть красивая? – заинтересовался Ерохин. – И молодая?
- Не обязательно чтобы очень. Но не уродина, конечно. И не старуха. Максимум тридцать.
- Ну и?
- И вдруг встречает мужчину. Красивого, доброго, в общем и целом обеспеченного. Он влюбляется. Они начинают жить вместе. У него на квартире. Она тоже влюбляется в ответ. Он делает ей предложение. Она согласна, она счастлива, она уже видит свое прекрасное будущее, и вдруг…
- Триппер? – спросил Ерохин, гоготнув.
- Ты что, дурак? – возмутился Голубцов. – И вдруг, внезапно, просто с бухты-барахты, он говорит ей: «всё!». Извини, я раздумал, я изменил свое решение, кончен бал, погасли свечи, собирай чемоданчик, пока-привет.
- И что? – удивился Ерохин.
- Вот я хочу узнать, что это будет. Увидеть ее лицо. Отчаяние, разочарование, злобу, слезы, даже сам не знаю, что там будет. Мне это нужно.
- Эксперимент! – сказал Ерохин и поднял палец.
- А она по морде не даст? – спросил Голубцов. – Ногтями не вцепится?
- Риск! – сказал Ерохин. – Без риска никак.
***
Дня через три, недалеко от метро, по дороге к дому, Голубцов увидел девушку-промоутера. Она раздавала флаеры на подушки со скидкой пятьдесят процентов, если возьмешь две. То есть вторая подушка бесплатно.
Все было, как он задумал. Она была усталая, с немытыми волосами, но с красивым лицом – тонкий нос, большие серые глаза, чуть обветренные губы с трещинкой. Руки без маникюра. Зовут Люба. Из Костромской области. Двадцать девять лет. Живет в общежитии, в комнате еще три подруги. Обещали взять в «Магнолию» кассиршей, но надо подождать.
Она с ним легко разговорилась, потому что он был симпатичный и простой, то есть умел себя так подать. Позвал ее перекусить в «Пироговую» в доме по соседству – в том доме, где он жил, то есть снимал квартиру.

Она жевала пирог с курицей, стараясь не торопиться. Она не выказывала никакого кокетства или смущения, не краснела, не хихикала в кулак на все его намеки и анекдоты, и очень легко согласилась пойти к нему домой. Он даже испугался, что она проституцией занимается в свободное время, но потом увидел, что это не так. Она не просила у него денег, наутро она вымыла посуду, погладила ему две рубашки и собралась идти, а он вдруг предложил ей остаться.
- В смысле? – спросила она. – А как работа? Пятьсот рубликов в день. Не валяется.
- Ой, не смеши меня, - сказал он. – Сообразим. Проживем!
Вот тут, на это «проживем», она покраснела и опустила голову, а он ее нежно обнял за плечи, и она подняла к нему лицо, и они поцеловались уже совсем по-другому, не как вчера ночью, а ласково и нежно.
Прошел месяц, потом еще один. Дома всё сияло. Вкусный завтрак, обед из трех блюд, горячий ужин. Прекрасный секс. И кстати, она оказалась вовсе не дура. С ней было о чем поговорить. Она окончила пединститут у себя в Костроме, исторический факультет, а в Москву подалась, потому что работы нет и заработка тоже.
***
Ровно через три месяца, день в день, Голубцов, уже накупивший ей разных одежек и одеколонов, уже пять раз намекавший на скорую свадьбу, уже возивший ее в Питер показать старику-отцу, вице-адмиралу в отставке – ровно через три месяца Голубцов рано утром сказал ей:
- Люба! Есть разговор.
Сказал громко, на всю квартиру. Потому что она как раз варила кофе на кухне, а он натягивал домашние брюки.
Он решил, что этот ужасный для нее разговор должен быть на кухне. Во время завтрака. Чтоб, значит, ничто не предвещало.
- Ага! – крикнула она. – Иди, уже кофе булькает!
Он вошел, и она сняла с плиты кофеварку, разлила кофе по чашкам.
На тарелках лежал омлет, посыпанный укропом.
Он уселся, отхватил вилкой кусок воздушного омлета, положил в рот, отпил кофе. Она смотрела на него влюбленными глазами и улыбалась.
Прекрасный момент!
- Есть разговор, - он нарочно старалася говорить равнодушно и сухо. – Довольно важный.
- У меня тоже, - весело ответила она.
- Да? Давай, я тебя слушаю.
Он неожиданно для себя обрадовался.
Он вдруг понял, что ему уже не хочется играть тот, три месяца назад задуманный эпизод. Может быть, в самом деле лучше обождать? Посмотреть, что дальше будет?
- Давай лучше ты. Ты же первый начал! – засмеялась Люба.
- Ladies first, - хмыкнул он.
- Ладно, - сказала она. – Как бы это покороче… В общем, всё.
- Что «всё»? – он поморщился. – В каком смысле?
- В смысле что я раздумала. Не хочу дальше с тобой жить.
- Что?! – он поперхнулся и облился кофе.
- Ты очень хороший, - сказала она, подавая ему салфетку. - Красивый и добрый. Ты мне столько всего надарил. Ты мне почти что предложение сделал, с папой своим познакомил. Но все равно. Это не важно. Я изменила решение. Я уже собрала чемодан, пока ты спал.
- Почему?! – заорал он, смяв салфетку в комок и запустив в нее. – Ты что?!
- Сама не знаю, - вздохнула Люба. – Все хорошо, а что-то не то. Объяснить не могу. Да и не надо. Я все решила. Кончен бал, погасли свечи.
Она стала спокойно есть омлет и пить кофе маленькими глоточками.
Голубцов чуть не заплакал. У него заполыхали щеки. Отчаяние и злоба охватили его. Сейчас ему казалось, что он верно и преданно любил ее всю жизнь, а она подло его кинула.
- Но почему? – сипло спросил он.
- Не почему, а зачем, - сказала она. – Я сценаристка. Мне нужен такой эпизод.
***
Голубцов был уверен, что это Ерохин все подстроил. Он его уж так и этак пытал, но Ерохин отпирался.
Тогда Голубцов напрочь с ним поссорился и уехал к отцу в Питер, а там, говорят, устроился диджеем в какой-то модный клуб.
Драгунский

перечитывая классику

РЕШЕНИЕ

Дмитрий Дмитриевич и Анна Сергеевна, сидя на диване в полутемном номере «Славянского Базара», опять говорили о том, как избавить себя от необходимости прятаться, обманывать, жить в разных городах, не видеться подолгу. Как освободиться от этих невыносимых пут?
- Как? Как? - спрашивал он, хватая себя за голову. - Как?
И казалось, что еще немного - и решение будет найдено.
***
Следующим вечером Гуров опять был в гостинице у Анны Сергеевны. Часа через два он позвал коридорного и приказал подать ужин в номер. Коридорный побежал в ресторан за карточкой меню. Гуров сказал, что намерен как следует подкрепиться, и уже предвкушал пожарскую котлету или стерлядку, но Анна Сергеевна вдруг закапризничала:
- Я хочу только чаю с булкой. А ты езжай. Езжай, тебе надо развеяться.
Он велел коридорному принести чаю, поцеловал ее, вышел, внизу в гардеробе надел шубу и поехал в Докторский клуб.
Сел за стол, огляделся. Трое знакомых адвокатов играли в карты в углу зала, больше никого не было. Подошел официант, самый старый и почтенный, который прислуживал самым видным гостям. Гуров с удовольствием отметил это. Заказал водку и селянку на сковороде. Пододвинул к себе лежавшую на столе газету. Он прочитывал по три газеты в день, хотя говорил, что не читает московских газет из принципа.
Погрузившись в статью известного публициста, он краем глаза все же заметил, что в зал вошел молодой человек с небольшими бакенами, очень высокий, сутулый; он при каждом шаге покачивал головой и, казалось, постоянно кланялся. В петлице у него был какой-то ученый значок, в руке – объемистый саквояж.
- Позвольте-с? – обратился он к Гурову.
Странное дело, в зале четыре из шести столов были свободны. Однако Гуров ответил:
- Извольте.
Молодой человек осторожно поставил саквояж на пол, уселся и спросил:
- Хороша ли здесь осетрина? Давненько я ее не пробовал.
- По-всякому бывает, - рассеянно ответил Гуров. – Мой совет, возьмите венский шницель. Или вот селянку.
- Я позабыл представиться, - сказал молодой человек. – Фон Дидериц.
- Гуров, - коротко поклонился Гуров и только тут сообразил, кто это.
Фон Дидериц смотрел на него, улыбаясь.
- Анна Сергеевна нынче в Москве, в «Славянском Базаре», - сказал он. – Я это знаю наверное. Не надо объяснений.
Гуров молча смотрел в газету. Подошел официант. Фон Дидериц заказал полбутылки сотерна и профитроли, хотя минуту назад нацеливался на большой русский ужин. Официант удалился.
- Она вам, небось, говорила, что точно не знает, где я служу? – продолжал фон Дидериц. – Лжет. Она отчего-то стыдится моей службы. А я отнюдь не стыжусь. Я служу, как бы это выразиться, в ведомстве его превосходительства господина Зволянского, Сергея Эрастовича.
Гуров едва не вздрогнул и взглянул на фон Дидерица исподлобья. Зволянский был директором Департамента полиции.
- Напрасно-с! – усмехнулся фон Дидериц, уловив его настороженность. – Мы не едим маленьких детей. Мы служим обществу, в конечном итоге. Сыск, охрана, паспорта, пожарная служба… Странная женщина Анна Сергеевна. Имея мужа, который служит у Зволянского, она делает какие-то тайны. Впрочем, она права. Самое надежное место прятать краденое – это в квартире у сыщика. Да-с, она дважды права. Поскольку я, как благородный человек, не стал бы устраивать полицейскую слежку за собственной супругой. Она сама виновата. Вернее, не она, а моя кузина Нина Павловна. Приехала к нам погостить из Екатеринбурга, и коротко сошлась с Анной Сергеевной, со своей belle, так сказать, soeur. Та рассказала ей много лишнего, а там женщины поссорились, и моя родственница в слезах нажаловалась мне. Да-с, в слезах, потому что у Анны Сергеевны тяжелый характер, она способна оскорбить. Мою кузину она обозвала кокоткой, например. За то, что та ей призналась в своей связи с вице-губернатором. Впрочем, мне тоже не поздоровилось. Оказывается, меня Анна Сергеевна за глаза называет лакеем.
- Все это чрезвычайно занятно, - сказал Гуров. – Но что вы хотите от меня?
- Ничего-с! – воскликнул фон Дидериц. - Всего лишь сказать вам, что я этого далее терпеть не намерен-с!
- Желаете вызвать меня на дуэль?
- Отнюдь! – принесли сотерн и профитроли, и Дидериц с наслаждением и жадностью, как пьют пиво в жаркий день, опустошил бокал сладкого вина и закинул в рот маленькое круглое пирожное. – Отнюдь… - он вдруг погрустнел и сказал: - Можете более не скрываться, господин Гуров. Я подаю на развод, вину принимаю на себя, так что желаю вам и Анне Сергеевне совершенного счастья. Собственно, я за этим вас и разыскал. Чтобы сообщить, так сказать.
Он налил себе еще, опрокинув бутылку в бокал:
- Je bois pour l'amour! Кстати, господин Гуров, кузина Ниночка рассказала, как Анна Сергеевна отзывалась о вас. «Я, - говорит, - не знаю, где он служит, и что он такое, но он московский болтун-либерал». Да, и самое главное. Собачка скучает без хозяйки!
Фон Дидериц нагнулся, раскрыл саквояж и через стол передал Гурову маленького пушистого шпица.
Гуров растерянно принял его в руки, потом поставил на стол. Шпиц понюхал его селянку и фыркнул – наверное, ему было горячо.
- Прощайте, - сказал фон Дидериц, пригнулся к Гурову и прошептал: - И не бойтесь полиции и жандармов. Только они, то есть мы, своими ружьями и тюрьмами защищаем вас, болтунов-либералов, от ярости народной…
Повернулся и поспешно вышел.
**
Взглянув на часы, Гуров решил, что не будет беспокоить Анну Сергеевну в такой поздний час, а отвезет шпица к себе домой.
Его жена, высокая, с темными бровями, прямая и важная, вошла к нему в кабинет, где он сидел, баюкая на коленях шпица.
Она спросила, откуда это. Гуров объяснил, что подобрал собачку у крыльца. Она, как видно, хозяйская, ухоженная, а на улице снег и мороз.
- А если хозяева не найдутся, пускай живет у нас, - сказал он. - Смотри, какой милый…
Он поднял шпица к груди и щекой прижался к его пушистой шерстке.
- Димитрий! – засмеялась жена. – Тебе совсем не идет роль дамы с собачкой!
Драгунский

этнография и антропология

СНИМУ КОМНАТУ

Когда я был молод, совсем не богат, но очень легкомыслен, я, бывало, видел на столбах и водосточных трубах объявления: «Девушка снимет комнату, студентка, не курит, аккуратная» - и тут же вихрь самых соблазнительных мыслей начинал роиться в моей тогда еще кудрявой голове…

Одна моя знакомая сказала в ответ на эти воспоминания:
- Сейчас есть весьма популярный жанр объявлений: «возьму пожить студентку или молодую женщину, если понравится - возможны отношения».

Тут я вспомнил историю своего приятеля.
1975 год. Он журналист, недавний выпускник МГУ, устроился на очень хорошее место с очень хорошей зарплатой. Решил начать самостоятельную жизнь, не век же с родителями!

Увидел объявление: «Студентка сдает комнату». Позвонил, приехал. Однокомнатная квартира. Комната удобная, большая, двадцать метров. И кухня тоже метров восемь. Он спрашивает: «То есть вы сдаете квартиру?» «Нет, комнату». «А где же вы сами будете жить, спать?» «На кухне!»
На кухне стояла узенькая тахта и даже подобие крохотного письменного стола.
Ну, хорошо.
Девушка была тихая, скромная, худенькая. Неприметная, в общем. Очень вежливая. Она ему даже понравилась.

Уж не знаю, закрутился ли в его голове рой каких-то мыслей, но в ближайшую субботу он пошел по магазинам, накупил продуктов на неделю, а чего-то и на месяц. От масла, мяса, сыра и колбасы до пельменей, макарон и круп. Даже бутылку водки и пару бутылок вина. Набил холодильник, что-то расставил в кухонном буфете. И сказал хозяйке, что едет с ночевкой к родителям.

В воскресенье вечером возвращается - батюшки светы! В кухне шум и гам, на тахте и табуретах тесно сидят человек десять ребят и девчонок лет восемнадцати, по виду первый курс, хозяйкины друзья-приятели – и пируют! То есть едят. То есть жрут его припасы! И вино пьют, и водку тоже. «Ну я же интеллигентный человек, - вздыхал он потом. - Не мог же я скандал устроить! Прошел в комнату и спать лег».
Наутро видит - сожрали и выпили всё. Подчистую, как саранча. Говорит ей:
- Ну не ай-ай-ай? Это же, извините, мои продукты! В крайнем случае, если уж невмоготу, взяли бы немножко...
А она:
- Ой, а я думала это вы для всех купили...
Для кого для всех? Ничего не понятно. Он спрашивает:
- Ладно, допустим. А что ж вы меня тогда не позвали? Раз уж решили, что для всех? Вот я пришел, пригласили бы меня к столу. Может, я голодный с дороги?
- Ой, нам было неудобно, - говорит девушка.
- Что неудобно?
- Ну вы же старше…
И смотрит миленькими такими серенькими глазками.
Драгунский

только раз бывают в жизни встречи

ДИЗАЙН, ЖЕНА И ДРУГ ДЕТСТВА

Дюша и Ласик – то есть Николай Павлович Вардюшин и Дмитрий Сергеевич Ласкарев – сидели в ресторане. Ресторан был очень хороший, дорогой и известный. Салфетки корабликами стояли на тарелках. Большие бокалы на тоненьких ножках.
Зашли они туда случайно. Они и встретились совсем случайно, на улице, Вардюшин не торопясь шел к машине, припаркованной неподалеку, и буквально налетел на Ласкарева. Тот сказал:
- Дюша! Ты ли это? – и протянул ему руку.
- Простите? – сказал Вардюшин, отступив на полшага.
- Дюша, ты что? Я же Ласик!
Вардюшин узнал, заулыбался, пожал руку. Они даже обнялись.
Они с Ласкаревым, то есть с Ласиком, очень дружили в школе, просто не разлей вода, и даже на первом-втором курсе встречались, но дальше как-то разошлись. Нет, не ссорились, а как-то так. Сначала встречались, болтали, пили, гуляли по Москве чуть ли не раз в неделю, а созванивались вообще каждый день. Потом раз в месяц, потом еще реже, еще реже. Кажется, они не виделись уже лет тридцать, не меньше.
- Почти треть века! – воскликнул Ласик. – Ведь это ж охереть можно, старичок!
- Можно, - согласился Дюша. – Можно, но не нужно! – и засмеялся.
- Слушай, давай посидим, раз уж встретились, - сказал Ласкарев. – Время есть?
- Время, время, время… - сказал Дюша, глядя на экран  телефона. – Что там у нас со временем…
Он решил, что лучше отделаться сразу. А то он попросит визитку или телефон и станет названивать. Встретились, посидели-поболтали, и всё.
- Давай, - сказал он. – Куда пойдем?
- Да хоть в «Муму»! – обрадовался Ласик.
- Нет уж, извини!
- Ты что, в «Пушкин» хочешь? – и Ласик оглядел Дюшу с головы до ног.
Было лето, на Дюше был легкий светлый костюм, отличные ботинки, он был стрижен, очкаст по моде, и вообще выглядел отлично, хотя лицом был скорее старообразен, чем моложав: много морщин, складка поперек лба, дряблые щеки. Но зато подтянутый, никакого живота. А Ласик был в заношенных синих джинсах, клетчатой рубашке и куртке с оттопыренными карманами; смуглый, с бородкой и усиками.
- «Пушкин» не «Пушкин», а вот тут недалеко есть одно милое место. Прекрасная рыба, и там очень хороший сомелье, ну то есть хорошо подбирают вино к рыбе, - необидно объяснил он.
- Я уже давно не выпиваю, - сказал Ласик. - А там не дорого?
- Перестань! – Дюша потрепал его по плечу. – Я тебя приглашаю.
***
- Рыбу вы сколько готовите? - Ласик пролистал меню и поднял глаза на официанта.
- Двадцать минут, или полчаса.
- Ого! А у вас есть кофе без кофеина?
- Да.
- Вот большое латте мне, - сказал Ласик. – Без кофеина. Всё.
- Ну и мне тогда тоже! – сказал Дюша. – Из солидарности. Но с кофеином, и двойной эспрессо.
Официант ушел.
Зал ресторана был совсем пустой. Они сидели в удобном закутке – стол, с одной стороны диван, с другой – кресло, а по бокам тяжелые портьеры. Идеально для приватного разговора серьезных людей.
- Ну, что ты, как ты, расскажи! – спросил Ласик.
Дюша вздохнул и покровительственно улыбнулся.
Он всё понял про Ласика, как следует рассмотрев его одежду и приглядевшись к его манерам. Беден. Неудачлив. Добр, отчасти даже романтичен. Вон сколько он навспоминал, пока они шли от Поварской по Малому Ржевскому, а там повернули в Хлебный. Наверное, у него ничего в жизни нет, кроме этих, так сказать, мемуаров. Но хороший человек. И гордый, конечно. Латте заказал, чтоб самому за себя заплатить. Может, он и за мой эспрессо заплатит? Если ему так будет приятно – пускай! Типа это он меня угощает. Ну и ладно. Что ж ему, дурачку, рассказать-то?
-  Что ж тебе рассказать-то? – вздохнул Дюша. – Работа-забота. Вот развелся год назад.
- Жить-то есть где? – сочувственно спросил Ласик. – Алименты, небось? Денег-то хватает?
Дюша горделиво хмыкнул.
- Хватает, спасибо. Не буду тебя грузить подробностями. Скажу коротко. Так сказать, в картинках. Мне сейчас пятьдесят один. Полгода назад я развелся. А сейчас у меня новая дизайнерская квартира на Остоженке, и молодая жена. Вот примерно так.
- Класс, - вздохнул Ласик. – Успех и красота. А жена кто? Небось, студентка-аспирантка? Или уже это, кандидатка наук? – он подмигнул.
- Она работает в модельном бизнесе, - сказал Дюша.
- Класс, - повторил Ласик. – Я правда рад тебя видеть, Дюша. Очень рад.
Принесли кофе.
- Слушай, а дача у тебя есть? – спросил он.
- Дачу я бывшей жене оставил, - сказал Дюша. – Но вот сейчас что-то себе присматриваю.
- Ну его на хер, Дюшенька, - вдруг негромко сказал Ласик, дождавшись, когда уйдет официант. – Послушай меня. У тебя Шенген есть? Или паспорт испанский или израильский? С собой? Бросай на хер свою молодую квартиру и дизайнерскую жену, и буром! Вот прямо сейчас в Шарик. Чтоб вечером тебя не было.
- Ты о чем? – Дюша смотрел на Ласика удивленно и надменно.
- Я все сказал, - Ласик вертел в пальцах дешевую черную зажигалку. – Заплати за мое кофе. Мне пора.
- Ты вообще понимаешь, с кем ты говоришь? – брезгливо поморщился Дюша. – Это что? Шантаж? Угрозы? Кто тебя подослал? Да ты соображаешь, кто я? Да у меня на юбилее половина правительства была! Я сейчас же звоню замминистра внутренних дел, по личному мобильному!
Он засунул руку в правый карман пиджака, вытащил телефон.
Ласик схватил его левой рукой за запястье; телефон выпал. Правой рукой он прижал зажигалку к ладони Дюши. Тот почувствовал укол, но не успел почувствовать боль. Медленно откинулся назад. Ласик усадил его поудобнее. Как будто дремлет человек, расслабляется.
Потом он подобрал телефон, сунул в карман, громко сказал бывшему Дюше: «Я сейчас приду!» - и вышел в сортир.
***
В кабинке он мочился, обтряхивался и обтирался мягчайшей туалетной бумагой, и горестно думал: «Я же рисковал. Ведь же друг детства! Я же не забыл, как он благородно уступил мне Ленку Карасеву. Даже песенку спел: «а если случится, что он влюблен, а я на его пути, уйду с дороги» и все такое. Блядь. Детство золотое. Я же, сука, головой рисковал, мне же его заказали! Я его спасти хочу, а он понты кидает: жена модель, квартира дизайн, юбилей с министрами! Дешевка. Давить таких надо».
Ласкарев спустил воду и убедился, что сток хороший, сильный. Дождался, пока бачок наберется снова. Отлепил усы и бородку, бросил в унитаз, спустил воду еще раз. Вухх – и там! Отлично. Прислушался – никого. Вытащил из-за пазухи тонкую синюю робу с надписью «Мосводоканал», накинул поверх куртки. Зашел в служебную дверь, прошел мимо кухни и вышел во двор.
***
Телефон покойного Дюши он честно отдал шефу, за что получил крепкое рукопожатие и бутылку дорогущего французского коньяка. Шеф лично достал из сейфа.
- Большое спасибо, но я не пью, - сказал Ласкарев.
- Ну, передаришь, - сказал шеф.
Драгунский

позавчера и послезавтра

ДЕРЖИСЬ!

Папа мальчика последние два месяца лечился в санатории, у него была какая-то неприятная, но совсем не опасная болезнь. Мама не сказала, как эта болезнь называется. «Я же тебя знаю! – сказала она сыну. – Побежишь в библиотеку, схватишь Медицинскую энциклопедию, и начнешь сам у себя искать разные симптомы. Не надо! Борис Андреевич и Григорий Лазаревич сказали: да, неприятно, но не опасно. Видишь, папа не в госпитале, а в санатории!»
Борис Андреевич был начальник всей военной медицины, а Григорий Лазаревич – академик, лауреат Ленинской премии.
Поэтому мама уехала на две недели в Сочи.
Мальчик сразу пригласил к себе, в пустую квартиру, одну хорошую девочку, с их курса. Прямо на следующий день после маминого отъезда.
А потом сам съездил к ней в гости.
Девочка встретила его около метро и повела по длинным тропинкам между пятиэтажными домами. Была ранняя осень.
Они были на втором курсе. Познакомились весной, летом разъехались, но вот встретились снова и, как сказала девочка, «что-то вспыхнуло, правда?» «Правда», - сказал мальчик.
Они шли мимо крашеных низких железных заборчиков. На газонах цвели мелкие хризантемы, анютины глазки и львиные зевы. «Уютно! - сказал мальчик. – В смысле цветочков». Девочка нагнулась и оторвала один цветок львиного зева. Нажала на щёчки цветка, он раскрылся, мальчик сунул туда мизинец, и девочка как будто укусила его нежной оранжевой пастью. Они оба заулыбались.
Когда они подошли к ее подъезду, она вдруг остановилась и сказала:
- Давай не пойдем ко мне.
- Ты что? – удивился мальчик.
- У тебя дома так красиво. А у нас все очень просто. Я стесняюсь.
Да, у мальчика была квартира пять комнат на Смоленской набережной. То есть не у мальчика, конечно, а у папы с мамой. Лифтер в подъезде.
- Подумаешь! – засмеялся мальчик. – Я с двух лет по гарнизонам. Когда я родился, отец был майор. Мы в таких бараках жили, ты что! Мама топила печку дровами! А отец дрова колол! Меня мыли в корыте. Воду в колонке набирали. И грели в ведре на печке.
- Мало ли что раньше, - сказала девочка. – Давай не пойдем, а?
- Нет, пойдем! – сказал мальчик и взял ее за руку. – Какой этаж?
Он подумал, что девочка боится. Потому что у него в квартире они только целовались, и всё. Она шептала: «Я боюсь. Давай не сейчас». Ну, хорошо. А сейчас он понял, что она позвала его к себе, потому что сначала всё решила, а потом вдруг снова забоялась.
- Четвертый этаж, - сказала она. – Без лифта.
Он всё не так понял.
У нее дома были мама и папа, а на столе ждал обед. Вкусный борщ и курица с жареной картошкой. Девочкин папа был в черном костюме и белой рубашке с галстуком, даже странно.
- Здравствуйте, молодой человек! – он говорил громко, развязно, но вместе с тем чуточку робко, взглядывая сбоку на мальчика, как будто ища на его лице какие-то знаки и сигналы. – Мыть руки, и за стол! Настоящий студент всегда голоден, верно? Вот вам к борщу черный хлеб свежайший, сало тончайшее, соль крупная, так называемая «рыбацкая», как в лучших русских ресторанах Парижа, Лондона и Жмеринки, а вот чеснок! А вот чеснок не предлагаю… Особенно когда рядом красивая девушка!
Мальчик понял, что тут намеки на поцелуи, и вежливо похихикал.
- А вот курочка жареная, - продолжал девочкин папа, когда доели борщ. – Делим по-старинному, девчонкам крылышки, мальчишкам ножки. Моя девчонка, - он мимолетом поцеловал свою жену, то есть девочкину маму, - очень любит погрызть крылышко, а ваша? – он захохотал. – Молчите? Не знаете? Пока не знаете? Ничего. Дело недалекого будущего. Курицу-то класть?
- Да, спасибо, - сказал мальчик.
- А может, под это дело стопочку? – протянул руку к буфету. – Водочки? Или коньячку предпочтете? Буквально тридцать грамм, а?
- Нет! – сказала девочкина мама. – Детям? Ни-ни.
- Какие же они дети? Ну, наша-то еще дитя, а вот тут передо мной сидит уже вполне готовый молодой мужчина. А, молодой человек?
- Спасибо большое, я не пью.
- Какой положительный молодой человек, повезло нашей дочурке!
Потом девочкин папа показывал мальчику свою коллекцию марок, свою библиотечку русской поэзии в маленьких таких книжечках, свое собрание песен Высоцкого в редком авторском исполнении, «в кухонном исполнении, вы понимаете?» - и не сводил с мальчика глаз, кивая и улыбаясь на каждый его кивок и улыбку.
«Квартира, конечно, не ай-ай-ай, - думал мальчик, тайком рассматривая обои, паркет и расшатанные оконные ручки. – Не Горького, девять. Ну и что? Всё нормально, удобно и интеллигентно. Книжек много. Что за комплексы?»
***

Через день мальчику позвонили из санатория. То есть его маме. Спросили Антонину Михайловну. Он сказал, что ее нет, будет через десять дней. Тогда ему сказали, что сегодня утром умер его папа.
- Ведь же говорили, что это не опасно для жизни! – удивился мальчик. – Ведь Борис Андреевич обещал! И Григорий Лазаревич.
- Приносим свои соболезнования, - сказала женщина, которая звонила. – Это ваш отец?
- Да.
- По поводу скоропостижной смерти вашего отца, генерал-полковника Ломакина Геннадия Валерьевича, - сказала женщина. – Это было от другой болезни. Внезапная сосудистая катастрофа. Тромбоэмболия легочной артерии.
- Я сейчас маме дозвонюсь, - сказал мальчик.
- Обязательно! – сказала женщина. – Держитесь, молодой человек. Главное, держитесь.
Мальчик стал звонить маме в Сочи, в дом отдыха. Это было еще до всяких мобильников, но дом отдыха был для руководящего состава, и он легко дозвонился.
- Сегодня уже рейсов нет, - сказала мама. - Я завтра с утра буду. Позвони Власовым в Краснодар, и Сергачеву в Алма-Ату. Номера в книжке, она лежит у телефона, вот где ты сидишь. Видишь? Позвони сразу. И вообще держись.
Мальчик позвонил Власовым и Сергачеву.
Потом набрал номер девочки и сказал, что у него папа умер. Только что. В санатории, но скоропостижно.
- Давай я к тебе приеду, хочешь? – сказала она.
- Лучше я к тебе, - сказал он. – У тебя мама с папой дома? Да? Вот и хорошо.
Как раз была суббота.
Она опять встречала его у метро. Шли, держась за руки.
Ее папа опять был в черном костюме. Он сильно обнял мальчика, погладил его по спине и прошептал: «Держись, дружище!». Девочкина мама тоже обняла его и поцеловала. Они долго пили чай и молчали. Когда стало совсем поздно, девочкина мама сказала, чтоб он оставался ночевать.
У них была трехкомнатная квартира. Две смежные – гостиная и родительская спальня, и одна изолированная – девочкина. Ему постелили в гостиной, на диване.
***

Он долго ворочался и все время хотел горевать о своем отце, вспоминать его, плакать о нем, но думал почему-то о девочкином папе в черном костюме. Наверное, у него просто нет другой приличной одежды. Другое у него, наверное, старые брюки и ковбойка. Ну или тренировочные. И вот он приоделся, встретить дочкиного кавалера. Смешно и жалко. Позавчера девочка рассказывала, что мама его любит, но не очень уважает. Потому что ему уже пятьдесят два, а он просто служащий в своем министерстве. Абсолютно рядовой. Даже не старший специалист, не говоря уже о завотделом. Все молодые, которые на работу пришли гораздо позже него, давно его обскакали.
Мальчик вспомнил, как девочкин папа заискивал перед ним – позавчера. Подкладывал куски, улыбался, в глаза заглядывал, шутил. Смешно и противно. А сейчас, вот в этот вечер – вдруг вспомнил мальчик – он изменился. Как-то даже выпрямился. Говорил ласково, глядел заботливо, но как старший на младшего – то есть как надо. Но ведь еще позавчера почти что кланялся. Еще смешнее.
Мальчик услышал шаги в коридоре.
Открылась дверь и тихонько вошла девочка. Он повернул голову к ней. Она приложила палец к губам. Присела на край его дивана. Она была в короткой ночной рубашке. Погладила его по лицу, пальцами по векам и щекам.
- Я думала, ты плачешь, - прошептала она.
- Нет, - сказал он. – Держусь.
- Я тебе очень сочувствую, - сказала она тихонько. – Я бы, наверное, ревела, как из ведра. Ты молодец, что так держишься.
- Спасибо, - сказал мальчик и поцеловал ей руку.
Она через голову сняла ночную рубашку.
- Какая ты красивая, - выдохнул он.
- Подвинься, - сказала она. – Я лягу рядышком.
- Ты что? – он пальцем показал на стену, за которой была спальня ее родителей.
- Не услышат, не бойся, - она шепотом засмеялась. – Или давай пойдем ко мне. Там уж точно никто не услышит, - и взяла его за руку, потянула с кровати.
Вот тут он первый раз заплакал. Как из ведра.
Она погладила его по голове, по плечам, попыталась обнять, но он вывернулся, лег лицом в подушку. Она поцеловала его в затылок, подхватила свою рубашку и ушла.
***

Утром завтракали, как ни в чем не бывало. Потом мальчик собрался уходить. Объяснил, что мама должна прилететь, он точно не знает, когда, но она сказала – утром. А сейчас уже половина десятого.
- Передайте Антонине Михайловне наши самые глубокие соболезнования, - сказал девочкин папа. Он был в синем тренировочном костюме.
- А откуда вы знаете, как ее зовут? – вдруг спросил мальчик.
- Ну как откуда? – улыбнулся девочкин папа. – Ленка сказала.
Он потрепал девочку по затылку.
- Спасибо, передам, - мальчик кивнул и отпил чаю из чашки.
- И пожалуйста, через Лену сообщите, когда похороны. Мы обязательно придем.
Мальчик допил чай, поставил чашку на блюдце и вдруг спросил:
- А зачем?
- Ну как зачем? – слегка удивился девочкин папа. – Как положено. Разделить ваше горе, отдать последний, так сказать, поклон вашему отцу…
- Кому положено? – мальчик встал. – Спасибо за ужин, завтрак и ночлег, спасибо за сочувствие, но какое вы имеете отношение?
- Ну, как какое? – спокойно ответил девочкин папа. – Вы же, так сказать, Леночкин мальчик… Не чужие, так сказать!
- Ничей я не мальчик, – сказал мальчик и вышел вон.
- Постой! – закричала девочка, когда он уже шел вниз по лестнице. – Стой, кому сказано!!! Куртку забыл!
Мальчик остановился.
В куртке были ключи и кошелек.

- Спасибо, - сказал мальчик.
***

Они вышли из дверей подъезда. Прошагали молча минуты три. Потом она остановилась и спросила:
- Значит, ты меня бросил?
- У нас ничего не было, - сказал он.
- Неважно. Все равно, скажи – бросил?
- Да, - сказал он. – Извини.
- Да пожалуйста, - сказала она. – Ты правильно меня бросил. Не надо со мной дело иметь. Этот мой папа, он на самом деле мой отчим. Мамин муж. Он меня это самое. В четырнадцать лет. Мама не знает. Или притворяется. Но неважно. Зачем тебе такая семейка? – она скривила губы. – Всё, привет.
Повернулась и пошла назад, не убыстряя шаг.
«Врет или правду говорит? – думал мальчик, шагая к метро. – И зачем говорит? Чтоб мне еще хуже стало? Или наоборот, чтоб я не огорчался? Неважно, неважно, неважно. Главное – держаться. Держаться!»